Свобода, жизнь и сознание.

Действительно, душе необходимо конечное, временное существование в чем-то, проявляясь в этом конечном в виде сознания. В этом Хайдеггер прав. Но он не ставит вопрос: для чего нужно душе это конечное? Смысл бытия, сущего для души и сознания совсем не в существовании. Это неинтересно и бессмысленно. Если пойти дальше, то смысл существования и не в чистом познании, поскольку само по себе оно не нужно. Само сознание дано человеку, конечному существу для того, чтобы жить, то есть чувствовать, понимать, ошибаться, восторгаться открытой новизной чего-то. Все это не может существовать без времени и свободы. Поэтому бессмертная душа становится смертной во времени именно для того, чтобы жить, а не существовать. Факты, опыт, смысл всех ее жизней, складываясь и перерабатываясь, дают ей возможность постоянно развиваться. Жизни всех душ, интегрально соединяясь в немыслимое для нас целое, дают развивающегося и живущего Бога, точнее, Высший разум. Всё это существует, в нашем понимании времени, вечно, то есть у него не было начала и не будет конца, поскольку сочетания сущего бесконечны, бесчисленны, беспредельны. Поэтому фактор времени можно объяснить только одним – необходимостью событий. Всё остальное, по сути, является второстепенным.

Хайдеггер считает, что внутреннее озарение становится неотделимым от судьбы и истории конкретного человека: они составляют единое целое. Хорошее или плохое настроение, радость, скука, страх для Хайдеггера не состояния, а способы понимать себя, или способы быть в этом мире. Он называет это покинутостью, которая для него – источник и необходимое основание эффективности. Эмоциональность, полагает он, возможна лишь там, где существование вверено собственной судьбе. Человеческое существование, таким образом, определяется этой эффективностью.

Тут Хайдеггер не прав, так как покинутость находится не вообще в человеке, а в сознании человека, то есть в его душе. Она появляется как отголосок свободы сознания, его изначальной неудовлетворенности собой, что как бы просит душу остаться в человеке наедине с миром и попытаться проявить себя в отрыве от всесильного мира душ в мире уничтожающихся вещей и преходящих событий. В «покинутости» душе человека предоставляется возможность продолжать «делать себя самой», используя все жизненные возможности, но стараясь не нанести ущерба окружающему. Последнее и является проблемой для первоначальной души. Именно это она и должна в первую очередь преодолеть во многих человеческих жизнях. Вместе с тем «покинутость», на деле, для души понятие достаточно условное, поскольку она не одинока, а живет в сообществе подобных ей человеческих душ, которые не отторгают е, а во многом поддерживают. Кроме того, душа обязательно вернется в свой мир с «багажом» приобретенного в очередной жизни.

Хайдеггер полагает, что только смерть дает возможность свободы или ее подлинность.

Тут он опять колеблется между человеком и бытием. Безусловно, человек смертен. Безусловно, в жизни его свобода была ограничена. Вот только, что будет после смерти, Хайдеггер не знает. Поэтому он и говорит про смерть как освобождение.

На деле, все образования нашего мира конечны. И признание человека средоточием всего означает, что со смертью человека и исчезновением человечества все наработанное ими тоже пропадает. Это не только не эффективно, но и бессмысленно. Однако человек в сознании встречается с бесконечностью, которая не боится смерти, но встречает ее в человеке, не зная того, что она, душа, бессмертна. Сам по себе этот факт есть мощнейший толчок для преобразования души в более любящее и понимающее существо.

Хайдеггер пытается утвердить личность как место, где уясняется бытие, отказываясь от опоры на вечность. В бытии и смерти личности открывается Ничто, на котором она основывается. Хайдеггер подчеркивает, что этим самым она основывается ни на чем другом, кроме себя. Истина для него не есть что-то, добавляющееся к бытию извне, от факта человеческого существования. Истина – это событие бытия.

Из всего этого видно, что Хайдеггер уделяет преувеличенное внимание человеку, все время обмысливая сам факт его существования в поисках смысла того же человека. При этом он забывает о двойственной природе человека, но, по сути дела, говорит о его сознании, опять же отставляя в сторону тот факт, что сознание есть внешнее проявление души – пришельца из другого мира. Что душа ищет в нашем мире – остается для Хайдеггера скрытым. Поэтому он говорит о бытии в различных его вариантах, об ужасе, страхе, заботе, темпоральности и т.д. Но он не затрагивает смысл самого конечного существования человека, человечества, цивилизации, поскольку все это рано или поздно заканчивается и должно бесследно исчезнуть со всеми культурными наработками, технологиями и т. д., если только не отметить, что все это остается зафиксированным и переработанным в вечных душах, к которым темпоральность никакого отношения не имеет, а имеет отношение ход событий, время их жизней со всеми их коллизиями. Утверждая, что «время есть порыв, посредством которого человек вписывается в бытие, берет его на себя», Хайдеггер путает время и свободу сознания. Время есть условие существования не только человека, а всего вечного сущего и оно означает, что сущее вечно движется и меняется. Этот вечный, в нашем понимании, поток событий – время непрестанно вносит новизну в существование сознания, позволяя ему бесконечно развивать себя. Порыв же, точнее, стремление – это одна из характеристик свободы сознания, в основе которой лежит его вечная неудовлетворенность собой, то есть вечное стремление к совершенствованию. Развертывание этого порыва-стремления в созидательно-разрушительной работе сознания – еще одной характеристике свободы сознания – как раз и означает, что человек в течение жизни берет бытие на себя, создавая собственную реальность на основе трансформации окружающего в соответствии с решениями собственного сознания.

Однако эта работа человека как бы для себя, на самом деле есть работа для души, открывающей в человеческой деятельности все новые и новые для себя грани бытия, фиксируя их в себе и заключая тем самым их в вечность, создавая как себе, так и Высшему разуму, чьей частицей она является, не холодное и отстраненное существование, но вполне живую, многокрасочную, ужасную и прекрасную жизнь со всеми ее ошибками, находками и прегрешениями.

Тезис Канта и Хайдеггера, обосновывающий мышление неизбежной конечностью существования, для которого мышление есть производное от человека, таким образом, абсолютно неадекватен. Человек – лишь средство для выражения в конечности бессмертной души, которая через человека реализует свои потенции, в том числе и свободу для собственного развития и жизни в различных условиях бытия, наивысшим представителем которого она является.

Вот почему Платон стоит выше Хайдеггера. По Платону, мышление побеждает смерть, так как умирает тело, но не душа, которая освобождается из своего временного удела. Жизнь человека, стало быть, сразу же обретает смысл в своем временном существовании. Это есть еще одна грань свободы сознания души, когда, исчерпав свое существование в одном, и учтя его, она переходит к существованию в другом, новом для нее. [31, 32]

Ясперс К.

Ясперс пытается в своей категории «всеобъемлющее» объединить в неразрывное целое мир и человека, материальное и духовное. Он полагает, что всеобъемлющее – это либо бытие в себе, которым мы охвачены, либо бытие, которое и есть мы; бытие, которое охватывает нас, называется миром и трансценденцией; бытие, которое есть мы, называется наличным бытием, сознанием вообще, духом, или экзистенцией.

Тут Ясперс, подобно Бергсону, пытается объединить материальное и духовное. Но, в отличие от Бергсона, который объединял их на основе жизни, слияние с которой производится инстинктами и интуицией, Ясперс объединяет их на основе разума, который способен не только познать отдельные вещи, состояния, но и раскрыть всеобъемлющие связи этого мира.

Так же как и Бергсон, Ясперс вполне адекватно оценивает тот факт, что материальное и духовное едины, Однако, если Бергсон пытается связать материальное и духовное жизнью, Ясперс связывает их разумом. Но их обоих объединяет в этом подходе то, что они располагают дух в человеке, над которым стоит Бог.

Таким образом, Ясперс, как и Бергсон, обращаются вовне, вводя высшее существо, но не определяя его.

Как мы уже указывали, Бога вне мира не существует, тогда как сущее, не сотворенное никем, существует и меняется вечно и в этом изменении сущего развивается сознание.

Ясперс объединяет человека, дух, сознание, экзистенцию под эгидой охватывающего нас наличного бытия, перепутывая всё, насколько это возможно.

На самом деле, в вечно существующем мире есть своего рода иерархия в виде неживой природы, живой природы и сознающей себя «природы». Сознания, или души – высшие составляющие сущего – «вписаны» в мир в качестве компонента, активно и сознательно меняющего его. Сознания в мире не может не быть, потому, что только через сознание мир проявляется как таковой: нет сознания – нет и мира. Поэтому сознание было всегда, то есть оно бессмертно. Однако бессмертное сознание не может сохранять собственное сознание в неизменном виде. Оно должно развиваться. Поэтому мир существует во времени, сутью которого являются события, в которых может в облике конечных созданий действовать бессмертное сознание, проходя цикл рождений, жизней и смертей. Одним из таких конечных созданий является человек, в котором сливаются вместе на время живая природа в лице высокоразвитого млекопитающего и сознание.

Ясперс утверждает, что истинно человеческая экзистенция тогда налична, когда ты действуешь как свободное существо, когда не даешь самому себе и другим людям превратить себя в объект манипулирования.

Тут Ясперс «перегибает палку», поскольку человек всегда объект и, как бы он ни старался, в той или иной степени он подвержен манипулированию. Дело тут в другом: свобода в человеке проявляется в его сознательных стремлениях, в борьбе за достижение поставленных им целей, и если по ходу дела он позволяет манипулировать собой, значит, такова его степень свободы, то есть степень свободы в его действиях определяется уровнем его сознания. А «пограничные ситуации» для человека – всего лишь рельефное изображение уровня его сознания и соответственно степени его свободы.

Ясперс все время «ходит рядом» с понятием свободы, пытаясь определить его, но ничего не получается.

Например, он пишет, что самое главное – не препоручить «высвечивание» кому-нибудь, не делегировать» другим сугубо единичные, ситуационные, мои и ваши вину, боль, страдание; тут-то и нужно сохранить уникальную свободу, как и тревогу, связанную со способность к выбору; необходимо учитывать, что во всякой ситуации уникальна и неповторима коммуникация с другими людьми, «схватывание» индивидом своего «Я», своей самости через коммуникацию.

Здесь он приравнивает свободу и к тревоге и сближает ее выражение с коммуникацией. Все это не имеет прямого отношения к свободе, коренным свойством которой является неудовлетворенность сознания собой, а тревога есть всего лишь дальний отголосок этой неудовлетворенности. Что же касается коммуникации, то это просто банальность. Конечно, любой человек – общественный продукт и никуда ему от общества не деться. Собственно, свобода и проявляется, прежде всего, в общественных отношениях, что старо, как мир.

Ясперс полагает, что суть экзистенции – свобода, неподвластность объективизации, овеществлению.

Все как раз наоборот: сознание, душа помещает себя в ограниченные рамки человеческого существа и окружающей его среды именно для того, чтобы попытаться изменить себя в преодолении конкретных трудностей с помощью сознательных, все время корректируемых действий, созидая и разрушая все объективированное вокруг. Вся эта работа, проводимая человеком в сообществе подобных ему, и есть плод подготовительных манипуляций соответствующего состояния сознания, которое начинается с неудовлетворенности, переходящей в стремление к цели, по дороге к которой по предварительно составленной схеме обходятся или ликвидируются встречающиеся препятствия. Это и есть свобода в действии в вещном мире. Неподвластность объективизации проявляется только в самой глубине сознания (внутренняя свобода), да и то относительно, поскольку там сознание тоже оперирует, как минимум, отражениями и символами жизненных явлений.

Ясперс считает, что свобода обеспечивается не в мышлении, но в экзистировании, не в ее анализе и вопросах о ней, но в ее осуществлении: «…в смысле трансцедентальной свободы возможно предложение: я могу, ибо я обязан; в смысле экзистенциальной свободы: я могу, ибо я должен».

Тут Ясперс интуитивно улавливает, не называя его, ядро свободы, которое действительно не имеет прямого отношения к мышлению, анализу, потому что оно есть вечная неудовлетворенность сознания собой. Отсюда и проистекает свобода, отсюда и ее безграничность, мощь, действенность, вечность и пробивная сила в осуществлении человеком задуманного. Однако все это нужно не само по себе, как считают некоторые мыслители, не Богу, как думают другие, а это нужно сознанию для собственного развития, которое не имеет пределов. [33]

Фромм Э.

Фромм определяет сущность человека не как качество или субстанцию, а как противоречие, имманентное человеческому бытию. Он полагает, что это противоречие проявляется в двух феноменах. Во-первых, человек – это животное, которое по сравнению с другими животными недостаточно оснащено инстинктами, поэтому его выживание гарантировано лишь в случае, если он производит средства, удовлетворяющие его материальные потребности, и если он развивает свой язык и совершенствует предметный мир. Во-вторых, человек, как и другие животные, обладает интеллектом, который позволяет ему использовать процесс мышления для достижения непосредственных практических целей. Но человек обладает еще и сознанием, то есть осознает самого себя, свое прошлое и свое будущее, которое есть смерть, он осознает свое ничтожество, бессилие, он воспринимает других – в качестве друзей, врагов или чужаков. Человек видит себя пленником природы, но, несмотря на это, самого себя сделало человека чуждым в мире, обособленным от всех, одиноким и преисполненным страха. Человек и ангел и зверь.

Фромм задается вопросом: что может сделать человек, чтобы справиться с этой дилеммой? Что он может сделать, чтобы прийти к гармонии, которая освободит его от мук одиночества, даст ему возможность почувствовать себя в мире, как дома, и позволит ему достичь чувства единства с миром?

Первый ответ – это попытка человека вернуться к своим истокам – к природе, стряхнуть с себя разум и осознание самого себя.

Альтернативой регрессивному решению проблемы человеческого существования является прогрессивное решение. Оно заключается в достижении новой гармонии посредством полного развития всех человеческих сил, человечности в нас самих.

Сводя проблему осознания человеком самого себя и мира к самому же человеку, Фромм как и большинство философов до него попадает на ложный путь определения свободы, поскольку свобода принадлежит не человеку, как таковому, а его сознанию, являющемуся внешним проявлением души. Можно сколько угодно говорить о человеке, о путях его развития, о гармонии или регрессе, толку не будет никакого, поскольку человек, так или иначе детерминирован внешними и внутренними силами.

Иначе говоря, проблему свободы надо рассматривать совсем в другой плоскости, не сводя ее к детерминированию человека тем или иным или к полной его свободе воли.

Фромм пытается создать свою аргументацию наличия свободы человека, утверждая, что имеющаяся аргументация того, что человек свободен – неубедительна.

Он говорит, что свобода выбора между добром и злом, которую, которую Бог дал человеку, неадекватна, поскольку она предполагает веру в Бога и знание божьих планов в отношении человека.

То, что человек свободен потому, что должен отвечать за свои поступки, так же неубедительно потому, что является символом дисциплинарной власти авторитета: если есть желание наказать, необходим кто-то, кто отвечает за свои действия.

Аргументация в пользу того, что человек субъективно переживает себя свободным, так же, по мнению Фромма, является неубедительным, поскольку мы осознаем свои желания, а не их мотивации.

То, что человек не имеет свободы выбора, что его решения в любой точке вызваны к жизни и детерминированы более ранними по времени внешними и внутренними событиями, кажется более реалистичным и очевидным. Тем более, эту позицию можно усилить тем, что человек детерминирован законами причины и следствия, но он может создать сферу свободы и постоянно увеличивать ее посредством расширения сознания и правильных действий. В частности, для Фрейда предпосылкой освобождения было осознание неосознанного, – а для Маркса – осознание социально-экономических сил и классовых интересов. По мнению обоих, предпосылкой освобождения должно быть не только осознание, но также активная воля и готовность к борьбе.

Фромм далее утверждает, «…что, когда говорят о свободе воли человека вообще, а не конкретного индивида, то об этом говорят абстрактно; это делает проблему неразрешимой. Отсюда следует, что один человек обладает свободой выбора, а другой ее утратил… свободного выбора между добром и злом вообще не существует, есть только конкретные и специфические способы действия, которые являются средством для достижения добра, и способы действия, которые являются средством для достижения зла, причем всегда предполагается, что добро и зло определены правильно».

Фромм предлагает свою концепцию свободы, говоря: «… проблема свободы, или детерминизма в действительности сводится к проблеме конфликта между различными склонностями и их интенсивностью».

Фромм полагает, что при свободном выборе речь идет о том, решиться ли на лучшее или на худшее. Причем лучшее и худшее постоянно затрагивают фундаментальный моральный вопрос жизни, при котором речь идет о дальнейшем развитии или регрессии, о любви или ненависти, о независимости или зависимости. Свобода означает не что иное как способность следовать голосу разума, здоровья, благополучия и совести против голоса иррациональных страстей.

Свобода выбора, по Фромму, не есть формальная абстрактная способность, которую человек «имеет» или «не имеет». Определенные люди не свободны решиться в пользу добра, поскольку в структуре их характера потеряна способность действовать в соответствии с добром. Некоторые потеряли также способность решиться в пользу зла, поскольку структура характера утратила потребность во зле. Эти экстремальные случаи свидетельствуют о том, что оба человека детерминированы в своей деятельности, поскольку равновесие сил в их характерах не оставляет им выбора. Однако у большинства людей мы имеем дело с противоречащими друг другу склонностями, которые сбалансированы таким образом, что они могут выбирать. То, как они действуют, зависит от силы тех или иных противоречивых склонностей их характеров.

Основной тезис Фромма состоит в том, что он видит в проблеме выбора отсутствие свободы в последнем решении. На более раннем этапе, говорит, Фромм, когда мы еще не запутались в наших страстях, у нас есть свобода выбора. Другими словами, большинство людей терпят неудачу в своей жизни потому, что они не отдают отчет, в какой момент они еще свободны действовать в соответствии со своим разумом, они осознают ситуацию только тогда, когда уже слишком поздно принимать решение.

Фромм поэтому полагает, что существует в реальности не свобода, а акт самоосвобождения в процессе решения. В этом процессе объем нашей возможности выбирать постоянно зависит от нашей жизненной практики.

Таким образом, Фромм приходит к выводу, что «свободу следует дефиницировать не как «действия в сознании необходимости», но как действия на основе осознания альтернатив и их последствий… Нет ничего, что бы не имело своей причины, но не все детерминировано (в смысле «жесткого» детерминизма)».

Любопытно, что в результате этих рассуждений и доказательств, Фромм приходит к тем же выводам, что и за 200 лет до него Гоббс, то есть к «мягкому детерминизму»: «Если действия совершаются людьми добровольно, – утверждал Гоббс, – по их собственной воле, то они проистекают из свободы. Вместе с тем, всякий акт человеческой воли, всякое желание, склонность проистекают из причины, то есть, в конечном счете, из необходимости».

Стоило ли в этом случае «огород городить?»

Безусловно, многое, о чем говорит Фромм относительно действий конкретных индивидов, подмечено и доказано очень точно. Но к свободе все это имеет мало отношения, поскольку относится к действиям человека, которые, как их не интерпретируй, определены внешними обстоятельствами и внутренними качествами человека. Человек может иметь выбор, может не иметь выбора, может точно оценивать ситуацию или нет, прямого отношения к свободе это не имеет. Сам же Фромм об этом сказал так: «…существует в реальности не свобода, а акт самоосвобождения в процессе решения». Это выражение уже ближе к истине.

Действительно, с позиции развития сознания в процессе опоры на бытие важен не выбор того или иного, и даже не то, правильный этот выбор или нет, детерминирован он или нет, а то, что сознание человека принимает решение по изменению ситуации вовне не как животное – неосознанно, а в виде проекта, что впоследствии отражается и на внутреннем состоянии сознания, поскольку любое изменение в сторону неизвестного, нового, все равно какого, плохого или хорошего, в терминологии Фромма, является дополнительным вкладом в «багаж» сознания для последующей оценки и принятия во внимание для дальнейших действий. То есть даже в самых детерминированных ситуациях, кроме полного застоя, сознание так или иначе развивается, узнавая новое для себя. Любые осознанные решения в виде проектов, фантазий, способов преодоления препятствий к ним, стремления, представления об их последствиях, то есть спроектированных целях и есть освобождение от прежнего порядка, или свобода.

Однако для понимания этого в цельном виде необходимо знать не только принадлежность свободы, но и ее предназначение, что оказалось под силу в определенной степени только античным мыслителям.

Любопытно, что в своих трудах «Бегство от свободы», «Здоровое общество. Догмат о Христе» и «Душа человека, ее способность к добру и злу» Фромм весьма противоречив.

С одной стороны, исследуя ситуацию, в которой оказывается человек западной культуры, где стремление к индивидуальности ведет к одиночеству, ощущению своей ничтожности, бессилию, он утверждает, что феномен отчуждения ведет к потере смысла протестов, что в свою очередь порождает паралич воли и творческих способностей участников протеста. В результате, общество заполняется равнодушными людьми, не способными к активным действиям.

С другой стороны, Фромм считает перспективой человеческого сообщества достижение новой гармонии посредством полного развития всех человеческих сил, человечности в нас самих. Свобода означает не что иное как способность следовать голосу разума, здоровья, благополучия и совести против голоса иррациональных страстей.

Тут Фромм констатирует, что западное общество потеряло развитие и, значит свободу. Вместе с тем он полагает, что свобода состоит в следовании голосу разума, здоровья, благополучия и совести. Получается, что призыв его остается неуслышанным, а застойное общество не имеет права на существование. [34, 35, 36, 37]

Сартр Ж. П.

Сартр полагает относительно сущего следующее: «Все сущее рождено без причины, продолжается в слабости и умирает случайно… Бессмысленно то, что мы рождаемся, бессмысленно, что умираем… Смысла жизни не существует, мне придется самому создавать его… Существование предшествует сущности».

Сартр противопоставляет объективность и субъективность, необходимость и свободу. Свобода не определяема, поскольку она не имеет сущности.

Он считает, что свобода имеется только в ситуации, а ситуация существует только через свободу, и человек вынужден преодолевать препятствия, которые свобода создала. Свободное определение поведения в одной ситуации уже нельзя повторить в другой, не сделав его несвободным.

Из этого Сартр делает естественный вывод: человек обречен на свободу и он выбирает не умом, а целостностью своего «Я», причем его выбор реализуется в поступке. Только через поступок человек узнает, кто он на самом деле.

Быть свободным, по Сартру, означает выбирать самому, а не достигать того, что человек хотел.

Между миром и сознанием человека лежит непреодолимая пропасть.

Отсюда вытекает, что человек ни от кого и ни чего не зависит, что определяется способностью сознания все отрицать и освобождаться от всякого влияния. Человек изначально дан себе в существовании и сам создает свою сущность.

Прошлое не определяет настоящего, настоящее – всегда выбор.

Человек не может быть то свободным, то рабом. Человек или полностью свободен или его нет.

Сознание спонтанно, активно, мир вещей инертен. Сказать что-либо о развитии мира мы не можем. Мы улавливаем лишь настоящий, застывший миг.

Несвободный человек подобен камню: он есть, но не действует. Поэтому свобода есть отрицание бытия. Человек свободен, если он ни бытием, ни желаниями не детерминирован. Свобода человека состоит в выборе самого себя и, как следствие, в выборе своего предметного мира.

Свобода выражается в критических ситуациях, когда его выбор не обусловлен, когда нет возможности выбирать, и человек осужден быть свободным, а свобода его абсурдна.

Выбор – это всегда вопреки.

Подход Сартра к понятию свободы есть финальный аккорд размышлений всех прежних мыслителей, которые опирались в определении свободы на человека, Сартр логично доводит это определение до абсурда.

Одно это само по себе дает понять, насколько ложным является подобный подход.

Действительно, ни человек, ни человечество в целом, как конечные образования, не могут быть фундаментами свободы, но могут быть только средством ее реализации. Тогда все встает на свои места, и абсурд исчезает, как дым: бессмертное и бесконечное (душа) выражается в конечном и дискретном (человек, цивилизация), а конечное получает во временное пользование сознание, а вместе с ним не просто жизнь, а осознанное существование, доступное в известном нам мире только человеку. Оно может нравится или нет, но люди, как бы то ни было, его ценят и не отказываются от жизни, несмотря на все ее катаклизмы и ее краткость.

Отчаяние и пессимизм Сартра все же можно понять. Действительно, насколько совершенен человек по своему устройству и насколько несовершенен мир, который он устраивает вокруг себя с себе подобными. Конечно, Сартр этим возмущен и разочарован.

Однако, как мы уже указывали, человек с имеющимся у него низким уровнем сознания и животной природой, которая смешивается с сознанием, сам «делает себя», как выразился Сартр, и сам создает свой мирок, свою цивилизацию. Если эта цивилизация плоха и живется ней неважно, то пока большего этот человек по своей сущности и не заслуживает. Видимо, есть миры и получше, но и разумные существа там другие – соответствующие своему лучшему миру.

Тем не менее, Сартр, несмотря на чрезмерную оригинальность своих идей, искренне стремится показать всем необыкновенные возможности, заложенные в человеке, которые на самом деле являются возможностями души, сознания. Эти возможности настолько велики, что, частично угадав их, Сартр, не может в них поверить и сводит их к абсурду.

Выражение Сартра: «Смысла жизни не существует, мне придется самому создавать его» легко понять, так как отдельный человек довольно бессмысленное создание, которое, не успев толком пожить, умирает, теряя все, что он успел создать в своей краткой жизни. Разве это не абсурд?

«Свобода не определяема, поскольку она не имеет сущности», – указывает Сартр. Действительно, для человека она не имеет сущности. Сущность свободы есть состояние сознания, которое отделяется от человека после его смерти, сохраняя и свободу, и все жизненные наработки человека.

Человек, по Сартру, вынужден преодолевать препятствия, которые свобода создала. Тут он неправ. Свобода не создает препятствия, а определяет их в соответствии с поставленной сознанием целью и оценивает способы преодоления этих препятствий. Цели бывают разные и при движении к ним препятствия могут и не встретиться. Тем не менее, раз есть стремление к цели и целый ряд сознательных, корректируемых по ходу процесса действий, есть и свобода.

«Человек обречен на свободу, – пишет, Сартр, – и он выбирает не умом, а целостностью своего «Я», причем его выбор реализуется в поступке. Только через поступок человек узнает, кто он на самом деле».

Тут Сартр угадывает многое. В частности, он точно указывает на то, что решение выносится сознанием с примесью чувств, инстинктов, воображения, всего, что намешано в человеке. Поэтому до совершения действия можно думать о себе, что угодно, а на деле, как правило, выявляется масса дефектов первоначального проекта, да и человеческих качеств самого деятеля.

Поэтому Сартр резонно отмечает, что свободный поступок не может быть ориентирован на успех. Для него это дорога к абсурду свободных поступков человека. Тогда как для сознания успех или неудача не имеют значения не из-за свободных действий. Они могут быть и вынужденными. Главное – это открытие в мире и в себе новых свойств, новых явлений, что для сознания, души является неоценимым в плане собственного развития, приобретения опыта и обогащения новыми фактами и отношениями. Из этого видно, что не свободе принадлежит первенство в сущем, а сознанию, состоянием которого является свобода. Сознание соображает, комбинирует, решает в соответствии со своими способностями, а свобода обеспечивает эти решения, может быть, даже ошибочные.

«Между миром и сознанием человека лежит непреодолимая пропасть», – думает Сартр.

Все как раз наоборот: сознание – наивысшая составляющая сущего и оно выражает и развивает себя через остальное бытие. Они взаимно дополняют друг друга и не существуют в отрыве друг от друга.

Поэтому прошлое в значительной степени определяет жизнь каждого человека в том отношении, что его душа уже проходила целый ряд других жизней и много чего накопила и извлекла из них – и хорошего и плохого. В настоящей жизни душа не просто живет в человеке, а пытается, по крайней мере, сохранить уровень своего сознания, а еще лучше – повысить его.

Дело совсем не в том, чтобы человек был «полностью свободен или его нет», а в его стремлении к свободе, что определяется уровнем его сознания. Человек первобытного общества почти не имел свободы, но имел сознание, развивался, жил и был, вопреки Сартру. А мы, его потомки, не так уж далеко ушли вперед, судя по ошибкам, которые человек и человечество производит повсеместно.

«Сознание спонтанно, активно, мир вещей инертен», – утверждает Сартр. Сознание на самом деле активно, иначе оно не было бы сознанием и оно повсеместно пытается изменить мир, создать в нем свою собственную реальность. Однако остальной мир отнюдь не инертен. Природа активно, хоть и неосознанно реагирует на действия человека, часто показывая ему свою силу, уничтожая в секунды то, что выстраивал веками. Человек не то, чтобы должен считаться с ней, он вынужден повсеместно применяться к ней: вулканы, океаны, атмосфера, сам человек внутри недоступны для теперешнего его сознания, несмотря на его активность. Растительность, животный мир настолько активны, что при малейшем ослаблении человеческой деятельности сразу же занимают его место.

Неадекватно и высказывание: «Мы улавливаем лишь настоящий, застывший миг». Человечество уже достоверно знает прошлое планеты и Вселенной и даже представляет, что будет дальше с ними и с ним.

«Человек свободен, если он ни бытием, ни желаниями не детерминирован», – полагает Сартр. Наоборот, человек свободен потому, что у него есть желания, стремления, неудовлетворенность сознания собой и окружающим, а бытие помогает ему все это реализовать, насколько способно сделать это состояние уровня его сознания. А уж насколько это детерминировано или нет, это другой вопрос. Что-то не может не быть жестко детерминированным, а многое не определяется ничем, точнее, смесью фантазий, страстей, посторонних влияний, плохого или хорошего настроения, иначе бы человек не делал совершенно невыразимых глупостей.

Сартр прав в том, что свобода выражается наиболее отчетливо в критических ситуациях. Однако следует уточнить, что в этих ситуациях выражается, скорее, не свобода, а сущность человека.

Сартр утверждает: «…что когда нет возможности выбирать, и человек осужден быть свободным, а свобода его абсурдна».

Свобода выбора, вопреки утверждению Сартра, есть всегда, по крайней мере, жить или умереть. Вот только решение зависит не от свободы, а от уровня сознания – один склонит голову, лишь бы жить, другой умрет, лишь бы не терпеть позора.

Выражение Сартра: «Выбор – это всегда вопреки» тоже своего рода эпатаж, поскольку главное для сознания – это, по мере сил, идти вперед, а согласно или вопреки происходит это движение, выявляется в конкретной ситуации: по реке можно плыть как вверх, так и вниз по течению. Просто одно легче, а другое труднее. [38, 39, 40]

Толстой Л. Н.

Толстой традиционен в своих воззрениях на свободу в отношении того, что признает в этом главенствующую внешнюю силу в виде Бога: «Свободен только тот человек, который повинуется одном закону Бога… Чем ближе человек исполняет законы Бога, тем он свободнее. Люди же свободу не могут дать… Свобода есть освобождение от иллюзии, обмана личности».

Толстой совершенно прав, что люди, как таковые, свободу дать не могут, но не прав в том отношении, что свободу дает Бог. Свободу никто дать не может, потому, что она, как говорил Христос, в виде Царствия Божия, находится в нас. Она есть состояние души и пока душа с нами, свобода у человека есть.