Левая политика. Россия, Украина, Новороссия

(1) переходом к упрощённой структуре производства, выгодной центру; и

(2) трансформацией их социальной структуры, включавшей: (а) пауперизацию основной массы населения, создававшей резервную армию дешёвого труда; и (б) взращиванием компрадорской буржуазии из местных правящих элит, становившихся простым посредником в эксплуатации дешёвых природных и людских ресурсов своих стран.

Страны СНГ испытали соответствующую трансформацию своих экономик. В «лихие» 90-е доля промышленности в общей величине добавленной стоимости в среднем упала в странах СНГ с 38 % до 29 %[2]. Владимир Часовский выделяет следующие основные изменения в промышленном развитии стран СНГ:

— рост доли сырьевых отраслей в добавленной стоимости промышленности, который в значительной мере объяснялся не только высоким качеством сырья, но и «переориентацией добывающих предприятий с поставок на традиционные рынки СНГ… на успешно функционирующие рынки сырья и полуфабрикатов дальнего зарубежья»;

— обрабатывающая промышленность стран Содружества характеризовалась систематической тенденцией к падению производства и сокращению ассортимента продукции;

— специализация и кооперация быстро сокращались, и обрабатывающая промышленность испытывала сильную деградацию, переходя к более примитивным образцам продукции;

— происходил интенсивный разрыв производственно-технологических связей предприятий, принадлежавших прежде к одним и тем же кластерам. Это было особенно наглядно видно в пищевой промышленности, в которой перерабатывающие предприятия всё больше ориентировались на внешних поставщиков, в то время как «иностранные компании вытесняли национальных конкурентов с рынка сырья для пищевой промышленности, а затем начинали устанавливать свои правила ценообразования на территории стран СНГ»;

— несбалансированное распределение инвестиций между отраслями в пользу энергетики, металлургии, химической и лёгкой промышленности (за исключением последней, всё это экспорт-ориентированные отрасли с низкой степенью переработки сырья)[3].

Все эти черты промышленного развития могут интерпретироваться как структурное приспособление экономик стран СНГ к их новому положению в мировой экономике. Подобный вывод подтверждается основными тенденциями развития внешней торговли той же группы стран. Результаты трансформации производства можно ярко видеть из данных нижеследующей таблицы.

Таблица 1.

Доля крупнейших участников мировой торговли в мировом экспорте и импорте в 2012 г.

	СНГ	ЕС-27	Китай	США	Япония	Остальной мир
Экспорт	4.4	32.5	11.8	8.9	4.6	37.8
Импорт	3.0	33.0	10.7	13.7	5.2	34.4
(1) — (2)	+1.4	— 0.5	+1.1	— 4.8	— 0.6	+3.4

Источник: ISCCIS. (2013) Foreign Trade of CIS and EU Countries 2009–2012. Pocketbook, (Moscow: Interstate Statistical Committee of the Commonwealth of Independent States), p. 5.

Данные таблицы 1 показывают основные принципы международного разделения труда в современном мире, в котором периферия является поставщиком дешёвой производственной продукции в центр, а не наоборот. Подобный вывод следует из того факта, что соответствующие доли стран СНГ, Китая и остального мира в совокупном мировом экспорте существенно превышают соответствующие доли импорта. Важно подчеркнуть, что периферия вывозит в центр преимущественно товары с низкой степенью обработки сырья, а, следовательно, и с низкой величиной добавленной стоимости.

Страны СНГ экспортируют в остальной мир в основном сырьевые товары: минеральные ресурсы и некоторые виды продукции с низкой степенью обработки, такие как древесина, целлюлозно-бумажная продукция, камень, металлы и металлоизделия. Доля экспорта продукции обрабатывающей промышленности очень низкая[4]. В то же время, если мы обратимся к структуре импорта в страны СНГ из остального мира, то увидим противоположную картину. Основную его долю составляет продукция обрабатывающей промышленности[5]. Таким образом, постсоветские государства экспортируют в основном продукцию с низкой степенью обработки сырья, а импортируют, наоборот, — с высокой добавленной стоимостью.

Несмотря на эти неблагоприятные условия, страны СНГ имеют значительное и растущее положительное сальдо их внешней торговли в внешним миром. Так, в 2012 г. экспорт этой группы государств составил 757,4 млрд евро, а импорт — только 520 млрд евро. Доходы стран СНГ, таким образом, составили 237,4 млрд евро. Эти средства могли бы стать неплохим источником для столь необходимых инвестиций в модернизацию устаревшего оборудования и производства. К сожалению, происходит иначе — чистые доходы от внешней торговли финансируют массовый вывоз капитала из постсоветских государств. Чемпионом в этом отношении является Россия. Рассмотрим таблицу 2.

Таблица 2. Чистое кредитование остального мира (-) и чистые заимствования у остального мира (+) Россией. В процентах ВВП
	2003	2004	2005	2006	2007	2008	2009	2011	2012*
Чистый экспорт	10.9	12.3	13.7	12.7	8.6	9.3	7.5	8.7	8.6
Чистое кредитование	— 7.9	— 10.0	— 11.1	— 9.6	— 6.0	— 6.2	— 4.0	— 5.3	— 5.3
Включая:
Правительство	— 7.5	— 8.5	— 11.3	— 13.8	— 12.2	1.8	0.7	— 0.9	— 1.1
Частный сектор	— 0.4	— 1.5	0.2	4.2	6.2	— 8.0	— 4.7	— 4.4	— 4.2
*Данные на сентябрь-октябрь 2012 г.

Источник: Маневич В., Букина И. О макроэкономическом прогнозе на среднесрочную перспективу и денежно-финансовой политике России // Вестник института экономики РАН. - 2013. - № 2, С. 22.

Данные показывают, что чистый экспорт из России систематически достигает огромной величины в 8-14 % ВВП. Это означает передачу огромной доли ресурсов страны за рубеж. При этом доходы от чистого экспорта используются не для финансирования развития России, а для кредитования «остального мира», т. е. стран центра мирового капитализма. Средства вывозятся как государством, так и частным сектором. Примечательно, что когда бизнес больше заимствует из остального мира, чем кредитует его (т. е. ввозит капитала больше, чем вывозит, как в 2005–2007 гг.), то правительство резко увеличивает вывоз капитала по своей линии. В целом, Россия всегда остаётся чистым экспортёром финансовых ресурсов. Естественно, что в постоянно обескровливаемых экономиках республик бывшего Советского Союза реальная заработная плата резко снизилась. Рассмотрим рис. 2.1.

Рис. 2.1. Динамика реальной заработной платы и производительности труда в некоторых странах СНГ (2007 г. к 1991 г. в %)

Источник: Доклад о положении в области оплаты труда в государствах содружества, солидарной позиции и действиях профсоюзов по защите интересов трудящихся. — М.: Всеобщая конфедерация профсоюзов, 2008, С. 8.

Рис. 2.1 отражает положение накануне мирового экономического кризиса. Следовательно, невозможно свалить ответственность за неблагоприятные тенденции на внешний шок. Данные показывают, что официальный подсчёт оплаты труда в странах СНГ (первый столбик в каждой тройке) вводит в заблуждение. Получается, что в большинстве стран СНГ реальная заработная плата давно превысила дореформенный уровень. Проблема в том, что эти расчёты производятся государственными статистическими службами на основе индекса потребительских цен (ИПЦ). В результате заработная плата искусственно завышается, т. к. в индекс входят недоступные рабочим товары роскоши, цены которых растут быстрее цен товаров первой необходимости. Если пересчитать реальную заработную плату, основываясь на индексе цен набора продуктов питания (второй столбик в каждой тройке), то результаты будут совсем другие. В реальности практически нигде в СНГ реальная оплата труда не достигла советского уровня. Так, в России и на Украине она в 2–2,5 раза меньше официально заявленной величины. Между тем производительность труда (третий столбик в каждой тройке) во всех рассматриваемых странах выросла существенно больше заработной платы.

При таком падении трудовых доходов резко выросло социальное неравенство. Россия является здесь ярким примером. Согласно докладу «Глобальное распределение богатства» (Global Wealth Report), для неё характерен «наивысший уровень неравенства доходов в мире, за исключением небольших государств Карибского бассейна с миллиардерами-резидентами. По всему миру один миллиардер приходится на каждые 170 млрд долл, богатства домохозяйств; В России один приходится на каждые 11 миллиардов. По всему миру на всех миллиардеров вместе приходится 1–2 % богатства домохозяйств; в России сегодня 110 миллиардеров владеют 35 % всего богатства[6].

Из сказанного можно видеть, что экономики стран СНГ перешли к упрощённой структуре производства с упадком обрабатывающей промышленности и ростом добывающих отраслей, что отражает их превращение в поставщиков продукции низкой степени обработки сырья в развитые капиталистические страны. В то же время рассматриваемые общества прошли через социальную трансформацию, создавшую на одном полюсе резервную армию дешёвого труда, а на другом — компрадорский класс собственников. Это ни что иное, как «насаждение отсталости».

Реформы и Запад

У современного капитализма стран СНГ два источника: разложение советской бюрократии и влияние глобального капитализма.

Первый фактор связан с природой советского строя. С точки зрения автора данной работы, его самый глубокий анализ был предложен Львом Троцким в классическом произведении исторического материализма «Преданная революция» (1936 г.)[7]. Вопреки официально провозглашённой победе социализма в «одной отдельно взятой стране», один из вождей русской революции убедительно показал, что советское общество было всего лишь переходным, т. е. что оно лишь пыталось строить социализм. В отсутствии победоносной мировой социалистической революции, предсказывал он, это общество скатится назад к капитализму. «Привилегии имеют небольшую цену, — писал Троцкий, — если их нельзя передать детям по наследству. Поэтому привилегированная бюрократия рано или поздно захочет завладеть управляемыми предприятиями, превратить их в частную собственность»[8].

История полностью подтвердила предвидение марксистского мыслителя. Так, профессор Кембриджского университета Дэвид Лейн отмечает, что большинство работ по переходу к рынку в России страдают тем пороком, что игнорируют ключевой вопрос о социальных силах, стоявших за реформами. Лейн выделяет две основные социальные группы, способствовавшие падению советского строя и его переходу к капитализму[9]. Это были: «административный класс», состоявший из людей, осуществлявших административный контроль над производством, образованием и наукой; и «приобретательский класс», образованный выходцами из интеллигенции, заинтересованными в использовании рыночного механизма для извлечения материальных выгод из своей квалификации. К этим двум социальным категориям Станислав Меньшиков добавляет предпринимателей чёрного рынка, чья деятельность постепенно нарастала ещё в порах советского общества[10]. В течение многих лет органам централизованного управления более менее успешно удавалось контролировать экономику. Однако их роль постепенно подрывалась, и бюрократия, включая директоров предприятий, повышала своё влияние. Таким образом, за фасадом внешне монолитной плановой экономической системы возникала основа для развития частного присвоения на основе общественной собственности. Не менее важным источником, сформировавшим облик нового общественного строя, было беспрецедентное влияние, оказанное Западом на процесс трансформации посткоммунистических обществ.

Поражение Советского Союза в холодной войне скомпрометировало социалистическую систему, и способствовало тому, что наше общество некритически приняло буржуазную систему ценностей, предполагающую широкое введение частной собственности. На этом фоне правящие круги Запада, прежде всего Соединённых Штатов, сумели оказать решающее закулисное влияние на выработку радикальных экономических реформ. В связи с этим Лейн выделяет «глобальный политический класс», который через гегемонию западных правительств и международных организаций осуществил своё решающее влияние на формирование капитализма и класса собственников в России[11]. В основе этой политики лежал пресловутый «Вашингтонский консенсус», определявший приоритеты международных финансовых организаций в отношении развивающихся стран. К 1990-м годам мир накопил уже достаточный опыт для вывода о том, что следование формуле «либерализация плюс стабилизация» (т. е. ограничительная денежная политика) усиливает бедность и нищету[12]. Сокращение бедности, равенство и сохранение окружающей среды не были составной частью консенсуса[13]. Это была стратегия, преследовавшая цель смягчить бремя назревавшего кризиса для Запада. Результатом многочисленной критики этой политики стало формирование «поствашингтонского консенсуса», сделавшего ударение на социальное страхование и борьбу с бедностью[14]. К сожалению, это прошло незамеченным для российских политиков и общественности.

Внешне реформами руководила группа высших государственных чиновников во главе с Гайдаром, которых консультировали, поддерживали и подталкивали высшие сотрудники администрации США и американские эксперты[15]. Как свидетельствует американская исследовательница Джанни Уэдел, российские реформы келейно разрабатывались буквально несколькими специалистами Гарвардского университета, тесно связанными с правительством США, и проводились в России через правивший политический «клан Чубайса»[16]. По имеющимся данным, Чубайс официально принял на руководящие должности Госкомимущества иностранных консультантов, включая кадровых офицеров ЦРУ[17]. Мемуары Строуба Тэлбота, помощника президента США Клинтона по российским делам, не оставляют сомнений в том, что американская администрация рассматривала президента РФ Ельцина как надёжного проводника своих интересов в России[18]. Неолиберальные экономисты Джеффри Сакс, Андрей Шлейфер и юрист Джонатан Хей влияли на экономическую политику России, беспрецедентную для независимого государства. Они вместе с Гайдаром и Чубайсом вырабатывали решения, которые потом вписывались прямо в президентские указы[19].

Это ярко подтверждается и воспоминаниями американского банкира российского происхождения Бориса Йордана, который рассказывал, как в сентябре 1992 г. к нему обратился Чубайс, возглавлявший Госкомимущество, с просьбой срочно разработать программу приватизации[20]. Срочность объяснялась тем, что 9 декабря должен был открыться очередной съезд народных депутатов, и правительство хотело начать приватизацию до этого, поставив народных избранников перед фактом. Пропустив многие стадии работы в ущерб качеству, разработчики успели в срок, и программу запустили за день до открытия съезда. Внук белого эмигранта с удовлетворением констатировал, что за короткий срок он и его коллеги смогли добиться того что не удалось его делу во время Гражданской войны. Они изгнали государство из отношений собственности[21]. Этот красноречивый эпизод свидетельствует не только о закулисной роли западных кукловодов и об их подлинном отношении к демократии, но и о том, что, направляя реформы в России, они руководствовались ненавистью к нашей стране, чувством мести к своему поверженному противнику, комплексом неполноценности за перенесённый страх перед коммунизмом. Их чувства вполне понятны. Менее понятна наша готовность смириться с реформами, проистекающими из такого нечистого источника.

Анализ показывает, что в проведении российских реформ органически слилось стремление советской бюрократии превратиться из государственных чиновников в частных собственников и стремление правящих кругов Запада навязать историческому сопернику свою систему ценностей. Этот факт является ярким подтверждением концепции «термидора» Л. Троцкого, т. е. учения о буржуазном перерождении русской революции, произошедшем в результате победы сталинизма в СССР[22]. Таким образом, говорить о независимости нашей страны, как и её соседей по СНГ, в проведении радикальных экономических реформ не приходится. Этим определилось и само содержание стратегии преобразований.

Природа крупного бизнеса

В начале 1990-х годов практически не было западного или отечественного «светила» либеральной экономики в России, которое не рекомендовало бы легализовать теневой капитал. Утверждалось, что в советской системе люди с деловыми способностями могли реализовать себя только в сфере криминального предпринимательства. По существу, в сознании сторонников радикальных рыночных реформ преступный мир играл такую же роль главного строителя нового, капиталистического общества, какую в мышлении марксистов рабочий класс в создании социализма. Считалось, что самое главное — любой ценой как можно быстрее сформировать класс частных собственников, который исключит саму возможность т. н. «коммунистического реванша». В дальнейшем «невидимая рука» рынка, т. е. условия рыночной конкуренции, приведут к перераспределению собственности от неэффективных к эффективным предпринимателям. Экономическая эффективность будет обеспечена автоматически, как нечто само собой разумеющееся.

Этим и определялся характер приватизации, что можно увидеть из материалов официального доклада Счётной Палаты РФ[23]. О масштабах дотаций частному сектору можно судить по тому факту, что государство выручило от приватизации менее 5 % рыночной стоимости своей бывшей собственности[24]. Государственные предприятия продали по цене в 20–30 раз меньшей, чем их реальная стоимость[25]. Несмотря на то, что упомянутые выше выводы Счётной Палаты носят официальный характер, никаких юридических последствий приведённые оценки конкретных сделок по приватизации не имели.

Социальная сущность приватизации очевидна — это экспроприация прав подавляющего большинства россиян в интересах формировавшегося из бюрократии, интеллигенции и криминалитета (см. выше) нового класса собственников[26]. В этом же направлении действовали и другие аспекты реформ. Так, либерализация цен, т. е. освобождение ценообразования от контроля государства, привела к их взвинчиванию новыми собственниками. Начавшаяся инфляция вызвала обесценение доходов и сбережений рядовых граждан. По существу произошла конфискация трудовых доходов и сбережений в пользу нарождавшегося крупного капитала. Ту же цель преследовала и политика т. н. «финансовой стабилизации». Разумеется, официально провозглашалось, что ограничение количества денег в обращении необходимо, чтобы гарантировать стабильность доходов рядовых граждан. Однако задержки выплат заработной платы на полгода и больше, урезание пенсий и социальных пособий ясно показывали, за чей счёт шла борьба с инфляцией, призванная стабилизировать прибыли капиталистов, Приватизация, либерализация и финансовая стабилизация, предполагающая урезание социальных расходов государства, это альфа и омега «Вашингтонского консенсуса».

Книга с выразительным названием «Предприниматели-насильники: применение силы в создании российского капитализма» отечественного социолога В. Волкова посвящена экспансии криминальных кругов в нашу экономику[27]. Однако в современной России насилие как основа извлечения дохода характерно далеко не только для организованных преступных сообществ.

Благодаря слабой реализации законов, в современной России формальные права собственности не могут осуществляться на деле, если они не подкреплены неформальным контролем над активами[28]. В российских условиях им может обладать крупный акционер, генеральный директор, руководитель государственной корпорации, лидер криминальной группировки, действующий через подставных лиц, ответственный государственный чиновник или кто-то ещё. Подлинные собственники создают инфраструктуру контроля — сеть формальных и неформальных институтов, позволяющих им влиять как на внутреннюю, так и на внешнюю среду фирмы. Коррупционные связи с государством и криминальное насилие являются важными составными частями этой инфраструктуры.

В инфраструктуре контроля над предприятиями можно выделить внешние и внутренние элементы. К первым относится запутанная схема владения активами через цепочку офшорных фирм («облако офшоров» по выражению Я. Паппэ); лоббирование деловых интересов через связи с коррумпированным чиновничеством и т. н. «крыши» — патронаж со стороны правоохранительных органов, частных охранных предприятий (ЧОПов) и криминальных структур. Главное назначение внешних элементов инфраструктуры контроля — защита доминирующего положения крупных капиталистов от покушений конкурентов. К внутренним элементам инфраструктуры относятся: высоко централизованная система принятия управленческих решений, намного превышающая стандарты развитых стран; раздутые контрольно-ревизионные органы; внутренние службы безопасности. Главное назначение этих институтов — подавление наёмных работников и рабочего протеста, обеспечение надёжного контроля крупных инсайдеров над финансовыми потоками предприятия. Инфраструктура контроля является набором инструментов, обеспечивающих силовое господство российского крупного капитала над наёмным трудом. Таким образом, для отечественного крупного бизнеса характерна опора на внеэкономическое принуждение.

Преимущественно неформальный контроль над активами в России порождает фундаментальную нестабильность крупного бизнеса. Дело в том, что «неформальные права собственности» не могут быть легализованы и переданы по наследству, но всегда могут быть оспорены. Волны перераспределения собственности регулярно прокатываются по российской экономике. Главным их инструментом становятся враждебные поглощения, включающие широкое применение криминального рейдерства или «квази-национализацию» (по выражению Е. Устюжаниной)[29]. Нестабильность положения крупного бизнеса обусловила краткосрочность его деятельности.

Эта краткосрочность в свою очередь определяет доминирующий тип дохода, извлекаемого крупным бизнесом. Его можно определить, как ренту крупных собственников, вытекающую из их контроля над финансовыми потоками предприятий. Эту ренту можно измерить как свободный денежный поток минус различные формы процентных платежей, а также дивидендов, уплаченных акционерам, не обладающим контрольным пакетом. Как правило, механизм извлечения ренты предполагает использование подставных торговых фирм, зарегистрированных в офшорах. Собственники продают продукцию подконтрольных компаний этим посредникам, которые они же сами и основали, по цене ниже рыночной. Доходы от последующей перепродажи товаров уже по рыночным ценам в конце концов поступают на, как правило, офшорные личные счета собственников.

Источником ренты могут быть урезание заработной платы рабочих и окладов менеджеров, сокращение инвестиций, уход от уплаты налогов, расхищение фонда амортизации, присвоение кредитных ресурсов и т. д. В связи с тем, что все перечисленные источники представляют собой доходы, созданные трудом наёмных работников, автор данных строк трактует этот вид дохода как продукт эксплуатации, т. е. как конкретную форму прибавочной стоимости, отражающую периферийный характер российского капитализма. На последнем обстоятельстве следует остановиться особо.

Компрадорский характер отечественного крупного бизнеса, характерный для стран периферийного капитализма, ярко проявляется в его офшоризации. Как указывалось выше, «Россия — единственная страна, где 90 % крупного «российского» бизнеса и столько же флота с российскими судовладельцами зарегистрированы в офшорах, 80 % сделок по продаже российских ценных бумаг проводится через эти юрисдикции»[30]. Согласно исследованию американского консалтингового агентства «Бостон групп», богатые люди Северной Америки держат свои состояния в своих странах, тогда как элита периферии — за рубежом[31], т. е. прежде всего в США. Показателен систематический вывоз капитала за рубеж в виде низкорискованных сбережений. По данным Центрального банка России, чистый вывоз капитала из страны частным сектором составил в 1994–2013 гг. 580 млрд долларов (по данным платёжного баланса РФ)[32]. Только за первый квартал 2014 г. тот же показатель достиг 48,8 млрд долларов, а согласно оценке за второй квартал — 25,8 млрд долларов[33]. Таким образом, отток капитала составляет доминирующую черту российской экономики как в период кризисов, так и в период подъёмов. Вместе с тем происходит и ввоз капитала из-за рубежа. Так, в 2006 и 2007 гг. ввоз капитала превысил его вывоз на $43,7 и $87,8 млрд соответственно[34]. При этом важнейшие позиции среди иностранных инвесторов в российскую экономику устойчиво занимают страны-офшоры.

Российский внутренний рынок сокращается из-за роста социального неравенства в результате извлечения ренты. Падение инвестиций компаний происходит в результате вывода средств доминирующими группами. Этот процесс подрывает доходы мелких акционеров, рядовых управленцев и рабочих. В результате происходят бесчисленные внутрифирменные конфликты, хищения наёмных работников и рабочий протест. В ответ крупный бизнес наращивает вложения в инфраструктуру контроля, чтобы подавить брожение среди персонала. Всё это ограничивает накопление фондов для развития и подрывает инвестиции в расширение производственных мощностей и обновление производства. В итоге российский крупный бизнес приближается к «люмпен-буржуазии», как А. Гундер Франк назвал латиноамериканскую буржуазию за неспособность обеспечить модернизацию своих стран[35]. Из-за растущего неравенства и вытекающего из этого сокращения внутреннего рынка, прибыли корпораций, ожидаемые от инвестиций в производственные мощности, становятся низкими. В результате компании отвергают крупные проекты с длительными сроками самоокупаемости. Поскольку именно такие проекты обычно имеют особое значение для внедрения технического прогресса, долгосрочные перспективы отечественного бизнеса ухудшаются. Краткосрочность управления и склонность к извлечению ренты ещё более усиливаются с ростом вероятности враждебного поглощения. Такая вероятность повышается с увеличением потенциальной прибыльности бизнеса в результате его модернизации.

Таким образом, вывод средств с предприятий порождает всесторонний подрыв накопления капитала российским крупным бизнесом. Это оказывает значительное воздействие на процесс экономического роста, сближая его с моделью «насаждения отсталости».

Развитие экономики в решающей степени зависит от сложившейся структуры цен. Отрасли, в которых надбавка на удельные издержки выше, получают большую прибыль и, следовательно, располагают лучшими инвестиционными возможностями. Российская экономика представляет собой классический пример диспаритета цен. В ней складываются две неравные группы отраслей с ценами, растущими относительно быстрее и относительно медленнее, чем в среднем. Первая группа включает топливно-энергетический комплекс, цветную и чёрную металлургию, пищевую промышленность, транспорт и ряд отдельных предприятий других отраслей, тогда как вторая группа — все остальные. Компании привилегированного сектора располагают возможностью ограничить предложение своей продукции на внутреннем рынке, так как они могут экспортировать её. Эта власть над внутренним рынком реализуется в росте внутренних цен. Это приводит к неконтролируемому разбуханию издержек обрабатывающей промышленности и переливу капитала из этого сектора в добывающие производства. Ценовая структура российской экономики показывает причины того, что крупный капитал привилегированного сектора и отраслей — жертв диспаритета присваивают доходы, различные по величине и характеру. Надбавка на издержки в первом секторе растёт быстрее, потому что она включает большую часть, извлекаемую в виде ренты, чем надбавка компаний второго сектора. Эта разница в скорости роста цен отражает различия мощи и влияния разных групп крупного капитала. Через завышение цен на свою продукцию, капиталисты привилегированного сектора перераспределяют в свою пользу капитал из сектора жертв диспаритета.

Тот факт, что привилегированное положение в структуре цен занято капиталом экспортного сектора с низкой степенью обработки сырья, отражает полупериферийный статус отечественной экономики. Дело в том, что продукция обрабатывающей промышленности не допущена транснациональным капиталом на мировой рынок. А предприятия энергетики и металлургии снабжают своей продукцией корпорации центра, встраиваются в их глобальные производственные цепочки.

Богатый эмпирический материал свидетельствует об «ущербном» характере инвестиций российского крупного бизнеса.

Результаты некоторых опросов менеджмента предприятий свидетельствуют, что среди их участников доля предприятий, предпринимающих какие-либо инвестиции, колебалась в пределах примерно 45–80 %. Примечательно, что в апреле-мае 2013 г., т. е. через три года после выхода экономики из рецессии, почти 40 % обследованных предприятий не осуществляли никаких капиталовложений вообще[36]. Тенденция очевидна. Кроме того, в апреле-мае 2013 г. менеджеры менее 60 % предприятий были уверены, что их организации предпримут какие-либо инвестиционные проекты в ближайшие 1–2 года[37]. По некоторым оценкам, совокупное снижение спроса на машины и оборудование в период радикальных рыночных реформ привело к падению закупок и производства этих товаров в шесть раз[38].

Не менее важны качественные характеристики инвестиций. В конце 2012 г. примерно одному из каждых пяти российских предприятий требовалась полная модернизация производственных мощностей и более чем половине — частичная модернизация[39]. В тот же период лишь 18,4 % обследованных организаций осуществляли инвестиции, обеспечивавшие полноценную модернизацию оборудования. В то же время инвестиции более чем 80 % предприятий были недостаточны даже для поддержания текущего уровня производства, были способны обеспечить только частичное улучшение или только поддерживать на достигнутом уровне производственные мощности[40].

В результате всего этого основной капитал российской экономики значительно устарел. Согласно Корневу, средний срок жизни оборудования в советской промышленности постепенно увеличивался с 8,4 лет в 1970 г. до 11,3 лет в 1991. В 1992–2004 гг. эта величина выросла с 12 до 21,2 лет, а в 2011 г. достигла уже 23–24 лет. Доля машин и оборудования со сроком службы более 20 лет достигла 68 % всего фонда[41].

Таким образом, российский крупный бизнес, да и крупный бизнес всех стран СНГ, характеризуется полуфеодальной опорой на принуждение, краткосрочностью временного горизонта управления, рентными доходами и ущербными инвестициями.

От отсталости — к кризису

Вопреки распространённым ожиданиям общественности, рыночные реформы в постсоветских государствах не могли привести к процветанию и росту благополучия людей. Через почти четверть века после начала преобразований становится ясно, что на просторах СНГ утвердился типичный периферийный капитализм. Об этом свидетельствует упадок обрабатывающей промышленности в пользу добывающей; экспорт продукции с низкой и импорт товаров с высокой степенью переработки сырья; систематический и масштабный вывоз капитала; массовое обнищание населения и формирование резервной армии дешёвого труда; образование компрадорского капитала, выступающего в неприглядной роли посредника в эксплуатации природных ресурсов и населения своих стран в интересах центра мирового капитализма.

Насаждение отсталости в странах СНГ произошло в результате радикальных рыночных реформ, направлявшихся и контролировавшихся Западом. При этом было использовано перерождение советской бюрократии, часть которой выступила в пользу капиталистических преобразований, стремясь присвоить часть государственной собственности. Реформы определялись принципами пресловутого «Вашингтонского консенсуса», и включали приватизацию, закрепившую неформальный контроль над активами со стороны выходцев из бюрократии, криминальных кругов и правой интеллигенции; либерализацию цен, обеспечившую перераспределение доходов от трудящихся в пользу новоявленных капиталистов; «финансовую стабилизацию», обеспечившую передачу государственных средств в частные руки и другие подобные меры. Социальное содержание реформ очевидно — это насаждение прозападной элиты из местной бюрократии и криминалитета.

Подобное содержание реформ предопределило и природу крупного бизнеса в постсоветских государствах. Он основывается на неформальном контроле над предприятиями. Это значит, что в наших условиях недостаточно обладать только юридическими правами на предприятия. Необходимо располагать устойчивыми связями с высокопоставленными государственными чиновниками или самому занимать ответственный государственный пост. Кроме того, необходимо располагать т. н. «крышей» в лице тех или иных правоохранительных органов. Однако и при наличии этих условий никто не застрахован от криминального рейдерства со стороны более сильных группировок капитала. Систематическая угроза потери бизнеса порождает ориентацию на извлечение краткосрочного дохода за счёт вывода финансовых активов с предприятий. Компрадорский характер крупного бизнеса в странах СНГ проявляется в масштабном вывозе капитала в страны центра мирового капитализма. Систематическое извлечение ренты доминирующими группами подрывает доходы наёмных работников, прибегающих в ответ к различным формам хищений. Собственники беспощадно борются со злоупотреблениями со стороны персонала, централизуя управление и наращивая внутренние службы безопасности. Вывод финансов с предприятий и помещение их на Западе, оплата «нужных людей» в государственном аппарате, наращивание внутренних служб безопасности подрывают процесс накопления капитала в экономиках постсоветских государств. Это выражается в плачевном состоянии фонда основного капитала.

Таким образом, экономические реформы в постсоветских государствах представляют собой типичный случай «насаждения отсталости». В ходе этих преобразований произошло становление подлинно компрадорского капитала в новых государствах. Своими экономическими интересами он привязан к интересам капитала развитых капиталистических стран, как их младший партнёр. Этот правящий класс достигает обогащения благодаря исполнению своей главной функции — посредника в передаче значительной части фонда прибавочной стоимости, созданной трудом своего населения, центру мирового капитализма. Такой правящий класс просто не может обеспечить модернизацию экономики и повысить благосостояние людей. Ведь полноценные инвестиции и достойная заработная плата не совместимы с теми масштабами вывоза капитала из своих стран, который был рассмотрен выше. Из того же источника проистекает и авторитарный характер крупного бизнеса в постсоветских государствах. В самом деле, если бы трудящихся не подавляли силой или угрозой её применения, то они не согласились бы с систематическим занижением оплаты труда и столь же постоянным недоинвестированием производства.

Из сказанного следует, что экономики постсоветских государств неэффективны, обладают очень низким потенциалом модернизации, не могут обеспечить обороноспособность своих стран. Правящие классы в значительной степени служат интересам своих заокеанских покровителей. Между тем, в условиях развернувшегося мирового экономического кризиса международные отношения на постсоветском пространстве и по периметру его границ резко обострились. Западный капитал, испытывая серьёзные трудности, пытается справиться с ними отчасти за счёт экспорта проблем на периферию, а отчасти за счёт реконструкции ближних периферийных рынков в соответствии со своими новыми задачами, прежде всего используя их для амортизации собственного кризиса, тем самым ещё более усугубляя противоречия, от которых страдает и Россия, и другие постсоветские страны. Именно в этом суть политического и социального противостояния, развернувшегося в 2014–2015 годах на Украине.

Дорога на Бухарест. Если исчезнет Молдавия…

Марк Ткачук

16 мая 2015 года колонна из нескольких тысяч демонстрантов — сторонников объединения Румынии и Молдавии — прошагала по центральным кишинёвским улицам. Потом был митинг, завершившийся призывом вернуться на центральную площадь Кишинёва 5 июля. С большими силами, большей представительностью. На этот день унионисты — а именно так в Молдавии именуются адепты молдавско-румынского «аншлюса» — назначили Великое национальное собрание. Именно оно, по мысли организаторов, должно дать старт процессу ликвидации несостоятельного, с их точки зрения, молдавского государства и восстановить «историческую справедливость» в отношении румын, проживающих на двух берегах Прута.

Унионисты проводят свои акции в среднем два раза в год, приурочивая их то к очередной дате подписания Пакта «Молотова-Риббентропа», то к годовщине так называемого «Великого объединения», случившегося 27 марта 1918 года. Вот и на этот раз марш был приурочен к очередной дате. Именно в этот день, 16 мая 1812 года, М.И. Кутузов и Ахмед-Паша подписали в Бухаресте мирный договор, по которому Турция уступала Российской империи территории между Прутом и Днестром. Унионисты полагают, что день избавления от турецкого господства — это трагическая дата начала русской оккупации.

К маршам унионистов привыкли. Они вызывают раздражение, провоцируют всплеск эмоций в прессе, а потом всё затихает до следующей демонстрации. И это понятно. Главный провал агрессивной прорумын-ской риторики и политики случился давным-давно, ещё в дни кровавого приднестровского конфликта 1992 года. С тех пор унионисты отвоёвывают не более 7 процентов парламентских мест и исправно исполняют роль пугала, которым друг друга стращают и левые, и правые. Но на этот раз у многих экспертов и наблюдателей сложилось отчётливое впечатление, что дела в Молдавии необратимо сдвинулись именно в этом направлении, в сторону скорой утраты государственности. Причём очень скорой. И дело вовсе не в том, что в последнем марше было больше участников, чем прежде, что среди лозунгов преобладали вполне справедливые, а потому популярные требования избавиться от «воровской власти» и «олигархического режима». Просто как-то вдруг выяснилось, что избавление от воровской власти путём отказа от государственности, путём объединения с другой страной стало единственным, простым и внятным сценарием «светлого будущего для солнечной Молдавии».

И такое может случиться. В стране, в которой абсолютное большинство титульного населения не считает себя румынами и продолжает, согласно всем переписям и опросам, именоваться молдаванами. В стране, в которой рейтинг доверия России и Таможенному союзу выше показателей доверия Европейскому союзу, а симпатии к Румынии занимают стабильное третье место — после России и ЕС. В стране, в которой ещё за неделю до марша унионистов, в день 9 мая, на улицы и площади Кишинёва под красными знамёнами вышло более 100 тысяч человек. Такое может случиться, когда у меньшинства есть ясный план, а большинство страдает от отсутствия такого же доступного представления о дне грядущем. Такое может случиться, когда у меньшинства есть мощные союзники, а у большинства нет ничего, кроме апатии, и разочарования, и всякий раз не сбывающихся надежд.

Страна-трикстер

Ну, допустим, исчезнет Молдавия! Жалко — не жалко? Нет никаких особых эмоций на сей счёт. Ну да ведь ещё и Солженицын четверть века назад написал про это: мол, пусть Молдавия уходит, «если её к Румынии больше тянет». К тому же вон сколько новых государств появляется буквально на глазах. Только за последние пятнадцать лет — Косово, Осетия, Абхазия, Черногория, Южный Судан, Восточный Тимор. Одним государством больше, одним меньше — показатели совокупной геополитической бухгалтерии не пострадают. Не очень ясно, какими неприятностями сулит провал «молдавского проекта» в более прагматическом плане. Для России? Для Украины? Для Европейского союза?

Для самой Молдавии?

Основные перипетии молдавской политической жизни — не в топе новостных потоков последних лет. Приднестровская война, неподписанный меморандум Козака и сожжённый в 2009 году Парламент — кажется, это первое и последнее, что всплывает в коллективной памяти российской экспертной аудитории.

Ещё вспоминают, что недавно этой страной управляли «непонятные коммунисты», то ли пророссийские, то ли пронатовские, которые то ли предали Москву и отказались от российского плана воссоединения с Приднестровьем, то ли предали американцев, слишком увлёкшись «пророссийским вектором» в своей евромодернизации. И как бы именно за это негодующая либеральная общественность сожгла молдавский парламент.

Продвинутая часть экспертного сообщества в курсе, что последние пять лет в Молдавии практически единолично из тени правит олигарх Владимир Плахотнюк, являющийся одновременно гражданином Молдавии, России и Румынии. Ему удалось подчинить своему финансовому влиянию большинство политических партий, взять под личный контроль судебную систему, прокуратуру, силовиков, скупить и собрать воедино все СМИ, закрыть влиятельный оппозиционный канал и безоговорочно жёстко устремиться в сторону «европейских свобод и ценностей», НАТО и Румынии. При этом очередная «демократическая общественность» все последние годы устраивала под красными флагами демонстрации, на которых собирала десятки тысяч человек, требуя изгнания олигархов из власти, верховенства права, демонополизации СМИ, восстановления гражданских свобод и вступления Молдавии в Таможенный союз. Масштабы этих акций на порядок превосходили все унионистские марши вместе взятые, но в мировых СМИ о них не было почти никакой информации. Акции были демонстративно мирные.

А ещё известно, что совсем недавно из резервов Национального банка Молдавии сами власти украли миллиард евро — сумму, близкую к годовому бюджету этого трёхмиллионного государства, а главный партнёр Молдавии — Европейский союз — вместо того, чтобы ударить своих молдавских подопечных указкой по ладоням, называет её премьер-министра человеком, которым следует гордиться. Точнее, немного по-другому. Председатель Европейского союза Дональд Туск назвал премьер-министра Молдовы «самым многообещающим политиком Европы». И добавил: «Молодой, решительный, храбрый. Вы знаете, нам нужны мужественные люди и мужественные политики в это время». Этот знаковый и весьма редкий комплимент прозвучал не только в самый пик скандала с украденным миллиардом. Как раз за пару недель до визита Туска в Молдавию достоянием широкой публики стала ещё одна позорная история. Доподлинно выяснилось, что местный премьер-министр подделал диплом о высшем образовании и аттестат зрелости.

Путаная картина. Этакая Украина наоборот. Против диктатуры олигархов, против победившей коррупции, за восстановление «попранных демократических институтов» и хрестоматийных «европейских свобод» в Молдавии борется очень влиятельная левая, фактически пророссий-ская оппозиция. Но это ещё не всё. Очевидно, что «наоборот» — то есть зеркально иначе — в этой картине выглядят не только сама Молдавия, но и Россия с Западом. Если смотреть из Кишинёва, то кажется, что они тут как будто поменялись своими уже избитыми и подчас карикатурными имиджами. Европа всё отчётливее приобретает черты циничного надзирателя, а с Россией связывают надежды на перемены к лучшему.

Почти десять лет назад российский политолог Дмитрий Фурман по этому поводу тонко заметил: «Внимание экспертов прежде всего привлекают страны, играющие большую роль на мировой арене, а не те, что обладают редкими или даже уникальными свойствами. В противном случае работ о Молдове было бы, наверно, больше, чем о любой другой посткоммунистической либо постсоветской стране. Ибо Республика Молдова как раз и есть “полудинозавр-полуптица”». Но для такого странного образа, для столь необычного поведения, выходящего за рамки предсказуемых приличий, есть другое определение. Трикстер! — Слово из психоанализа, фольклористики и мифологии. «Джокер» — самый близкий его смысловой аналог, правда, из другой сферы.

Ни свой, ни чужой. Бескорыстный мошенник и отчаянный плут. Вероломный провокатор и находчивый ловкач. Скорее хитроумный, чем храбрый. Обманщик и сноровистый трюкач. Часто пьяный, а ещё чаще — кажущийся пьяным. И до комичности простоватый, если не принимать во внимание, что роль простака — одно из самых эффективных средств камуфляжа, особенно среди статусных персон, пафосно отслеживающих все оттенки собственного величия. Всегда разный, но никогда — не эпический герой, не великан, не силач и, конечно же, не воплощение безоговорочного зла в любом из его известных обличий!

Хотя и тут есть свои особенности. Все, кто так или иначе были вынуждены взаимодействовать с подобными персонажами, многократно убеждались, что приручить трикстера — дело не простое, а затевать с ними конфликты — гиблое. Трикстера бесполезно пороть. Как Труффальдино из Бергамо, он будет безоговорочно следовать исключительно своим представлениям о преимуществах положения «слуги двух господ», либо, подобно Одиссею, коварно ослепит циклопа, ну или, как «кот в сапогах», жестоко разыграет великана-людоеда. Можно лишь терпением и собственным благородством завоевать его доверие. Надёжного стратегического партнёра, исполненного высоких целей, из него может и не выйти, а вот нежданно-негаданный союзник, приходящий на помощь в самый непостижимый и критический момент, это как раз он — трикстер. Будь то в обличии пройдохи-лиса Ре-нара, того же Одиссея с его циничным розыгрышем благородных троянцев при помощи «дарёного коня», или многими любимого Саида, который обычно являлся только тогда, когда «стреляли».

Молдавия воспринимается в России скорее как ловкая и плутоватая, нежели враждебная либо однозначно дружественная. Российская геополитическая оптика легко различает такие качества молдавской политической элиты, как ненадёжность, необязательность, вероломность. Конечно же, этими качества не обделены любые элиты любых стран. Но для Молдавии — этот перечень «достоинств» стал узнаваемым брендом. Возможно, в том числе и потому, что так оценивает собственное начальство само молдавское общество. Доверие к власти тут давно колеблется вокруг 15 процентов. Последний социологический опрос, проведённый в апреле «Институтом публичных политик», организации, не замеченной в симпатиях к оппозиции, демонстрирует картину настоящего институционального распада. Почти 90 процентов опрошенных не доверяют политическим партиям, парламенту, президенту, правительству. Юстиции не доверяют 80 процентов, банковской системе — за 70 процентов, а полиции — за 60 процентов. В совокупности это означает недоверие к власти, к государству в целом, ко всем его ведущим элитам.

Комплименты европейских чиновников в адрес «фронтменов» такой элиты — демонстративная попытка сыграть именно на всех тех сомнительных качествах, что перечислены выше. Причём сыграть при полном равнодушии к тому, как отнесётся к этому очевидному лицемерию молдавское общественное мнение. Это общественное мнение вряд ли волнует европейцев. Чего им стыдиться? Ведь этим мнением не особо дорожат и сами молдавские начальники и руководители. Более того, время от времени они выдают на-гора глубокомысленные, философические, полные аристократической брезгливости откровения об этом самом обществе и народе. В меланхоличной прозе молдавского политического бомонда этот народ часто называю неверным, непостоянным, неблагодарным, завистливым, недалёким, тёмным, «не понимающим счастья своего», покорным, или, как тут говорят, «мамалыгой, которая не взрывается».

И это, надо сказать, уже давняя традиция. Молдавским народом молдавские элиты действительно не гордятся. Засвидетельствованных фактов их «хождения в народ» тоже не выявлено. О «корнях» тут, как и везде, говорить принято много, но припадать к ним никто и никогда особо не спешил. Ещё Дмитрий Кантемир в начале XVIII века так оценил своих подданных: «Самомнение и высокомерие являются матерью и сестрой молдаванина… Они дерзки, вспыльчивы, легко возбуждаются и вступают в ссору Однако они отходчивы, быстро остывают и мирятся со своими противниками… У них что на сердце, то и на языке, как легко они забывают вражду, так же недолго сохраняют память о дружбе. Не прочь хорошо выпить, но и не пропадают без вина. Молдаване не знают меры в своих чувствах. При успехе становятся заносчивыми, при неудаче падают духом… они мятежны и непостоянны, и если не угрожает внешний враг, легко соблазняются на бунты против своих начальников и нередко даже против самого господаря».

Откровенно говоря, нынешнее молдавское общество как-то не очень вписывается в стандарт и шаблон привычных постсоветских организмов. Вершина этой социальной пирамиды увенчана, как это принято всюду, агрессивными, жуликоватыми чиновниками, с откровеннодемонстративными этнократически-ми замашками. На самом пике этой конструкции водружён премьер-министр без среднего и высшего образования. Но чем ниже мы будем опускаться к основаниям, тем парадоксальнее будет картина. Особенно для тех, кто много читал про приднестровскую войну, про межнациональное напряжение, про русофобию и прочие молдавские кошмары.

Молдавское общество, в отличие от молдавской власти, кажется демонстративно просвещённым. Начиная с того, что оно вызывающе многоязыко. Причём это касается не только сферы общения, но и потребления информации — книг, новостей, фильмов, театральных постановок. Передачи российского телевидения и радио предпочитает смотреть более трети титульного населения, а молдавскую информационную продукцию предпочитают почти 60 процентов русскоязычных. В отношениях к власти показатели достаточно ровные. Из тех, кто готов выйти на уличные протесты, — 34 процента молдаван, 29 процентов русских, 20 процентов украинцев, остальные проценты — прочий молдавский интернационал: гагаузы, болгары, евреи, поляки и т. д… На шкале взаимной «терпимости-нетерпимости» молдаване, русские, украинцы перечисляют с избытком свои национальные недостатки и отмечают преимущества других национальностей. Иными словами, в горизонтальном срезе молдавского общества межэтнических проблем не только нет — напротив, тут отмечается своеобразный полиэтничный фундаментализм, прочно отражающийся, в том числе, в высокой статистике межнациональных браков. Конфликтов на национальной почве в молдавском обществе нет. Конфликтная атмосфера всякий раз возникает исключительно между обществом и властью, которая время от времени отказывает в первую очередь молдаванам в праве именоваться молдаванами, а уже потом, по известным «прибалтийским» лекалам, указывает на дверь остальным национальностям. Последнее происходит в разных формах. То где-то закрываются русские школы, то изымаются из сетки вещания программы и новости на русском языке. То пытаются в очередной раз отменить синхронный русско-молдавский перевод в Парламенте, то грозятся изменить языковое законодательство и лишить русский язык статуса языка межнационального общения. А иногда просто высшие должностные лица популярно объясняют с центральных трибун, что русские, к примеру, должны жить в России.

Но эти призывы плохо работают. В первую очередь потому, что всем понятно, что львиная доля молдавских русскоязычных — это не «понаехавшие тут», а исконные представители такого же местного населения, превратившиеся в русскоязычных, а часто и в молдоязычных из веками проживавших в Молдавии украинцев, греков, армян, евреев и т. д. С другой стороны, около миллиона молдавских трудовых мигрантов ежегодно проходят сквозь российский рынок труда и, возвращаясь обратно домой, всё меньше и меньше понимают ксенофобные намёки и действия своих элит.

Иными словами, все цивилизаторские инициативы власти, все её попытки действовать в духе «эстонского» или «грузинского» опыта сегрегации инородцев всякий раз разбиваются о самую что ни на есть природную европейскую толерантность большинства населения Молдовы. И так было в Молдавии, судя по всему, всегда. И не случайно даже приднестровская война всеми политологами классифицируется как политический, а отнюдь не межэтнический конфликт. И привела эта война не просто к разделу Молдавии, а к появлению двух Молдавий — Республики Молдова и Приднестровской Молдавской Республики. Многие отмечают, что непродолжительность острой, военной фазы этого конфликта, составившей несколько недель, — следствие не только сверхактивных дипломатических усилий России и военного вмешательства подразделений генерала Лебедя, но, в первую очередь, нежелания большинства рядовых участников «бойни на Днестре» убивать друг друга. Именно этот молдавско-приднестровский вывод и такой коллективный опыт стали фундаментальной причиной того, что перемирие, заключённое в июле 1992 года, до сих не нарушается. Братания приднестровских гвардейцев и молдавских волонтёров, совместные окопные «застолья» с поминанием погибших — великая вечно-актуальная проза той войны.

Но молдавское общество не ценит всех этих своих качеств и своего опыта. А молдавская элита просто стесняется такого общества. Общий портрет Молдавии продолжает казаться непредсказуемо-неясным.

Такая Молдавия выглядит совсем неинтересным товаром на «рынках», торгующих конфликтами на «вечных цивилизационных рубежах».

Романская, латинская и одновременно славянская. Русская и европейская одновременно. Продажная и одновременно неизменная в основании своих базовых ценностей. Такая Молдавия пока остаётся «трикстером» — страной без единого знаменателя. Страной невостребованной со всем её опытом бытового, обыденного миротворчества.

Но, может быть, только пока невостребованной?

Между азиатской поркой и европейской витриной.

Действительно, у Молдавии вообще довольно странная репутация. Если, к примеру, Албанию называют «последней загадкой Европы», Армению — «страной бродячих столиц», а Швецию — «страной опаздывающих профессоров», то, кроме эпитета «солнечная», Молдавия ничем особым не отметилась. Да и эпитет этот Молдавия по-братски делит со всеми бывшими Республиками Закавказья и Средней Азии. «Край на пути всех бед» — так именовал свою страну один из средневековых молдавских хронистов. И эта оценка странным образом совпадает с нынешним самоощущением молдавских граждан, подавляющая часть которых вот уже пятый год отчитывается всем социологическим службам, что страна движется в неверном направлении. В самом финальном «пункте назначения», к которому формально движется Молдавия, то есть в Европейском союзе, считают иначе и называют

Молдавию «историей успеха». Своего успеха.

В бесконечной череде «маленьких, но гордых» стран Молдавии тоже как бы нет. Гордость не является безоговорочно броской чертой этой страны. Непостижимые для европейских современников победы молдавского «господаря» Стефана Великого над превосходящими армиями турок в XV веке не стали героическим государствообразующим «мифом». Стефан — Штефан — в Молдавии повсюду, от памятников до наименований центральных улиц, площадей и изображений на купюрах. Но, тем не менее, из всех известных его качеств ценится не столько мужество, сколько смекалка, остроумный расчёт, способность провести превосходящие силы противников — Турцию, Польшу, Венгрию, Крымское ханство и, в конечном счёте, умение договариваться с ними же. Последующее превращение Молдавии в турецкий «протекторат» сформировало иные запросы тогдашней элиты. «Героический Стефан» был помехой боярству, погрязшему в нескончаемых престолонаследных скандалах. В стране сформировался настоящий олигархический режим, избирающий господарей. Но, в отличие от «польской вольницы», избранный господарь должен был в максимальной степени не только отвечать запросам избирателей-олигархов, но в первую очередь нести ответственность перед Турцией. Было это не просто, Стамбул часто уличал «избранников» в заспинных антитурецких интрижках с Польшей и Россией и время от времени их либо порол, либо казнил.

Турецкую Порту меньше всего интересовало внутреннее устройство

Молдавии, её судопроизводство, право «казнить и миловать», способы взимания налогов, особенности населения и даже его вероисповедание. Всё это было внутренним делом господаря и бояр. Главное, что интересовало Стамбул, — внешняя политика, «вопросы войны и мира»

— и тут переходить красные линии для Молдавии было смерти подобно. Последний, кто это рискнул сделать, был одним из самых надёжных и доверенных представителей Порты