Левая политика. Россия, Украина, Новороссия

Распределение ответов на вопрос: «Выберите, пожалуйста, не более 3-х наиболее подходящих Вашим взглядам претензий к нынешним государственным руководителям Украины»

Таблица 2. Распределение ответов на вопрос: «Вы хотите добиться (укажите, пожалуйста, не более трёх вариантов ответа, первоочередные цели)»
ПРЕДЛОЖЕННАЯ ФОРМУЛИРОВКА	ЧАСТОТА ВЫБОРА	% от общего числа данных ответов
Наказание виновных в применении насилия к мирным гражданам	42	17,8
Прекращения прозападного курса во внешней политике страны	35	14,8
Воссоединения Востока Украины с Россией	34	14,4
Нормализации экономической и политической обстановки в стране	33	13,9
Политическая самостоятельность Востока Украины	33	13,9
Нормализации отношений Украины с Россией	24	10,1
Федерализации Украины	20	8,4
Сохранение единства Украины, но при условии смены политического курса, проведении демократических выборов	2	0,8
Возвращения законно избранного президента Украины	0
Другое	14{2}	5,9
ИТОГО	237	100%

От сторонников тезиса о «руке Москвы» в украинской войне не ускользнёт, конечно, тот факт, что главной претензией моих респондентов к действующей украинской власти была её антироссийская политика. Называют они в качестве цели и воссоединение Востока Украины с Россией. Соотношение взглядов о желаемом будущем государственном устройстве показывает (см. рис. 1), что равно предпочтительными являются прекращение прозападной внешней политики, воссоединение Востока Украины с Россией и его политическая самостоятельность. В интервью мои собеседники больше склонялись к политической самостоятельности в рамках проекта Новороссия при различных вариантах интеграции и сотрудничества с Россией. Всё это подтверждает российскую ориентацию украинского протеста, что отнюдь не означает, что он инспирирован, последовательно поддерживается и направляется российским правительством. Из моих опросов, бесед и наблюдений следует, что крах украинской государственности очевиден для протестующего Юго-Востока, он является не целью, а причиной их движения

Крах украинской государственности имеет для Юго-Востока не национальную, а социально-политическую подоплёку. Националистическая и антироссийская политика Киева базируется на вполне определённых экономических интересах. Это интересы довольно узкой группы прозападной буржуазии, совершенно не озабоченной социальным благополучием большинства украинского населения. Да, на короткое время Евромайдан мобилизовал довольно широкое движение. Но он играл на протестных настроениях, причины которых ничего общего не имели с логикой реальных целей тех, кто собирался воспользоваться этим движением как политическим тараном. Прикрываясь идеологией народного протеста, режиссёры Евромайдана преследовали антинародные цели, что сделало закономерным и неизбежным установление кровавой тирании.

Разумеется, авторитаризм был свойственен многим политическим проектам, в том числе и опиравшимся на массовые народные движения и осуществлявшим социальные преобразования. Однако на сей раз репрессивная практика власти не имеет ничего общего с авторитарной моделью социальной модернизации, заложенной в идеях Просвещения, так как не преследует никаких реальных прогрессистских целей вроде расширения сферы политических, гражданских и социальных прав, подъёма экономики и культуры, повышения эффективности государственного управления и т. п. Напротив, продолжается и активизируется раздел общественной собственности между представителями ещё больше сузившейся группы олигархов, сокращается занятость, закрываются производства, усиливается налоговый гнёт по отношению к большинству народа. Установившаяся после Майдана власть сделала, по сути, национальной и государственной идеей цели, грозящие стране разорением. Поэтому любое выступление в защиту прав народа идеологически надо было маркировать как антидемократическое и антигосударственное, чтобы затем обосновать репрессивно-диктаторскую политику во имя «европейских ценностей», однозначно и безвариантно отождествляемых с деятельностью руководства Евросоюза. Таким образом, сегодня на Украине мы наблюдаем не гибель нации и не конфликт на национальной почве, а, скорее, борьбу против антисоциальной политики государства, прикрытой лозунгами «национального строительства» и «интеграции в Европу».

Будущее государственное устройство в представлениях моих респондентов и собеседников вариабельно (см. рисунок 2).

Рисунок 2. Представления респондентов-участников протеста на Юго-Востоке Украины о желаемом политическом будущем

1 Прекращение прозападного курса во внешней политике страны

2 Воссоединение Востока Украины с Россией

3 Политическая самостоятельность Востока Украины

4 Нормализация отношений Украины с Россией.

5 Федерализация Украины

6 Другое

7 Сохранение единства Украины, но при условии смены политического курса, проведении демократических выборов.

Отделение от сегодняшней Украины для них не цель, а средство реализации своих жизненно важных интересов в сложившихся условиях. Стремление к независимости питается пониманием непримиримости траекторий социально-экономического развития Запада и Востока Украины, но не становится самоцелью восточного протеста. А Новороссия имеет шансы на существование только как социальный проект с открытым политико-государственным будущим. Понимание культурно-исторически близкой России как естественного союзника в таких условиях более чем понятно.

Сама же Россия сегодня мало годится на роль защитника социальной справедливости, слишком много несправедливого в её собственной социальной политике. Поддержка Новороссии и Юго-Востока для российского государства только геополитический проект, осуществляемый, кстати, крайне непоследовательно. Частный капитал в России не стремится последовательно поддерживать восставший Юго-Восток, о чём свидетельствует поведение крупнейших российских компаний (в том числе и с немалой долей государственного капитала), которые тесно сотрудничают с украинскими властями не только на финансовом, но и на техническом уровне, осуществляя поставки запчастей для украинской правительственной армии[2].

Представления моих респондентов о причинах и целях протеста, понимание ими необходимости участия широких масс в политическом процессе, высказанные большинством моих респондентов, говорит об их интуитивном демократизме. Этот демократизм органичен движению, инициируемому и растущему на почве низовых, народных интересов и защиты социальных прав. Для участников движения характерно понимание экономического благополучия и развития как гарантов полноценной гражданской свободы и подлинного равенства. При этом я не стану утверждать, что большинству участников движения за Новороссию свойственна осознанная нерушимая преданность демократическим идеям, последовательная демократическая идеология. Неприятие демократии на уровне лозунгов выражается в политических идеалах, высказанных нашими респондентами в опросах и интервью.

Среди исторических деятелей лидирует Иосиф Сталин (см. рисунок 3), признанный всеми российскими и западными учебниками политологии диктатором и символом тоталитаризма. Его назвали в качестве политического идеала почти 60 % опрошенных. На втором месте в этом рейтинге оказался авторитарный, хоть и западный, лидер — генерал де Голль и опять-таки хрестоматийный сторонник хрестоматийного диктатора Эрнесто Че Гевара. Иконы неолиберальных демократов — Михаил Горбачёв и Борис Ельцин — не получили у моих респондентов ни одного голоса.

Рисунок 3. Рейтинг исторических деятелей в представлениях респондентов

Все теоретические и практические противоречия современного понимания демократии отражены в этом рейтинге. По сути, мои респонденты полубессознательно почувствовали противоречие социально-экономической стратегии и политики, характерное для их исторических героев, интуитивно ощутили трагизм ситуации, когда авторитаризм становится средством прогрессивных преобразований в обществе. Идеализация Сталина обусловлена и тем, что народ юго-восточной Украины склонен сегодня идеализировать СССР, где у них был целый ряд прав и свобод, которые они утратили в независимой Украине.

Присмотримся внимательно к списку исторических личностей, предложенному мной респондентам (современных политиков они называли самостоятельно). С признанными демократами в этом списке вообще не густо. Моей задачей было подобрать широко известных политиков. А широкую историческую известность получают, как правило, те, кто ломает традиции, ведя свои страны на прорыв, действуя наперекор обстоятельствам. Скажите честно, много ли демократов среди таких радикальных реформаторов в непростой истории человечества? Кроме того, имена подобных людей обрастают всевозможными мифами, а их деятельность получает у историков, политологов, социологов и экономистов различные толкования и интерпретации. И кто знает, что действительно имеет в виду человек, получивший штампованное историческое образование, называя того или иного деятеля своим политическим идеалом.

При ответе на вопрос «Есть ли среди современных украинских и зарубежных политиков те, чьи взгляды Вам близки и чьи действия Вы одобряете?» наибольшей популярностью пользовались три варианта: «Владимир Путин» (35 %); «Не думаю об этом, нам важен собственный путь» (более 20 % респондентов); «Нет, таких нет!» (17 %) (См. рисунок 4.). Из ответов следует, что более трети не доверяют ни одному из действующих политиков, и около четверти доверяют только Владимиру Путину. Это доверие имеет ровно ту же природу, что и надежды моих респондентов на Россию.

Рисунок 4. Рейтинг современных политиков в представлениях респондентов

«Попались, душители свободы!» — могут смело закричать «певцы Майдана», свято почитающие современные учебники политологии, уже готовые записать Путина в наследники Сталина. Что ж, Владимира Путина нельзя назвать последовательным поборником демократии, но и в диктаторы его зачислять едва ли стоит. И уж если говорить об авторитарной практике российских властей, то вряд ли она выглядит с точки зрения демократических ценностей хуже, чем аналогичная практика в постмайданной Украине, где всего за несколько месяцев бросили в тюрьмы сотни людей, которым даже не удосужились предъявить обвинение, а расправы ультраправых боевиков над их идейными противниками покрываются государственной властью. В современной России есть и отчуждение народа от политики, и преследование инакомыслящих, при этом не проводится масштабных политических репрессий, формально наличествуют институты демократического управления, декларируется и даже в определённой мере допускается свобода слова. Частный капитал, крупные корпорации имеют в России немало степеней свободы и немалую власть, что объективно связывает руки государству и ограничивает возможности власти. Кстати, именно свобода капитала и суверенитет крупных корпораций в первую очередь сегодня ограничивают власть государства и в западных странах, что не говорит, увы, об окончательном торжестве демократии на Западе.

Мои респонденты предпочли тех государственных деятелей, которые являются своего рода символами душителей демократии для либеральных идеологов. Но люди, вступившие в реальную, а не виртуальную борьбу, достойны иметь собственные образы политиков как прошлого, так и настоящего. И, насколько я могу судить, важнейшим критерием выбора стало революционное и реформаторское содержание деятельности выбранных исторических идеалов. Люди, находящиеся в эпицентре социальной катастрофы, вряд ли назовут своим политическим идеалом буржуазную респектабельность и верность традициям либерализма. На моей лекции о социальном государстве большое одобрение и оживление вызвал рассказ о беседе Франклина Рузвельта с одним из сотрудников его администрации. Р. Моли однажды упрекнул 32-го президента США в том, что его приверженность политике государственного регулирования идёт вразрез с главными догматами свободного предпринимательства и философией американского капитализма. На это Рузвельт резонно возразил: «Если бы эта философия не потерпела банкротства, сегодня здесь сидел бы Герберт Гувер». Мои слушатели очень чётко выразили мысль о том, что успех политики ФДР был предопределён соответствием знаменитого Нового курса объективным потребностям развития страны, интересам и чаяниям большинства народа.

Политическими идеалами стали исторические личности, проводившие, по представлениям моих респондентов, масштабные реформы общества, сильную и последовательную социальную политику. Мы довольно много обсуждали принципы государственного устройства и общественного строя, приемлемые для Юго-Востока, и мои собеседники ссылались на исторические примеры, на действия различных политиков. Это помогло понять, что они подразумевают, называя своим политическим идеалом Сталина или Че Гевару. Эти образы в сознании моих респондентов ничего общего не имеют ни с реальными Сталиным и Че, ни с их растиражированными образами.

Анализируя взгляды и представления моих респондентов и собеседников в целом, могу утверждать, что идеалом для них является не Сталин как конкретная историческая фигура, и уж тем более не его демонический образ, созданный постсоветскими идеологами. Не привлекает их и ореол «эффективного менеджера» или сусально-державный облик, воспеваемый консервативно-патриотической прессой в России. Скорее, идеалом моих респондентов является сильная и ответственная государственная власть, с особым ударением на слове «ответственная». Желание и способность государства формулировать и реализовывать цели развития общества адекватно его потребностям, власть, способную защищать интересы большинства, люди, восставшие против олигархического строя в своей стране, ценят превыше всего. «Любой стране нужна сильная государственная власть» — это высказывание сочло созвучным своим убеждениям более трети ответивших на вопросы моей анкеты. Почти 29 % считает, что «государство обязано сдерживать рост социального неравенства, обеспечивать равные правовые, политические и экономические условия для социального развития и благополучия граждан». Либеральное прочтение функций государства — принимают 20 % опрошенных. Мои собеседники в интервью такое понимание функций государства сочли излишне формальным и неполным.

Я полагаю, мои респонденты и собеседники отождествляют сильную власть и сильное государство чаще всего с именем Сталина в силу своего понимания истории, а также, в немалой степени, в пику антисоветской украинской пропаганде. Пропаганде, которой они перестали верить так же комплексно, как когда-то перестали принимать на веру всё, что вещали официальные идеологи и пресса в СССР. Но я не буду представлять тех участников протеста на украинском Юго-Востоке, мнения которых мне удалось собрать и обработать, последовательными демократами. Они очевидно отдают предпочтения силе, решительности и самостоятельности, сомневаясь в том, что формальная демократия может это обеспечить или даже что демократия может сопровождать сильные, решительные и самостоятельные действия политического лидера. Это такое платоновское отождествление демократии с индивидуализмом и хаосом, но основанное не на скрупулёзном изучении Платона, а на конкретно-историческом опыте. А в нём у человечества так мало подлинной демократии, зато полно разговоров о ней, причём больше всего именно тогда, когда нужно оправдать произвол и хаос. Буржуазная демократия уже давно грызёт свой собственный хвост, защищая частную собственность гораздо прилежнее, чем общественные интересы, не мудрено, что она в глазах большинства стала падать в цене. И уж точно можно простить некоторое пренебрежение демократией людям, чьи города и сёла обстреливают во имя якобы «демократических идеалов и западных ценностей», а весь «свободный мир» и певцы «свободы» за его пределами взирают на это если не с восторгом, то с одобрительным равнодушием.

Экономическим идеалом половины заполнивших анкету и всех проинтервьюированных является «экономика, в значительной степени регулируемая государством, с умеренной долей рыночных элементов». Вариант «Свободный рынок, максимум свободы предпринимательской деятельности и конкуренции» получил чуть больше 4 %, а за централизованную плановую экономику было отдано 12,8 %. Около трети — 28 % — получила модель рыночной экономики с элементами государственного регулирования. Высказывание «Любой стране нужна сильная государственная власть» получило поддержку почти половины — 42,6 % — анкетируемых, и все респонденты в интервью высказывали схожие мысли. А вот за фразу «Справедливое общество невозможно без реальной демократии, без участия в политике широких масс» проголосовало чуть больше 10 % анкетируемых. Более сильное утверждение в пользу демократии («Единственно эффективный способ управления государством — подлинная демократия») поддержало немногим более 2 % опрошенных. Почти треть считает верной мысль о том, что «государством должны управлять настоящие профессионалы, слишком развитая демократия снижает эффективность управления». Скептически высказались по поводу демократии как механизме принятия политических и экономических решений в условиях кризиса и большинство интервьюируемых. Сомнение в действенности демократических институтов у моих респондентов зиждется на их текущем опыте, в котором они постоянно сталкиваются с политической пассивностью, нежеланием людей влиять на судьбу своей страны, защищать свои собственные права.

Некоторое пренебрежение демократией сочетается с очевидной приверженностью опрошенных идее социального государства. За тезис «образование и медицина должны быть качественными и равнодоступными всем гражданам страны независимо от дохода и социального положения» высказалось 44 % в анкете. Убеждение, что «увеличение социальных расходов государства приводит к снижению эффективности экономики, росту иждивенчества граждан» разделили лишь 3,2 % заполнявших анкеты. При этом около 40 % респондентов категорически против социального неравенства, более четверти опрошенных считает, что «государство обязано сдерживать рост социального неравенства, обеспечивать равные правовые, политические и экономические условия для социального развития и благополучия граждан». Сторонниками сильного социального государства проявили себя почти все мои собеседники в интервью.

Сочетание верности идее социальных прав с невысокой оценкой демократии в качестве механизма их реализации отражает основное противоречие протестного движения Юго-Востока. Оно формируется вокруг идеи социальной защищённости в ситуации силового давления, препятствующего скрупулёзной последовательной работе по организации масс, по созданию консолидированного, солидарного, демократически построенного движения. А влиятельных политических сил, способных к такой работе, до обострения противостояния Юго-Востока с центральной властью Украины не существовало. Борьбу за свои права участники протестного движения на Юго-Востоке отождествляют с борьбой за выживание, в таких условиях защищённость и уверенность в будущем кажутся важнее демократии.

В современном мире репутация демократии серьёзно подпорчена её наиболее рьяными защитниками, нередко отождествляющими свободу личности со свободой капитала. Действующие сегодня институты буржуазной демократии ни в одной стране не гарантируют в полной мере ни свободы, ни народного представительства, ни социальной защищённости. И потому демократия вполне может восприниматься восставшими массами как синоним капиталистического произвола, как игрушка для богатых или бюрократическая ловушка. Работающие государственные институты широкого народного представительства, обеспечивающие адекватное преобразование интересов и потребностей народа в эффективные стратегии социально-экономического развития, ещё ни разу в истории нигде не были созданы. Их только предстоит создать, и политическим инструментом для этого может быть только подлинная демократия. А она в силу исторического опыта и обстоятельств так мало популярна сегодня в протестных движениях, даже самых широких и низовых. И это противоречие, общее для политических процессов всех стран, наиболее тугим узлом завязалось сегодня на украинском Юго-Востоке. Его протест не мог родиться с идеей демократии, но он и не сможет выжить, не приняв её, не сделав своей кровной, главной идеей. Это один из вызовов украинской революции, брошенный, в первую очередь, России.

«Щупать больной зуб», — так называл Карл Маркс дебаты о национальном вопросе. Разговоры об Украине и украинских событиях сегодня для россиян ещё болезненнее, это уже называется «бередить свежую рану». Это и понятно: почти каждый россиянин через родственные или дружеские связи, через общую историю и культуру связан с Украиной. А там сегодня ежедневные индивидуальные трагедии сливаются в одну общенациональную катастрофу. Но есть и другое. О чём бы сегодня ни спорила Россия: о действиях украинского правительства или государств Запада, о целях ополченцев или о судьбе беженцев, о Майдане или Новороссии, она в то же время спорит и о себе. Спорит, открывая всё новые и новые проблемы своего общества и своей истории, щупая свои собственные больные зубы.

Стоит обратить внимание на то, что первые семь мест в рейтинге политических деятелей мои респонденты отдали тем, кто в наибольшей степени (исключая де Голля, может быть) насолил «свободному миру». Это, как и отсутствие в рейтинге современных политиков официальных лидеров Запада, показывает более чем скептическое отношение поднявшегося Юго-Востока к «западным ценностям». Это отношение полностью проявилось и в интервью, и в беседах, и в дискуссиях на лекциях. Однако мои респонденты под «западными ценностями» понимают не их официальное, широко декларируемое содержание — свободу, демократию, верховенство закона, а ту реальную роль, которую Запад сыграл в украинской трагедии, поддерживая политику киевской власти. Контраст между провозглашаемыми идеалами и реальными действиями западных политиков породил устойчивое отвращение украинских повстанцев к словосочетанию «западные ценности». Что отнюдь не означает, будто они являются последовательными противниками свободы, демократии и закона. Просто в их стране и на их глазах всё это попирается как раз под лозунгом защиты ценностей «свободного Запада».

Справедливости ради нужно признать, что мои респонденты и собеседники высказывали довольно консервативные взгляды на семью и брак, гендерные отношения и сек-

суальное поведение. Однако сегодня эти люди делают для торжества исходных западных ценностей — Просвещения, Демократии и Прогресса намного больше, чем защитники сексуальных меньшинств. Именно эти ценности являются всеобщими, остальное может быть вопросом культурного выбора. И этот выбор должен делать сам народ. И делать его самостоятельно, ища баланс между индивидуальной свободой и общественными интересами, а не оборачиваясь на официальных носителей «ценностей прогрессивной Европы».

Вызов Украины обращён не только к России, он брошен всему миру. Украина своей трагедией заслужила право стать стимулом к самопознанию для многих стран. Европейская страна, стоящая между двух миров — первым и третьим, неся в себе наследие второго, исчезнувшего просоветского мира, Украина соединила тенденции и проблемы разной природы, разных обществ и политических режимов. Такой платоновский идеал национальной катастрофы. Проблемы и противоречия революции в Украине, ставшие для её граждан вопросами жизни и смерти, являются в то же время и ключевыми вопросами теории и практики революционного преобразования современного мира, не справляющегося со своими проблемами.

Политика должна стать полем действия народа, способом выражения интересов большинства Сегодня это не благое пожелание, а вопрос выживания человечества.

Народ на Украине сегодня пытается решать самостоятельно свою судьбу, он под пулями осваивает роль подлинного субъекта истории. Вся политическая и пропагандистская машина — и на Украине, и на Западе, и в России — мешает ему в этом. Но главным врагом эффективного социального действия становится пассивность в обществе — что украинском, что российском или западном. Пассивность, изображающая себя политической позицией в ритуальных акциях и баталиях в социальных сетях. Путь к своей исторической субъектности должны пройти все современные общества, многие — заново, после череды политических поражений. Народ сегодня может восстать, но часто оказывается неспособным консолидироваться вокруг прогрессивной стратегии и эффективной тактики, сформировать и последовательно продвигать свою повестку дня.

Единственным историческим шансом человечества сегодня является подлинная демократия, участие в управлении государством широких масс. Позади рывок двадцатого столетия, когда демократия как работающий политический институт стала реальностью. Но и по масштабу политических репрессий двадцатый век превзошёл все исторические «достижения». Мало того, институты демократии даже там, где они вроде бы раз и навсегда отлажены, не только не могут обеспечить реализацию социальных интересов большинства, а напротив, помогают эффективнее это большинство эксплуатировать. Феномен социализации убытков в период экономических кризисов, который так хорошо знаком гражданам в признанных лидерах демократии — Европе и США, наглядное тому подтверждение. Бюрократизированные демократические институты раз за разом выдают решения, вызывающие у граждан в лучшем случае изумление, в худшем — отвращение и ненависть. Война с мирным населением под лозунгами защиты демократии для нашей эпохи почти повседневность. Демократия как политический инструмент всё больше теряет популярность, что только усиливает политическую апатию. Но ни одно движение за социальные права и свободы не будет успешным, не став подлинно демократичным. Мы должны заново изобрести демократию, заново научиться ей.

Бюрократизация демократических институтов, сводящая на нет влияние масс на политику, подмена подлинного народного участия в управлении ритуальными процедурами выборов позволяет буржуазным правительствам вести последовательное и успешное наступление социальные права и благополучие граждан.

Кризис демократии сегодня развивается в тесном взаимодействии с кризисом социального государства, развитие которого обусловило формирование и укрепление демократических институтов, вовлечение относительно больших масс людей в общественно-политическую жизнь. Такая возможность была обеспечена прежде всего тем, что социальное государство стало причиной появления целого слоя образованных, квалифицированных и занятых социально значимым трудом людей, органически включённых в процесс воспроизводства и развития общества. Социальное государство было величайшим завоеванием XX века.

Начало же нашего столетия ознаменовалось его постепенным уничтожением. Агрессивно разрушаются секторы, привлекательные с точки зрения коммерциализации. Появляется доктрина предоставления общественных услуг на основе выбора и конкуренции, концепции усиления конкурентной и рыночной составляющей в образовании и здравоохранении, модели предпринимательских университетов и т. п. Все эти идеи энергично реализуются буржуазными правительствами.

Современное социальное государство гибнет не только под ударами капитала и преданных ему правительств, но и под грузом собственных внутренних противоречий. Политика подчинения институтов социального государства капиталу спровоцировала целый ряд их внутренних кризисов. Это кадровый и моральный кризисы, связанные с тем, что доминанта материальных стимулов и формальных критериев эффективности способствует перерождению профессиональной мотивации значительной части занятых в социальной сфере, вынуждает их жертвовать сутью во имя формы. Эксплуатация работника превращается в драму личности и одновременно в социальную проблему, угрожающую моральному и культурному потенциалу общества. Искажение трудовой мотивации занятых в социальных секторах, снижение авторитета науки и научного знания, качества образования и культуры способствуют распространению потребительских настроений и политической апатии, что постоянно подпитывает кризис демократии. Между тем современный мир для своего нормального функционирования и полноценного воспроизводства нуждается в постоянном приращении трудового и творческого потенциала, а это может быть обеспечено только развитой системой социальных прав. Нам жизненно необходимо новое социальное государство, построенное на демократических принципах, способное создавать, аккумулировать и преумножать трудовой и творческий потенциал общества.

Ища принципиальные и организационные основы нового социального государства, необходимо детально изучить советский опыт, как единственный законченный некапиталистический проект экономической и социальной модернизации, не-буржуазный тип социального государства. Буржуазная пропаганда превратила СССР в символ тоталитаризма, социального и экономического убожества. Но в результате недовольство российского общества антисоциальными реформами всё чаще провоцирует мифы о советском периоде как о золотом веке. Свойственна идеализация всего советского и украинским повстанцам Юго-Востока. Российские идеологи в качестве аргумента в защиту неолиберальных реформ повторяют рассказы о сталинских репрессиях и дефиците потребительских товаров в позднем СССР. Однако Советский Союз сегодня не нужно ни любить, ни ненавидеть, его нужно изучить и отпустить в прошлое, бережно используя его ценнейший опыт для построения будущего.

После трёх веков существования национальных государств пора наконец понять, а что такое нация в нашем, таком глобальном мире? Обязательны ли государственные границы для сохранения национальной идентичности, каковы критерии начала и конца национального строительства? Насколько и когда допустимо вмешательство других государств в этот процесс? Стоит ли защищать национальные интересы до последней капли крови, или есть что-то превыше их? И что вообще такое — национальные интересы, предательство или защиту их, гибель или рождение нации мы наблюдаем сегодня на Украине? Чем консолидируется нация, что воплощает в себя национальное? Если народ стремится стать источником власти, если он встаёт на защиту своих интересов, то именно народ является субъектом национального строительства и творцом национальной идентичности. И первичными должны быть права и благо народа, а они не всегда автоматически гарантируются созданием новых государственных границ. Но и суверенитет государственной власти также далеко не всегда гарантирует защиту народных интересов.

Неплохо бы разобраться и с пресловутыми западными ценностями. Если под ними понимаются ценности Просвещения, свободы и разума, так у Запада нет на них монополии и эксклюзивных прав решать, какая страна является демократичной, а какая нет. И принципиальное значение этих ценностей именно в их универсальности, всеобщности.

Не стоит путать ценности, выстраданные великими гуманистами, с деловыми интересами западных держав. По умолчанию предполагается, что западными ценностями являются правовое государство, свобода и демократия. Но разве они сегодня положены в основу политики стран Запада в качестве базовых принципов? Во внешней политике это опровергают, как минимум, действия США и Евросоюза в отношении Ирака, Палестины, Югославии, Греции и сегодня — Украины. Внутренняя политика западных стран сегодня по сути своей антисоциальна, направлена на последовательное сокращение социальных прав и повсеместно вызывает недовольство и протест граждан. Сегодня этикетку «западные ценности» мировые капиталистические лидеры наклеивают на тот набор тактических мер, которые в наибольшей степени отвечают их экономическим и политическим интересам, как правило, совпадающим с интересами крупного капитала. Это очень похоже на то, как производители фастфуда наклеивают этикетки «деликатес», «изысканное лакомство», «торжество вкуса» на коробки с жареной картошкой и гамбургерами.

В этой связи актуальнейшим для прогрессивного преобразования современного мира является вопрос о том, насколько реальна и насколько морально оправдана так называемая мировая гегемония, как заставить мировую дипломатию быть по-настоящему справедливой?

Семь вопросов, как семь нот, разом звучат в украинской трагедии. От того, в какую мелодию они сложатся, зависит судьба Украины, России, Европы. Всего мира.

Заблудившаяся революция

(украинский кризис и гражданское общество России)

Андрей Коряковцев

Не ищущий причин

становится рабом следствий.

1

Сейчас можно констатировать с полной уверенностью, что на Украине произошли два гражданских восстания — сначала в Киеве, потом, как реакция на него, на Юго-Востоке. Есть смысл говорить об участии в них спецслужб и спонсоров, в том числе и иностранных, но только если при этом подразумевать только степень их вмешательства. Никакие спецслужбы и внешние спонсоры не были непосредственной причиной произошедшего и не смогли бы добиться такой массовости, самопожертвования и страстности, какими сопровождались эти выступления. Любое внешнее влияние лишь тогда достигает успеха, когда ему удаётся совпасть с какой-то общественной потребностью, независимо от него сформировавшейся. Оно может исказить её проявление или даже подчинить её себе. Но породить самую потребность оно не в состоянии.

В киевское восстание — Майдан — были вовлечены по преимуществу горожане, выходцы из самых разнообразных социальных слоёв, от студентов, люмпенов и рабочих до мелкой, средней и крупной буржуазии. Позже в нём стали участвовать жители западных областей Украины. Идейно Майдан так же не был однородным, отражая все фетиши и предрассудки гражданского общества постсоветской эпохи. Он был и левым и правым одновременно. В сознании его сторонников объединялись лозунги самоуправления, коммунизма, евроинтеграции, национал-демократии и ультранационализма. Казалось, что противостояние режиму Януковича делает различие этих лозунгов и программ не существенным. Трагические последствия этой эклектики стали ясны только потом. Но люди, собиравшиеся на киевском Майдане с ноября 2013 по февраль 2014 года, никак не могли их предугадать. Перед ними стояла простая практическая цель: смена власти во что бы то ни стало, даже ценой временного союза со своими идейными противниками.

Эта многоцветная общегражданская тенденция на Майдане исчезла полностью, когда его цель оказалась достигнута и Януковича изгнали. С конца февраля 2014 года влияние на Майдане перешло в руки «Правого сектора» и других националистических группировок, благодаря упорству которых он и победил. Но, позиционируя себя как «революционную силу», в действительности они уничтожили революционный потенциал Майдана, удовлетворившись бегством «Яныка» и не делая ничего для разрушения старых механизмов перераспределения власти Её социальный характер не изменился: она осталась в руках всё той же обуржуазившейся номенклатуры, обретшей власть и собственность после развала СССР. Произошла только смена правящих элит: теперь государство стало контролироваться представителями крупного торговоспекулятивного капитала, всецело зависимого от капитала западного. Сохранившая прежний состав Верховная Рада — политический инструмент легитимизации господства олигархата и плоть от плоти режима Януковича — оказалась способной действовать только на углубление общественного раскола. Она стала похожа на петроградское Учредительное Собрание в 1918 году, которое так же не отражало новый расклад политических сил и именно поэтому мешало развитию революционного движения, способствовало реакции, войне. Только Верховную Раду Украины, в отличие от петроградской «Учредилки», некому было разогнать.

Окажись Майдан революционным, то есть измени он механизм смены власти, как это сделали в своё время якобинцы и большевики, то правительство, избранное под его давлением. обладало бы нравственным превосходством над политическими противниками и моральным правом применить против них насилие. Если бы и в этом случае возникли сепаратистские/федералистские движения, то они — пророссийские Крым и Юго-Восток — предстали бы в виде контрреволюционной Вандеи, тем более что их поддержало консервативное российское государство, преследуя свои геополитические цели.

Но таких — подлинно революционных — Майдана и правительства в

Киеве так и не появилось. А на фоне тех, которые возникли, федерализм/ сепаратизм на Украине обрёл иное социальное содержание. К нему перешло решение революционных и общенациональных задач Майдана. Вот почему называть «революцией» — буржуазно-демократической или какой-либо иной — произошедший в феврале на Украине переворот — значит либо незаслуженно льстить ему, либо дискредитировать само понятие революции.

Оставшийся нетронутым парламент Украины сформировал новое правительство, способное к чему угодно, только не к революционному преобразованию общества. Оно провозгласило прозападный неолиберальный курс и косвенно или прямо стало поощрять массовый украинский национализм, продолжив линию, намеченную ещё «оранжевым» правительством В. А. Ющенко. Майдан же превратился в толпу, так или иначе подконтрольную правительству и требующую потопить в крови возникшее федералистско/сепаратистское движение на русскоязычных окраинах. То есть он сам стал контрреволюционным. Так едва наметившаяся революция потрясающе быстро под аплодисменты российской либеральной и отчасти даже левацкой общественности выродилась в поддержку государственного компрадорства и в империализм регионального масштаба. Это не ново: практическое компрадорство часто сопровождается националистической и патриотической фразой. Так часто случалось и в новейшей истории России.

Возникший на Украине правовой вакуум заполнили БТРы и спецназ расторопного восточного соседа. Его «вежливой» наглости официальный Киев не смог противопоставить ничего, кроме упрёков в «империалистической агрессии», бессильных и бессмысленных на фоне его собственного лицемерия. Болтая о демократии, он отказался от самой возможности референдумов в восставших регионах, а настаивая на защите независимости страны, он поставил Украину в тесную экономическую и политическую зависимость от ЕС и США, причём зависимость для её экономики в данных условиях разрушительную. Чтобы оценить степень этой угрозы для украинского суверенитета, нужно учесть, что ЕС де-факто является конфедерацией, государственным образованием, имеющим общие государственные органы и прочие единые атрибуты государственности. Страна, присоединяющаяся к ЕС, утрачивает часть своего суверенитета. Граждане Украины, поддержавшие прозападный курс своего правительства, покончили с реальной «не-залежностью» страны и объективно способствовали разрастанию в ней сепаратистских тенденций. Тем самым сторонники «единой Украины» противопоставили себя Украине независимой, и реальная украинская «незалежность» парадоксально, но с необходимостью, стала проявлять себя в сепаратизме.

Сторонникам Майдана хотелось бы напомнить следующее. Мера свободы человека — это его готовность уважать чужую свободу. Неспособность к этому свидетельствует о незрелости и иллюзорности его свободы. Если некто в Киеве решил своё свободолюбие выразить присоединением к ЕС, то лучшим доказательством его свободолюбия будет решение уважать право кого-то на противоположный выбор, например, в пользу независимости или присоединения к России (да хоть к Камеруну или Парагваю). Так развелись, например, Чехия и Словакия. Так развелись бывшие советские республики. Вот реальные носители европейских ценностей. Но вместо этого мы на Украине увидели иное. Украинские «евроинтеграторы» отказали Юго-Востоку в праве на внутренний референдум и решили принести либеральную демократию в Донбасс на БТРах. Разрушая Славянск и Краматорск, убивая мирных жителей в Луганске и Мариуполе, они на самом деле уничтожили украинскую демократию, так же, как Кромвель уничтожил демократический потенциал английской революции, высадившись со своими «железнобокими» карателями в Ирландии, так же, как Наполеон покончил с революционной демократией во Франции, начав завоевательные войны… и так далее, вплоть до большевиков, пытавшихся взять Варшаву.

Всякая революция имеет свой Термидор, это верно, но суть именно в том, что киевский Майдан не стал революцией, оставив нетронутым прежний механизм распределения власти и почти сразу подчинившись новой буржуазно-номенклатурной группировке. Свой Термидор, равно как и свою Вандею, он не заработал. Он заработал только Порошенко — министра экономики при свергнутом Янковиче. Поменять шило на мыло, Януковича на Порошенко, да ещё ценой войны с населением своей страны — вот мера свободы этих «евроинтеграторов», ничтожная мера ничтожной свободы. Российская либеральная и отчасти даже левацкая интеллигенция, аплодируя этой ничтожной свободе, совершила политическое самоубийство, показав только свою историческую бесперспективность. Не может быть носителем какой-либо социальной альтернативы тот, чьё понятие о свободе столь бессодержательно.

Таким образом, трагедией киевского восстания стало то, что оно победило под этно-национальными и прозападными лозунгами. Выдвинувшие их политические силы исключили возможность перерастания его в социальную революцию и обусловили манипуляцию социальным протестом. Свергнув Януковича, Майдан всего на мгновение объединил Украину и тут же стал фактором национального распада. Люди, пришедшие к власти, забыли, в какой стране они живут — в многонациональной, многокультурной и многоязычной де-факто. Многоцветные символы и лозунги Майдана утратили общегражданское содержание и превратились в провокацию масштабной гражданской, этно-национальной, войны. На Украине стал реализовываться югославский сценарий. Если даже допустить, что он готовился извне, в том числе и в Кремле, то совершенно очевидно, что проявиться он смог только благодаря февральскому перевороту и той идейной форме, в которой он произошёл.

С избранием Порошенко президентом в мае 2014 г. круговорот правящих олигархов на Украине успешно завершил свой цикл. «Молодая украинская демократия», свергнувшая Януковича за то, что тот оттягивал подписание соглашения с ЕС и разгонял мирный митинг, избрала президентом «меньшее зло». Последним считается спонсор Януковича и министр экономики в его правительстве, подписание соглашений с ЕС и МВФ, убийственных для украинской экономики, стрельба из «градов» по городам и деревням Донбасса, захваченного донбассцами, непризнание результатов референдума в Крыму, захваченном крымчанами. Меньшим злом считается такая «не-залежность», когда во главе государства стоят люди с двойным гражданством и действующие в интересах держав.

Дж. Оруэлл рано умер. Он бы стал писать продолжение «1984»: «2014». И это был бы роман о современной Украине.

Весь этот абсурд — объективный исход победы националистических и прозападных сил на Майдане.

Кем навязан национализм и прозападный выбор протестному движению «незалежной», какое место он занимал в украинском протестном движении, почему так произошло и могло ли быть иначе — вопросы важные, но они требуют отдельного разбора. Сейчас лишь важно отметить, что подобная программа протестного движения многонациональных стран, какими являются Украина и Россия, является чужой и ложной. То, что она возобладала, лишь свидетельствует о стихийном и неосознанном характере этого протеста.

Объединение в рамках одной социальной повестки двух гражданских восстаний, то есть превращение двух противостоящих друг другу проектов — «незалежности» и Новороссии (Майдана и Анти-Майдана) — из номенклатурных в общегражданские, кажется, явилось бы единственным условием сохранения независимой Украины. Но это, как выясняется, очень трудно сделать. Причина в том, что независимая Украина ненужной оказывается в первую очередь значительной части самих украинцев, которые любят свои региональные и этнические «идентичности» больше, чем свою страну. Также выяснилось, что она не нужна и прозападной либеральной элите и национальному бизнесу, по крайней мере, той его части, которая ориентирована на транзитную торговлю с ЕС.

Хотя для украинского правительства и общественности, желающим стать свободными от любой привязки к России и жить под флагом украинского национализма, реализовать свою программу, кажется, просто: отпустить русскоязычное население на все четыре стороны. Но они сами же этого не хотят и делают украинскую независимость неразрешимой проблемой. Они хотят жить в условиях однородно-этнической страны, такой, как, например, Польша или Венгрия, но когда с этим соглашаются их русскоязычные сограждане с Юго-Востока (Новороссии), предлагая их отделить или, по крайней мере, федерализировать, они сами же отказываются от своей затеи. В этом нет ни логики, ни здравого смысла, ни осознания каких-либо выгод для своей страны. В этом только упрямство недалёких людей, случайно оказавшихся у власти и исходящих не из реальности, а из собственных представлений о ней.

В итоге, как ни странно это прозвучит, в большей степени заинтересованными в сохранении, по крайней мере, формальной независимости и целостности Украины, оказались Европейский Союз и Россия, призывающие к миру на украинской земле. Это стало более чем очевидно после майских выборов в европарламент: усиление евроскептиков не оставляет украинским евроинтеграторам ни малейшего шанса, по крайней мере в ближайшие десятилетия. Шаги по евроинтеграции Брюсселем формализуются и выносятся в туманную перспективу.

Распад украинского общества пошёл по политико-административной и этно-социокультурной горизонтали. На него наложился другой: между «западенскими» (торговоспекулятивными) и восточными (промышленными) олигархическими кланами, каждый из которых, таким образом, получил своё население со своими специфическими социокультурными ориентирами. Всё это проявилось в украинском варианте «парада суверенитетов»: чуть ли не каждый областной центр в Новороссии объявил создание «народной республики». Противоречия между Западными и Юго-Восточными областями Украины оказались сильнее, чем противоречия «вертикальные», между гражданским обществом и власть имущими. Впрочем, вскоре новоросское движение на большей территории было подавлено уличным террором украинских неонацистов (как в Одессе и Запорожье) и «слито» высокопоставленными чиновниками (как это произошло в Харькове). Сопротивление киевской власти сосредоточилось на Донбассе, хотя нельзя сказать, что оно исчезло напрочь в остальной части Украины. Более того, есть основания утверждать, что оно будет нарастать вширь и вглубь по мере того, как будет дискредитировать себя внешняя и внутренняя политика официального Киева. Если последний её не изменит, то гибель украинской государственности в её нынешнем виде — это только вопрос времени.

2

В советское время «русский вопрос» на Украине затушёвывался наличием общей федеральной государственной структуры и подавлением национализма, как русского, так и украинского. Новые украинские власти (со времён В. А. Ющенко) стали поступать прямо противоположным образом, только в пользу национализма украинского. Им не пришло в голову, что национализм никогда не бывает «только своим». Рост «своего» всегда становится питательной средой «чужого». Национализм, чем бы он ни был обусловлен на первых порах, в конечном счёте всегда способен провоцировать лишь распад социальных связей, тем более на многокультурном социальном пространстве.

Прозападный неолиберальный курс нового правительства и националистическая риторика Майдана спровоцировали ответную реакцию со стороны самого большого этнического меньшинства — русскоговорящего, а по сути русского. Но если неолиберальная практика киевской власти более чем очевидна, следовательно, если более чем очевиден антинеоли-беральный характер борьбы с ней, то в какой мере мы можем доверять националистическому измерению этого конфликта? Оно не так очевидно, как представляется многим.

В конце зимы 2014 года многие внезапно проснулись кто — «фашистом», кто — «антифашистом» в зависимости от своего отношения к происходящему на Украине. Официальные СМИ РФ стали называть новое киевское правительство «фашистской хунтой». Сопротивление ему в самой Украине, идейно разнородное и размытое, объединилось антифашистским пафосом. Кремлёвская пропаганда записала российскую либеральную оппозицию, поддержавшую переворот в Киеве, в «фашистскую пятую колонну». Потом, правда, в риторике кремлёвских идеологов стало происходить нечто странное: «пятая колонна» в РФ осталась, но украинское правительство «фашистской хунтой» они называть перестали. При этом новоросское антифашистское движение так и не получило от Кремля существенной поддержки, ни в форме официального признания, ни в форме официальной военной помощи (хотя, что может быть более обоснованным, нежели помощь антифашистскому движению и разрыв всяких отношений с фашистами, незаконно оказавшимися у власти?).

С противоположной стороны, в пропаганде националистического Майдана и официального Киева, так же использовалась антифашистская риторика: оппозиционное движение на Юго-Востоке было изображено ими как миазм «русского фашизма». Однако в стране, в которой победил агрессивный антикоммунизм и курс на этнически унитарное государство, где сносятся памятники Ленину и возводятся памятники Бандере, где правительство поощряет «охоту на ведьм» и уличный террор, где, наконец, оно ведёт войну с собственными гражданами и уничтожает инфраструктуру целого региона, антифашистская риторика звучит убедительно только для того, кто всё это одобряет.

Но в наиболее абсурдном положении оказались украинские и российские леваки и анархисты, объявившие войну на два фронта (по большей части виртуальную, в интернет-пространстве) — с киевским правительством и с оппозиционной Новороссией. Если допустить, что последняя — это движение действительно фашистское и/или имперское, то почему тогда эти «особо сознательные» леваки и анархисты не являются сторонниками правительства Порошенко, которое, как они сами утверждают, борется с «фашизмом» и «оккупантами»? Как может антифашист выступать против антифашистского правительства, да ещё во время войны с «фашистами» и «оккупантами»? Не оказывается ли он сам в этом случае «пособником фашизма» и «имперства»? Что может быть для антифашиста страшнее этого обвинения?

Если анализ общественной реальности ограничить «дискурсами» и взять за точку отсчёта рассуждений фантомы, никак не связанные с практической реальностью (вроде «незалежной» евроинтеграции или демонического, «империалистического» Путина, а так же фрагменты информационного поля самой Новороссии), как это принято у либеральных или левых прогрессистов, то действительно очень легко свести ново-росское движение к «русскому фашизму», тем самым обосновав АТО, а с ней вместе и власть тех, кто её проводит. Иные, «внедискурсивные», причины этого противостояния, лежащие в историческом контексте событий и в предыдущем историческом периоде, ими просто не принимаются в расчёт. Это неслучайно. Таково общее состояние как украинского, так и российского левого движения: как в левой теории под влиянием постмодернизма считывание «дискурсов» заменило исторический анализ, так и в левой практике ролевая игра давно уже заменила реальную политическую борьбу. Даже у толкиенистов перед леваками то несомненное преимущество, что первые, в отличие от левацкой богемы, отдают себе отчёт в игровом характере своей деятельности и никогда не станут выдавать символическое, говоримое, мыслимое, «дискурсивное», за действительное — если они не сошли с ума, конечно. Неудивительно, что в этом теоретическом и практическом состоянии левые не могут возглавить ни одно массовое движение. Неудивительно также, что их политические конкуренты, такие, например, как представители праворадикальных кругов («дугинцы», «прохановцы» и т. д.), перехватывают у них инициативу, как это было в Новороссии. Но в этой неудаче виноват не Губарев, не Дугин, не Проханов. В ней виноваты они сами.

Итак, почти с самого начала гражданского конфликта на Украине общественности была навязана особая понятийная сетка, с помощью которой он стал интерпретироваться. Штамп «молодая украинская демократия vs русский фашизм в Новороссии» стал дополнением другому штампу: «православная (или «евразийская») цивилизация vs цивилизация западная» — естественно, «фашистская». В итоге интеллигенция, как украинская, так и российская, как провластная, так и оппозиционная, в постсоветские годы приученная мыслить «дискурсами» и запутавшаяся в своих придуманных антиномиях, стала простым статистом в новой драме постмодернистского «общества спектакля». Ясно, что «фашизм» в её словоупотреблении — не более чем инвективная фигура речи, а не научное понятие.

Однако фашизм — это явление конкретно-историческое. Он представляет собой, прежде всего, социально-политический и социально-экономический проект позднеиндустриальной эпохи. Я не буду здесь описывать его полностью, укажу только на некоторые его существенные моменты: 1. агрессивный антикоммунизм; 2. иррационализм; 3. массовый политический террор; 4. апелляция к самым широким слоям населения, в т. ч. индустриальному рабочему классу, но в то же время и к крупному капиталу (олигархам) от имени «национальных интересов». Пятый момент состоит в том, что классические фашистские режимы, каждый на свой лад, и германский, и итальянский, и франкистский, и т. д., пытались выстроить социально-ориентированную систему перераспределения (паллиативный социализм). И всякий, кто изучал историю фашизма, знает, что хотя бы отчасти это ему удалось (другой вопрос, какой ценой и за счёт кого?).

Из этих пяти моментов у киевской власти мы находим только первые четыре. Гражданское общество Украины оказалось настолько «свидомо-сознательным» (включая даже иных анархистов и леваков, в том числе и российских), настолько идейно подчинившимся правительству, что последнее не ощутило в себе ни малейшей потребности действовать в его интересах и принялось свёртывать последние остатки социального государства, сохранявшиеся от прошлых «тоталитарных» режимов. Поэтому можно сказать так: точно так же. как февральский переворот 2014 г. в Киеве, так и не ставший социальной революцией, не заслужил своей Вандеи, а заслужил только Порошенко, так и режим Порошенко не дорос до брутальности классического фашизма. Он оказался гораздо хуже: заурядной копией неолиберального проекта, облачённого в праворадикальную упаковку, слабой тенью политики Пиночета. Так сказать, «не взрыв, а всхлип» (Т. С. Элиот). По этой причине если уж и добавлять ему эпитет «фашистский», то только для обозначения тенденции, правда, весьма сильной. Скорее, этого эпитета заслуживает украинская «свидо-мая» общественность, преисполненная националистических, державных и садо-мазохистских устремлений, столь красочно описанных в своё время Э. Фроммом и В. Райхом.

Одним словом, на Украине мы видим смесь государственной неолиберальной практики и националистической риторики, доносящейся сверху и снизу. И эта смесь одобряется российской либеральной оппозицией. Удивительно ли, что гражданское общество России считает её хуже путинской власти, которая не столь последовательна в своём неолиберализме и национализме? Оно рассуждает примерно так: уж лучше тухлый консерватизм Путина, нежели бодрый неонацизм новой украинской власти…

Надо отдать должное официальным украинским и российским СМИ: озадачивались они этим или нет, но им удалось исказить отражение украинского кризиса в массовом сознании и направить сознание граждан своих стран в нужное для властей русло.

Таким образом, на самом деле националистическая («фашистская») составляющая конфликта на Юго-Востоке — относительна. С обеих сторон противоборства без труда можно найти русских и украинцев. С той и другой стороны мы встретим как факты национальной ненависти, так и уверения в её отсутствии, что никак не вяжется с их однозначной оценкой как «фашистских» и «националистических».

Более того, простейший контент-анализ информационного поля ново-росского движения показывает, что оно идейно не однородно и не может быть сведено к противостоянию «Русского» и «Украинского» миров. На новоросских пабликах в социальных сетях мирно — до поры до времени, конечно — уживаются русско-державная и советская символика, отсылающая к ценностям интернационализма. Подобная эклектика говорит не только об идейной незрелости движения, но и о наличии каких-то объединяющих смыслов. Они-то и делают возможным, чтобы православный монархист И. Стрелков вместе с традиционалистски настроенными ополченцами сражался за народную республику против неолиберальной экспансии ЕС.

Но, в отличие от киевского Майдана, эти объединяющие смыслы не только отрицательны («против правительства»), но и включают в себя положительный элемент. Перед нами разворачивается борьба между остатками советской индустриальной цивилизации (едва прикрытой флёром пресловутого «Русского мира») и постмодернистским «обществом спектакля», за которым скрывается власть торгово-спекулятивного компрадорского капитала и его «сви-домой» обслуги. Если восстание на Майдане мотивировалось ничем не подкреплённой верой либо в успешную евроинтеграцию, либо в этнически-унитарное государство, то на Донбассе речь идёт ни более ни менее, как о сохранении уже давно сложившегося жизненного уклада миллионов людей. Далеко не случайно во главе сопротивления экспансии ЕС находится крупнейший промышленный регион Украины, население которого ещё живёт теми экономическими и культурными связями с Россией, которые сохранились с советских времён. Жизненный уклад индустриальной окраины оказался в большей степени источником рационального поведения, чем у обитателей столичных офисов, неспособных осознать истинные экономические потребности своей страны. Вероятно, с этим связано целенаправленное уничтожение украинской армией донбасской инфраструктуры: вместе с заводами уничтожаются и материальные условия рационального мышления и поведения.