Свобода, жизнь и сознание.

Безусловно, сей факт вызван непониманием принадлежности и предназначения свободы. Сознание как наивысшая форма всего сущего только одна и может осознать как себя, так и свою составляющую – свободу, Необходимость, порядок, закономерность для сознания – лишь факторы, способствующие его развитию. То есть необходимость нужна свободе в бытии как ограничение, от которого надо как-то освободиться, например, созданием собственной реальности, и не только в уме, но и на практике, Сопротивляющаяся среда как природная, так и общественная есть поле сражения для сознания во многих его жизнях. Сознание не могло бы себя осознать без бытия, без опоры на него, подобно свету и тени. Для свободы нет никакого трансцендентного мира. Свобода может обретаться только в там, где она нужна, а нужна она сознанию. И нужна она ему для преодоления всего сущего. Таким образом, свобода в сознании противостоит сущему, с одной стороны, а сущее, точнее, неразумное бытие и бытие в виде общественной среды, состоящий из других сознаний в людях, дополняет сознание, которому нечего было бы делать без этих компонентов, то есть жизни в различных ее формах. Поэтому бессмысленно утверждать, что свобода подчиняется необходимости или наоборот. Свободе нужна необходимость, требуется бытие, чтобы было, где развернуться, помочь сознанию удовлетворить свое извечное стремление к большему совершенству, многогранности. Тут, по существу, как свобода, так и бытие есть два извечных средства для удовлетворения стремления сознания, души ко все большему совершенству.

Что же касается человека, то, в силу его двойственной природы, чего не до конца понял Шопенгауэр, он не может быть «злым, неизменным, эгоистичным существом». В человеке смешаны и чисто биологические свойства, инстинкты, рефлексы, а также плоды воспитания, обучения, культурных традиций, образования. К ним добавляется его собственные способности, сознательные стремления, идеи, чувства, страсти и т. д.

Эта смесь никогда не сможет дать совершенства миру, обществу, но она необходима для всестороннего развития первоначальной души, которая погружается в этот бурлящий мир страстей, невзгод, радостей и огорчений, в эту краткую жизнь, чтобы понять своей бессмертной сущностью все, что может прочувствовать и продумать конечный человек, неизбежно и часто в ужасных муках умирающий.

Маркс К. и марксисты.

Как и все мыслители, считающие вещный мир основой всего, а человека с его сознанием производным от него, появившимся в результате эволюционных процессов, Маркс тут же попадает в ловушку, состоящую в неразрешимом для него вопросе соотношения свободы и необходимости. Этот гордиев узел он разрубает естественным для его положения образом, признав свободу познанной необходимостью.

Непонятное для него истинное предназначение свободы он переносит на конечного человека, который должен добиться своей борьбой через род свободы в созданном в результате этой борьбы коллективном хозяйстве, где «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех». В это «хозяйство-общество» можно будет перепрыгнуть после уничтожения классов. Этот прыжок из «царства необходимости» в «царство свободы» принесет с собой настоящую историю человечества.

Тут сразу же возникает противоречие: куда же денется в этом «царстве свободы» необходимость? Естественно, она никуда деться не может. Тогда, причем тут «царство свободы»?

Перемещение свободы вовне и поиск ее там всегда дает одинаково неадекватный результат.

Таким образом, следуя логике Маркса, мы тут же попадаем в тупик.

Если рассмотреть тезис «свобода есть познанная необходимость» с другой стороны, то из него видно, что познание необходимости производится ничем иным как сознанием человека, то есть без сознания познание необходимости, порядка, бытия невозможно. Свобода не может взяться из необходимости. Значит, она находится в сознании. В частности, для животных, хотя они и действуют в рамках необходимости, свободы не существует, поскольку они осознать себя и воздействовать на этой основе на мир не могут. Получается, по Марксу, что если свобода человека из сознания перетекает в необходимость, то человек, хоть и зная что она есть и даже пользуясь ею, полностью попадает под власть необходимости и неважно, что он знает про существование свободы. Таким образом, марксизм уподобляет человека животному, точно также находящемуся под властью необходимости, не ведая того.

Отсюда следует, что осуществление свободы в соответствии с программой Маркса невозможно: ограничения первичного, как он сам считает, бытия этому препятствуют. А бытие никуда деться не может, как его не преобразовывай.

За человека в данном случае заступилась не «марксистская», а реальная свобода сознания, разрушив все ложные построения марксизма в немалой степени. Она не позволила терпеть людям бессмысленное насилие над собой, поскольку марксисты ради «великих» целей, действительно, вели себя с ними в соответствии со своей логикой, как с животными. Особенно ярко это проявилось в России, Китае, Камбодже.

Чтобы хоть как-то сгладить фактический детерминизм марксизма, последователи Маркса провозгласили свободой возможность выбора человеком того или другого со знанием дела. То, что это непосредственного отношения к свободе не имеет, мы показали выше. Вообще говоря, даже лягушка может выбрать себе со «знанием дела» водоем получше.

Тем не менее, марксизм проявил себя отлично в критике буржуазного общества, показав все его многочисленные недостатки.

Однако, как показала практика, различные социалистические модели хозяйствования по рецептам Маркса и его последователей не смогли конкурировать с жестко-конкурентным капиталистическим способом производства.

Результатом противоборства капитализма и социализма стала победа растратного и зверского капитализма, паразитирующего не только на своих гражданах, но и на народах всех слаборазвитых стран. Это соревнование также показало, что свободы человека, как ее понимает обыденное сознание, то есть свободы гражданина на собственное волеизъявление, ни тут, ни там фактически не существовало. Да и сейчас путы общественного устройства в любой стране, как правило, не дают обычному гражданину действовать так, как он действительно хочет, принуждая его так или иначе продавать свой труд, сводя человека к товару во все более разбухающем обществе потребления, которое должно непрерывно расти, во избежание гибели. Но бесконечный рост невозможен и конец подобного образования неизбежен.

Человеческая цивилизация приходит к своему естественному краху, если процесс реализации работы состояния свободы сознания на практике тормозится без перспектив прорыва вперед.

В современном обществе победившего капитализма и крайней степени потребительского отношения к жизни с безмерным расширением чуждых человеку интересов крупных монополий отчуждение работника от продуктов его труда, от самого смысла деятельности, поскольку он ничего не решает и не планирует, как на это справедливо указывали Маркс, а до него Гоббс, Гельвеций, Руссо и другие философы, должно, на наш взгляд. неизбежно привести к краху всего общества, цивилизации.

Маркс четко показал, что в подобных условиях человек труда только вне труда чувствует себя человеком, а когда он работает, то он находится не у себя. Этот принудительный труд не удовлетворяет его потребность в труде. Подобное отчуждение отвращает человека от труда, который, собственно, должен составлять смысл его жизни. И социализм тут, как полагал Фромм, не поможет, поскольку на самом деле при социализме индивидуальный или корпоративный собственник заменяется государственным или коллективным, а человек так же остается отчужденным от труда.

И социализм действительно не помог, оказавшись повсеместно в недавнем прошлом более жестоким для масс людей, чем даже капитализм, поскольку следовал ложным идеям и пытался любыми средствами претворить их в жизнь, реально уничтожая людей.

Развитие сознания в подобных условиях фактически прекращается, так как человек лишается свободы как в мыслях, вследствие соответствующей пропаганды, так и в действиях, вследствие отчуждения от труда. [26]

Кьеркегор С.

У Кьеркегора нет цельного понятия свободы, и он не думал о ее предназначении, но он интуитивно отметил целый ряд ее черт, которые весьма близки к предлагаемой нами концепции свободы.

Он писал: «Никто не свободен от отчаяния; нет никого, в ком глубоко внутри не пребывало бы беспокойство, тревога, дисгармония, страх перед чем-то неизведанным или перед чем он не осмеливается даже узнать, – страх перед чем-то внутренним или же страх перед самим собой». «Тревогу можно понять только в ее связи со свободой человека».

То, что Кьеркегор называет беспокойством, тревогой, на самом деле, есть всегдашняя неудовлетворенность сознания собой, из которой действительно произрастает человеческая свобода в жизни. Все стремления сознания проистекают из его неудовлетворенности, которая может проявляться по-разному, в том числе при трудностях реализации стремлений она может выражаться и в страхе, и в отчаянии. И тут Кьеркегор совершенно прав. Здесь же Кьеркегор совершенно справедливо подметил и то, что свобода находится не вовне, а является внутренним состоянием человека.

Любопытно, что Кьеркегор, в отличие от большинства известных мыслителей отлично понимал двойственную природу человека: «Если бы человек был зверем или ангелом, он бы не мог испытывать тревогу. Но, являясь синтезом того и другого, он способен ощущать тревогу, и чем полнее его тревога, тем более велик этот человек. Это утверждение было бы неверным, если бы, как принято думать, тревога относилась к чему-то внешнему, к тому, что лежит за пределами человека, но в действительности человек сам создает тревогу».

Поэтому он так кратко формулирует понятие свободы: «Свобода – это диалектика возможного и необходимого».

Действительно, человеческая душа, проявляясь в сознании, требует нового, изменений, обновления, а животное начало человека более склонно к сытому и благополучному существованию. Поэтому в самом человеке все время идет борьба между животным началом и сознанием – отсюда и тревога. У обывателя пересиливает стремление к спокойной жизни с временной утерей свободы, у остальных людей пересиливает жажда хоть каких-то изменений, то есть свобода сознания.

Человек в своих стремлениях должен не просто вращать мысли в голове, а действовать на основе того, что вокруг него. Поэтому Кьеркегор и говорит и диалектике возможного и необходимого.

Выражение Кьеркегора: «Человек – это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости.» отражает, на наш взгляд, интуитивное понимание им того, что в человеке есть и нечто вечное, бессмертное (душа) и краткость жизни живого существа в противоречивом, убийственном мире, сквозь который надо прорываться, если ты не хочешь провести свою жизнь в пыльном углу. Для этого у тебя и есть душа, а вместе с ней свобода, разрывающая все путы и условности бытия. [27, 28]

Таким образом, Кьеркегор, наряду с Лейбницем и античными мыслителями довольно близко подошел к пониманию свободы, но все же античные мыслители были наиболее близки к этому пониманию, поскольку они прямо указывали на необходимость самостоятельного движения души (Платон).

Бергсон А.

Бергсон утверждает: «Наши восприятия, ощущения, эмоции, идеи предстают нам в двойной форме: в ясной, точной, но безличной – и в смутной, бесконечно подвижной и невыразимой, ибо язык не в состоянии ее охватить, не остановив ее, не приспособив ее к своей обычной сфере и привычным формам… ощущения и вкусы предстают мне в виде вещей, как только я их изолирую и даю им названия».

Эта мысль отчасти характеризует подход Бергсона к реальности, в качестве которой он утверждает жизнь, считая материю и дух, взятыми самими по себе, продуктами распада жизни.

«Жизнь, – утверждает он, – может быть постигнута только с помощью интуиции, которая, являясь своего рода симпатией, непосредственно проникает в предмет, сливаясь с его индивидуальной и невыразимой природой: здесь нет противостояния субъекта и объекта, это – постижение жизнью самой себя».

Подобный подход, естественно, должен отразить и отношение Бергсона к свободе. Поскольку жизнь в значительной степени процесс неупорядоченный, постольку и понимание свободы Бергсона должно быть ближе к воле. И действительно, она напоминает волю в представлении Шопенгауэра.

Свободу Бергсон понимает как первичный факт сознания, как стремления человека-личности, идущие из глубинных слоев души, где сущность человека еще не искажена никакими привходящими мотивами и где он опирается на собственные духовные силы. Интеллект, в противоположность интуиции, как полагает Бергсон, обращается к «мертвым вещам», материальным объектам, подчиненным практическим и социальным потребностям. Интеллект «не понимает жизнь» и дает лишь относительное знание, он ориентирован на приспособление к условиям и на реализацию практических действий. Главную же задачу человека Бергсон видит не в том, чтобы приспосабливаться к реальности или властвовать над ней, а в том, чтобы развивать и продолжать в бесконечность жизненный порыв, совершенствовать наличные формы культуры, создавать новые.

«Наше «Я», непогрешимое в своих непосредственных констатированиях, чувствует себя свободным и заявляет это», указывает Бергсон. Далее он пишет: «В человеческой же душе есть только процесс постоянного развития».

Бергсон полагает, что материя – не только препятствие для жизненного порыва, но и необходимое условия для его осуществления и движения вперед – только благодаря ей образуются и развиваются новые жизненный формы; источником жизненного порыва Бергсон считает сознание, точнее, как он указывает, сверхсознание, Бог, понимаемый как непрекращающаяся жизнь, действие, свобода.

Бергсон отвергает причинное объяснение эволюционного процесса, при котором не остается места свободе, и, вместе с тем, по-иному подходит к телеологизму, сохраняя принцип целесообразности, но полагая, что цель существует не впереди, а позади, в первоначальном импульсе.

«…Мы свободны, – пишет Бергсон, – когда наши действия исходят из нашей личности, когда они ее выражают, когда они имеют то неопределенное сходство с ней, которое мы обнаруживаем порой между художником и его произведением». При этом наиболее важную роль в постижении жизни, как считает Бергсон, играет интуиция, которая вырастает из непосредственного жизненного инстинкта и поэтому способная постичь жизнь в ее глубинных проявлениях, в свободном потоке изменений, в длительности; интуиция это сама форма жизни, практическая мудрость, непосредственный житейский опыт. Человек благодаря интуиции предстает в гармоничном единстве с природой, с Вселенной, судьбу которой он не только разделяет, но и созидает своими усилиями, творческими порывами.

Способность к творчеству, по Бергсону, связана с иррациональной интуицией, которая, как божий дар дана лишь избранным.

Поэтому Бергсон предлагает полностью положиться на чувственные представления, в которых выступает содержание вещей, и, таким образом, проникать с глубоким доверием в непоколебимость всего данного, выступающее как нечто простое и очевидное, что также можно квалифицировать как мужественное саморастворение в созерцании и любовном стремлении к миру во всей его наглядности.

У Бергсона сознание предстает как непрерывная, изменяющаяся творческая деятельность, поток, который включает в себя множество слоев – от глубинных, дорефлекторных до поверхностных, интеллектуальных, связанных с практикой и социальной жизнью. Только на внешних уровнях действуют законы причинности, а в глубинной духовной жизни нет законов, а имеются лишь непосредственные факты, главные из которых – длительность и свобода.

Бергсон совершенно верно определил принадлежность свободы сознанию, но не смог определить ее истинное предназначение. У него на первый план выходит творческий человек-личность, постигающий жизнь через интуицию, вырастающую из непосредственного жизненного инстинкта и поэтому способную постичь жизнь в ее глубинных проявлениях, в свободном потоке изменений, в длительности.

Тут у Бергсона проявляется сразу несколько ошибок.

Способность к творчеству, в чем выражается свобода, связывается Бергсоном с иррациональной интуицией, которая дана лишь избранным.

Жизненные инстинкты, из которых вырастает интуиция, отношения к сознанию не имеют, а определяются животной природой человека.

Свобода – не факт сознания, а состояние сознания, имеющее определенные характеристики, на одну из которых правильно указал Бергсон, а именно: стремление. Однако первичным признаком сознания является не стремления, а неудовлетворенность сознания собой, из которого уже и вырастает стремление, или порыв. Свобода как состояние сознания характеризуется еще и созидательно-разрушительными свойствами, проявляющимися во взаимодействии как с внешними факторами, так и внутренними факторами сознания, а также инстинктивно-чувственными, природными, животными свойствами человека.

Сознание – не компьютер-интеллект и не инстинкт, из которого, по Бергсону, развивается интуиция. Сознание неразделимо на части, но оно временно представляет собой не цельную душу а смесь живого-животного и сознательно-разумного. Поэтому в нем смешано все природное, бессознательное и сознающее. Именно поэтому человек, зная, что он делает глупость, все равно ее делает, например, под соответствующее настроение.

Свобода как состояние любого сознания дана всем, а не только избранным. Поэтому любой человек способен к творчеству и интуиция тут не причем. Дело не в интуиции, а работе сознание как единого целого. Перевес в сознательной деятельности у различных людей, в зависимости от уровня развития конкретного сознания может быть как в сторону интеллектуальной, так и в сторону чувственной сторон деятельности, что явно проявляется соответственно у ученых и художников. Творчество, как таковое, возможно где угодно, поскольку оно есть преобразование известного в новое, что проявляется в рационализации, так и выявлении новых свойств, сочетаний различных предметов и явлений, что может быть и обувщика, и у парфюмера, и у булочника.

Что касается интуиции, то проявление неведомых ранее связей, образов, отношений может быть лишь при усиленной подготовке сознания к соответствующему процессу в виде изучения предыстории вопроса, различных подходов к нему, попыток проникновения в суть изучаемого процесса. Только тогда, а не с первого раза, что-то получится. Иногда для этого требуется целая жизнь. Вопрос только в предмете рассмотрения, в уровне сознания человека, в свойствах его природного характера, например, в настойчивости, решительности, трудолюбии, тех или иных способностях, навыках. Кажущаяся внезапность озарения на самом деле опирается, возможно, на далекую по времени предшествующую соответствующую работу сознания – на пустом месте ничего не вырастает, кроме сорняков. Интуиция на самом деле есть как бы моментальное схватывание целого образа искомого, тогда как до этого в сознании были только его разрозненные части, и толчком к «срастанию» мертвых частей в живой, новый образ может быть только освобождение соответствующей части сознания от всех стереотипов, в свободную нишу которого ложатся и прилегают к друг другу в новой форме все кажущиеся до того несвязанные факты, чувства и соображения.

Даже гений без подобного процесса невозможен, но, в отличие от обычных интуитивных находок, в его сознании дополнительно происходит своего рода резонанс найденного им внешнего и созревшего внутреннего в виду поставленной цели при определенном настроении и подготовке. В результате, глубинные, чудовищной силы и выразительности образы, схемы, фантазии, которых он желает, но которых в его сознании нет, уже не из сознания как верхнего слоя души, а изнутри самой души, могут прорваться в этот момент его жизни через блокировку, отсекающую душу от ее внешнего проявления – сознания, Богатство любой души, прошедшей через многие жизни, и связанной с другими душами неизмеримо по сравнению с любым человеческим сознанием. Но даже у гениев такие прорывы бывают редко, что и видно по их неравноценному творчеству.

И кажущаяся беспричинной тоска, накатывающаяся внезапно на человека, есть отголосок его неисполненных стремлений, сожалению по несбывшемуся, чего так желало его сознание и чего он так и не сумел исполнить. Иначе говоря, в тоске проявляется осознание им своего неумения пользоваться той свободой, которая всегда у него есть.

Главную задачу человека Бергсон видит в совершенствовании наличных форм культур, создании новых ее форм.

К сожалению, Бергсон далек от понимания того, что живущие на земле люди имеют сознания, очень сильно отличающиеся по уровню. Сознание каннибала, видимо, не очень схоже с сознанием нобелевского лауреата. Поэтому возможности у людей разные. Каждый делает то, на что он способен. В любом случае, каждому человека гарантирована свобода сознания потому, что у него непременно есть душа. И человек осознает, в отличие от животного свои действия, хотя и поступает часто несвободно, а часто непродуманно. Главное для жизненного процесса – это то, что человек, как правило, не пассивен, а пытается узнать что-то новое, сознательно меняя реальность, и совершенно неважно для каких целей он это делает – приспосабливаясь к реальности, стремясь властвовать над ней или создавая новые формы культуры или просто работая в поле, сажая кукурузу. Все это идет в «копилку» души, так или иначе, обогащая ее новым фактами, отношениями. Любой новый факт, любые негативные или позитивные последствия деятельности, жизни человека, отношений с другими людьми представляют неоспоримый интерес и важность для души в ее развитии. Об этом сам Бергсон говорит так: «…в человеческой душе есть только процесс постоянного развития». Поэтому Бергсон совершенно прав, когда утверждает, что материя – не только препятствие для жизненного порыва, но и необходимое условие для его осуществления и движения вперед. Действительно, без опоры на сущее сознанию, душе не обойтись.

Однако Бергсон неправ в том отношении, что источником жизненного порыва Бергсон считает, сверхсознание, Бога, понимаемого как непрекращающаяся жизнь, действие, свобода.

Он, как и большинство мыслителей до него, ищет причину жизни, действия, свободы вовне – в Боге, сверхсознании. По-видимому, такой подход вытекает из неявного признания Бергсоном факта сотворения мира, тогда как все сущее никогда и никем не было сотворено и не появлялось ни из какой бездны, а существовало всегда, как и сознание, в своих бесчисленных изменениях и сочетаниях. Души, сознания были всегда, и всегда в них была свобода как неудовлетворенность сознания собой, без чего развитие души, сознания не было бы возможно. Христос иносказательно говорил, что Царство Божие находится не где-то, в внутри нас.

Бергсон совершенно правильно отмечает природу времени как творчество новых форм, но напрасно приписывает времени сознание: «Длительность предполагает, следовательно, сознание, и уже в силу того, что мы приписываем вещам длящееся время, мы вкладываем в глубину их некоторую дозу сознания».

На самом деле время есть условие для проявления сознания, так как без времени нет событий, нет опоры ни для изменения вещей, ни для меняющихся, развивающихся среди вещей и отношений сознаний. Все остальное по отношению к времени для сознания второстепенно.

Бергсон прав и в том отношении, что жизнь не надо постигать, но неправ в том, что слияние с жизнью производится на основе инстинкта и интуиции.

Человек способен действовать осознанно в жизни. И это главное. При таком отношении к жизни человек относительно свободен в своих действиях. Поэтому ему неинтересно довольствоваться старым и он движется куда-то, необязательно вперед, необязательно совершая открытия и постигая тайны жизни, но обязательно осознанно меняя мир и себя вместе с ним, точнее, свое сознание что, собственно и требуется для развития души, для которой человек лишь средство, кажущееся самостоятельным, но управляемое сознанием, которое не что иное как внешнее проявление души.

Бергсон не дал определения свободы, но отметил ее существенные признаки, в частности, стремление сознания к новым решениям. Однако он привязал свободу более к инстинктам и интуиции, нежели к сознанию в целом. Он также сблизил дух и материю, признав дух творчеством через свободу, а материю материалом для этого творчества. Однако он не смог угадать предназначение сознания, указав причину сознания в Боге, то есть вовне. [29]

Гуссерль Э.

Исследуя сознание, Гуссерль обнаруживает вслед за Брентано интенциональность сознания, которая обнаруживается при переходе от сосредоточения в естественной обстановке на объектах к сосредоточению в рефлексии на субъективном опыте, то есть переживания в сознания несут в себе указания на находящуюся вне сознания вещь. Охватить полностью вещь сознание не в состоянии, но идея вещи схватывается адекватно: «Мы схватываем ее в вольном процессе пробегания в сознании безграничности поступательного хода внутренне согласных созерцаний».

Гуссерль считает, что бытие переживаний сознания несомненно: невозможно сомневаться в существовании переживания, если оно переживается, присутствует в сознании. Напротив, бытие интенциональных предметов всегда сомнительно: восприятие может оказаться лишь иллюзией, галлюцинацией: «Итак, тезису мира – мир случаен – противостоит тезис моего чистого «Я», жизни моего «Я», которая является необходимой, абсолютно несомненной». Гуссерль указывает: «Не предмет переживается и наряду с ним интенциональное переживание, но только одно наличествует – интенциональное переживание, направленное на интенциональный предмет и несущее его в себе. Из бытия поток чистого сознания абсолютно не вытекает что непременно должна быть какая-то вещь, сознание не зависит от существования трансцендентного и сохраняется и при уничтожении мира». И далее Гуссерль подытоживает: «Говорить о каком-то трансцендентном предмете помимо того, что он дан имманентно, проводить между ним различие, утверждать, что воспринятая вещь – явление иной, внутренне ей чуждой отделенной от нее реальности, – бессмысленно, нельзя утверждать существование того, что не может быть предметом возможного опыта».

«Сознание, – полагает Гуссерль, – в модусе трансцедентальной редукции – вне пространства, времени, причинности. Поэтому неверно утверждать, что вещи мира – причина переживаний сознания. Существование природы не может обусловливать существования сознания, – ведь она сама выходит наружу как коррелят сознания; природа существует, лишь конституируясь в упорядочиваемых взаимосвязях сознания».

Рассуждая о возможностях сознания, Гуссерль вполне адекватен в отношении интенциональности сознания. Однако он не обратил должного внимания на то, что интенциональность сознания не проявляется спонтанно, сама по себе. Этот процесс является довольно сложным.

Сначала сознание отражает наличие только того окружения, которое строго соответствует его стремлению, основанному, в свою очередь, например, на некоей своей неудовлетворенной потребности, сканируя все вокруг. Однако перед этим сознание внутри себя фиксирует данную неудовлетворенность, создавая на базе имеющихся у него представлений образ того, что бы ему хотелось. Этот образ может быть весьма расплывчатым, но именно он задает направленность движения – интенцию. Поэтому сознание сканирует окружающее пространство, отыскивая подходящие предметы или ситуации. Если – находит, то реализует их так или иначе, если нет, то сознание определяет препятствия к созданному образу стремления и пути их устранения. Удастся ли ему в человеческих действиях добиться желаемого – другой вопрос. Но, собственно, в сознании вопрос уже решен. Эта картинка проявляет работу свободы сознания человека в его практических действиях, на что опять же не обратил внимания Гуссерль, сосредоточившись только на сознании, как и большинство его предшественников, в своем выборе между сознанием и бытием. Мир для Гуссерля случаен: «…нельзя утверждать существование того, что не может быть предметом возможного опыта».

Таким образом, он так же не понял неслучайность мира, природы, бытия. Мало того, он даже не смог вообразить факт существования сознания как наивысшей составляющей бытия, а не чего-то отделенного от него; факт необходимости бытия как опоры для развития сознания во времени, точнее, в происходящих в мелькающем бытии событий, в ходе которых сознание проявляет себя в тех или иных решениях, получая новое и меняя себя вместе с тем.

Гуссерль попадает в капкан своей же концепции. Он совершенно естественно не знает, что делать со свободой и зачем она на самом деле. Может быть, поэтому он и не говорит о свободе прямо.

По-видимому, Гуссерль полагает свободу мышления как свободу от предпосылок, нереализуемых в опыте.

Это соображение тоже неадекватно. Внутренняя свобода сознания ограничена только самим сознанием, и этих ограничений мы не знаем, поскольку сознание является на самом деле открытой частью души. Душа исходит в своих стремлениях из столь неведомых нам собственных внутренних содержательных факторов, что говорить об их реализации в опыте не имеет смысла. Напротив, сознание в своих наивысших устремлениях всегда пытается «пробить лбом стенку», то есть достигнуть невозможного, как это кажется ему первоначально. И, как это ни парадоксально, открывает совершенно неожиданные перспективы и решает проблему в новых условиях. Так совершаются почти все открытия, появляются новые изобретения.

Соображение Гуссерля о том, что мы являемся источником бытия, то есть свободой, верно только отчасти, поскольку, конечно, не человек источник свободы, но в человеке наличествует сознание, которое не может быть несвободным.

Хотя, надо отметить, что непонимание истинного предназначения свободы сознания приводит Гуссерля к идее, что «факт обладания смысла есть само проявление свободы». Это утверждение несет только часть понятия свободы, поскольку сама свобода есть состояние сознания, являющееся необходимым средством для развития души. Иначе говоря, проявление свободы свидетельствует о движении, развитии сознания, в чем и состоит смысл свободы. Рассуждать же о свободе в отрыве от развития души не имеет никакого смысла.

Выражение Гуссерля о том, что, как и интенциональность, направленная на трансцендирующий объект, время выражает самое свободу, является характерным примером непонимания им истинного предназначения свободы.

На самом деле, время как ход событий отнюдь не выражает свободу, оно же и не «формируется ради свободы». Наоборот, сознание требует событий для своего проявления и развития. Оно не может развиваться без такой опоры как время. Отсюда свобода как состояние сознания и время как состояние бытия, в котором действует через соответствующие носители сознание, являются необходимыми условиями для развития сознания. Поэтому-то мир, бытие для сознания, точнее, души необходим. Сознание без мира существовать, как полагает Гуссерль, не может. В этом случае процесс развития, обогащения сознания попросту прекратился бы.

Выражение Гуссерля: «Сознание – это старение и поиски утраченного времени» отчетливо характеризуют его понимание сознания как принадлежности человека, что совершенно абсурдно, поскольку смерть человека тогда есть смерть сознания, то есть конец времени. Напротив, сознание не ищет утраченное время, а оно использует его для бесконечного развития души. [30]

Хайдеггер М.

Хайдеггер определяет свободу «как допущение бытия сущего», «как сущность самой истины». Для достижения истины свобода необходима. Смысл бытия раскрывается свободным поиском человека, преодолевающим заблуждения. Таким образом, свобода является частью раскрытия сущего как такового.

Хайдеггер предложил для описания опыта человека найти то, для чего подобное описание будет иметь смысл. Это, о его мнению, есть «вот-бытие» для которого бытие становится вопросом. Хайдеггер тем самым отверг описание человеческого существования через такие понятия как «рациональное животное», личность, человек, душа, дух, субъект. «Вот-бытие» – это, по Хайдеггеру, забота.

Согласно Хайдеггеру, сущее – человек, поскольку ему «свойственно то, что вместе с его бытием и через его бытие последнее ему открыто». Это бытие сущего непосредственно открыто человеку в отнесенности к его намерениям, или возможностям, а не в чистом незаинтересованном созерцании.

Таким образом, Хайдеггер определяет свободу традиционно – как поиск человеком истины, с одной стороны, но, с другой стороны, вводит дополнительное понятие «вот-бытие», выводя его на передний план существования вместо того же человека, души, субъекта, трактуя его отчасти как заботу.

В результате такого подхода принадлежность свободы становится неопределенной, так же как и ее предназначение, поскольку поиск истины человеком теряет смысл после исчезновения человека и человечества. Вместе с тем, «вот-бытие», понимаемое как забота, довольно верно определяет условие, в котором проявляется сознание, поскольку о сознании действительно надо позаботиться, создав ему точку опоры для развития в виде сущего.

Хайдеггер утверждает, что человек обладает свободой не как свойством, а как раз наоборот: свобода, экзистентное, раскрывающееся «вот-бытием», владеет человеком изначально, так что исключительно она сообщает человеку соотнесенность с сущим. Без изначальной раскрытости Ничто нет никакой самости и никакой свободы, указывает Хайдеггер.

Тут соотнесение Хайдеггером свободы только с человеком через «вот-бытие» приводит его сразу к нескольким ошибкам. Дело в том, что свобода никем и ничем владеть не может, поскольку она является состоянием сознания, которое владеет всем, в том числе и свободой. Свобода является средством, через которое сознание проходит в человеке мир, меняя его и себя. Всё сущее не раскрывается Ничто, а вместе с сознанием существует, в нашем понимании времени, вечно. Так что душа, проявляющаяся в сознании человека, существует вечно как и свобода в ней.

Хайдеггер полагает следующее: «Насколько существо человека не сводится к животной органике, настолько же невозможно устранить или как-то компенсировать недостаточность этого определения человеческого существа, наделяя человека бессмертной душой, или разумностью, или личностными чертами… сущность человека покоится в экзистенции».

Надо отметить довольно странное выражение Хайдеггера: «сущность человека покоится в экзистенции». Сущность не может покоиться. Сущность человека – беспокойная душа, наделяющая его всеми отличиями от животного, главным из которых является самосознание. Через человека душа работает в виде автономного сознания, претерпевая все переплетения бытия, открывая его и открываясь ему через состояние свободы сознания.

Рассматривая человека в бытии, как он его понимает, Хайдеггер сразу же наталкивается на целый ряд противоречий. В частности он констатирует: «Усиливающаяся бездумность проистекает из болезни, подтачивающей саму сердцевину современного человека. Сегодняшний человек спасается бегством от мышления. И все же каждый может выйти в путь размышления по-своему и в своих пределах. Почему? Потому что человек – это мыслящее, т. е. осмысляющее существо…».

Здесь Хайдеггер признает доминирующую роль сознания в человеке, но отказывается признать самостоятельную сущность сознания. Хотя подспудно, он не может этого не выразить: «Такой вещи как человек, являющийся человеком благодаря самому себе, не существует». Однако он тут же уходит от коренного вопроса двойственной сущности человека, провозглашая: «Человек не господин сущего. Человек пастух бытия».

Человек, по Хайдеггеру, должен «беречь истину бытия… Для человека остается вопрос, осуществится ли его существо так, чтобы отвечать этому со-бытию… не имея возможности выбора, человек на что-то решается и непременно рассеивается в неподлинной экзистенции».

Этот подход Хайдеггера явно показывает, что он никак не может хоть куда-то пристроить человека, чтобы в этом был хоть какой-то смысл.

Не существует подлинной или неподлинной экзистенции. Существует и всегда существовал меняющийся мир, состоящий из условно неживой материи и живых существ, часть которых обладает сознанием. Человек при этом является переходным образованием, обладая животной натурой и вместе с тем сознанием. Это придает ему особые свойства, которых больше нет ни у кого, так как «коктейль» присущих ему инстинктов и самосознания, действующих в антагонистическом мире, совмещает в себе самое живое в этой смеси страстей, размышлений, страданий, удовлетворений, потерей и находок, свободный стремлений и понимания своего быстрого и неизбежного конца. Именно это необходимо для развития и приобретения опыта первоначальным душам, чтобы они не забывались в своем бессмертии.

Хайдеггер много рассуждает о бытии и сущем и человеке в них. Однако бытия, как такового, в статике быть не может. Есть только со-бытие, то есть нечто во времени, или непрекращающиеся события, то есть та или иная жизнь, в которую всегда было встроено сознание. И не то, что человек, даже сознание не «пастух бытия». Сознание в различных проявлениях есть наивысшее образование бытия, без которого его попросту не было бы, так же как и без со-бытия невозможно было бы и проявление сознания.

Хайдеггер полагает, что само сознание оказывается возможным, потому что есть конечное существование