Рассказы

Не такими, как травы и цветы Земли, мирно растущие под одиноким Солнцем, были растения планеты Лофей. Сворачиваясь и разворачиваясь при двойных зорях, бурно взмывая к огромным солнцам нефритового и оранжево-розового цветов, изгибаясь и раскачиваясь, утопая в пышных сумерках, в ночах, украшенных занавесями северного сияния, они напоминали поля, поросшие змеями, что вечно танцуют под нездешнюю музыку.

Многие были маленькими, скрытными и пресмыкались по земле по-гадючьи. Некоторые — огромными, как питоны; они принимали великолепные позы священных кобр, чтобы вобрать драгоценный свет. У иных выросли два или три стебля, съединившиеся в голову гидры, кое-какие отрастили кружевные фестоны и украшения из листьев, подобные крыльям летающих ящеров, вымпелами на волшебных копьях, филактериями чуждых исповеданий. Одни носили гребни алых драконов, другие напоминали язычки черного пламени или цветные пары, удивительными завитками истекающие из варварских курильниц, а третьи были вдобавок вооружены мясистыми сетками, или усиками, или огромными цветами, продырявленными насквозь, как щиты в бою. И все были экипированы отравленными стрелами и клыками, все были живыми, чувствующими и беспокойными.

Они были владыками Лофея, а вся остальная жизнь существовала с их молчаливого дозволения. Население планеты подчинялось их неписаным циклам, и даже самые древние первородные мифы не рассказывали, что когда-нибудь преобладал другой порядок мироустройства.

Сама же флора, вместе с фауной и человечеством Лофея, не забывала отдавать вечную дань почтения великому и ужасному цветку, известному как Ворквэль, из которого, как верили, сделал свою бессмертную аватару надзирающий за миром демон, что был древнее солнц-близнецов.

Ворквэлю служило человеческое священство, избранное среди королевских и аристократических семей Лофей. С древности цветок рос в сердце Лоспэра, главного города в экваториальном царстве, на вершине высокой пирамиды, что тяжко нависала над городом, подобно рукотворным висячим садам Вавилона, на траурно-черных ступенях которой теснилась меньшая, но не менее смертельная растительность. В центре просторной террасы стоял Ворквэль, один, сам по себе, в емкости на приподнятой платформе из черного минерала. Резервуар его был наполнен перегноем, в котором существенный ингредиент составлял прах королевских мумий.

Демонический цветок произрастал из луковицы, от времени столь покрытой слоями наростов, что она напоминала каменную урну. Над ней возносился могучий корявый стебель, который в прежние времена имел вид раздвоенной мандрагоры, ныне же половинки срослись в чешуйчатый, изборожденный хвост некоего мифического морского чудища. Стебель был многоцветным, оттенки позеленевшей бронзы и старинной меди мешались на нем с мертвенно-бледно-синим и пурпурным, как разлагающаяся плоть. Его венчала корона жесткой, почти черной листвы, испещренной металлически блестящими отравно-белыми пятнами, с острозубчатыми краями, как кромка варварского оружия. Снизу корона выбросила длинный, извивающийся мощный отросток, тоже чешуйчатый, как и главный стебель, змеисто тянущийся вниз и наружу и заканчивающийся огромной стоячей чашей диковинного цветка — будто рука, в сардонической манере поддерживающая адскую плошку нищего.

Ужасающей и чудовищной была эта чаша, которая, как и листва, обновлялась, по легендам, раз в тысячу лет. Она тлела угрюмым рубином в основании, высветлялась в цвет драконьей крови, растягивала полосы оттенка восхода инфернального солнца на мясистых, набрякших лепестках и вспыхивала по краю венчика жарким желтовато-перламутрово-красным, как ихор саламандры. Если заглянуть в глубь цветка, то можно было бы увидеть, что чаша изнутри покрыта могильно-фиолетовым, чернеющим книзу, пронизана мириадами пор и туго налитыми прожилками сернисто-зеленого.

Покачиваясь в медленном, смертоносном, гипнотическом ритме, с глубоким торжественным шелестом, Ворквэль доминировал над городом Лоспэр и миром Лофей. Внизу, на ярусах пирамиды, толпящиеся змеевидные ботанические монстры соблюдали такт этого ритма в своих раскачиваниях и шуршаниях. И далеко за пределами Лоспэра, до полюсов планеты и по всем ее меридианам, живые цветы признавали царственный темп Ворквэля.

Беспредельна и бесцельна была сила, присущая тем созданиям, превосходящим людей, коих, не имея лучшего именования, я назвал человечеством Лофей. Бесчисленны и пугающи — легенды, накопившиеся за эоны о цветке Ворквэль. И жестока — жертва, требующаяся демону каждый год в день летнего солнцестояния: заполнить протянутую им чашу жизнекровью жреца или жрицы. Их выбирали из среды иерофантов, которые проходили перед Ворквэлем до тех пор, пока парящая в воздухе чаша не переворачивалась и не опускалась, как дьявольская митра, на голову одного из собравшихся.

Лунайтай, король земель Лоспэра и верховный жрец Ворквэля, хотя и первый среди своей расы, был бы последним, кто желал бы восстать против этой сугубой тирании. Витали смутные мифы о некоем изначальном правителе, который посмел отказать чудовищу в необходимой жертве и чей народ впоследствии был уничтожен беспощадной войной со змеистыми растениям — они, повинуясь рассерженному демону, повсюду выкорчевались из почвы и промаршировали по городам Лофея, истребляя или высасывая всех, кто попадался на их пути. Лунайтай с детства привык не прекословить и принимать без вопросов волю цветочного верховного владыки; он совершал указанные поклонения, исполнял необходимые обряды. Удержаться от них было бы нечестием. Он никогда даже не задумывался о восстании — никогда до тех пор, пока во время ежегодного выбора жертвы (за тридцать солнц до даты его бракосочетание с Нэлэ, жрицей Ворквэля), он не увидел, как колеблющийся перевернутый кубок нащупал белокурую головку нареченной и опустил свой смертоносный багрянец на нее.

Скорбное оцепенение, темное, угрюмое смятение, которое он обязан был задушить, испытал в своем сердце Лунайтай. Нэлэ, ошеломленная и безропотная, в непостижимой инерции отчаяния, приняла свою гибель без возражений, но в уме царя тайно сложились кощунственные сомнения.

Содрогаясь от своего безбожия, он спросил себя, нет ли способа спасти Нэлэ и обмануть демона, лишив его жуткой дани. Он знал: чтоб сделать это и избежать наказания для себя и своих подданных, он должен нанести удар по самой жизни чудовища, которое, как верили, было бессмертным и неуязвимым. Казалось кощунством даже задумываться об истинности этой веры, которая уже давно приобрела силу религиозного догмата и принималась всеми единодушно. Среди этих рассуждений Лунайтай вспомнил старый миф о существовании нейтральной и независимой сущности, известной как Окклайт: демон-ровесник Ворквэля, не союзный ни человекам, ни цветочным тварям. Говорили, что он пребывал за каменистой пустыней Эфом, в безлюдных белокаменных горах, над обиталищем змееобразных цветов. Последнее время ни один человек не видел Окклайта, но ведь путешествие по Эфому никогда не было легким предприятием. Это существо было бессмертным и держалось отстраненно, одиноко, медитируя над всем мирозданьем, но никогда не вмешиваясь в его процессы. Однако в прежние времена оно говорило и дало ценные советы тому самому царю из легенды, который добрался из Лоспэра до обиталища Окклайта среди белых скал.

От горя и отчаяния Лунайтай решился разыскать этого демона и вопросить его, как лишить Ворквэля жизни. Если каким-то доступным смертному средством цветочного демона можно уничтожить, царь избавил бы Лофей от древле установленной тирании, чья тень нисходила с траурно-темной пирамиды.

Царю было понятно, что приступать к делу необходимо с предельной осторожностью, никому не доверяться, отныне навсегда закрыть даже самые мысли от тщательного оккультного проникновения Ворквэля. За пять дней — время между выбором жертвы и совершением жертвоприношения — Лунайтай должен выполнить свой безумный план.

Не привлекая внимания, под видом простого зверолова во время трехчасовой всеобщей ночи он покинул свой дворец и украдкой направился к пустыне Эфом. На восходе оранжево-розового солнца он достиг непроходимых окраин гор и принялся мучительно преодолевать их бритвенно-острые гребни из темного камня, похожие на волны океана, застывшего в бурю.

Вскоре к красному свету добавились лучи зеленого солнца, и Эфом стал пестро раскрашенным адом, через который Лунайтай тащился своим путем, ступал по стекловидным осколкам, полз по скользким уступам и в промежутках отдыхал в цветных тенях. Воды не было нигде, но миражи молниеносно вспыхивали и исчезали; и мелкий просеянный песок выныривал, чтобы струиться ручьями на дне глубоких долин. На закате первого солнца царь дошел до пределов, откуда завиднелись бледные горы по ту сторону Эфома, возвышавшиеся, как скалы из замороженной пены над темным морем пустыни. Светила оттенка лазури, нефрита и апельсина переливались на них, собираясь в желто-алый шар и клонясь дружной купой в западном направлении. Затем лучи расплавились в берилл и турмалин, и зеленое солнце вознеслось над всем, пока не опустилось ниже, оставив сумерки, залившие мир тонами морской воды. В сумраке Лунайтай достиг подножия бледных скал, и там, измученный, уснул до второго рассвета.

Встав, он начал свое восхождение на белые горы. Они взрастали перед ним суровые и ужасные, скрывая солнца; их скалы походили на настоящие ступени богов. Как и царь из древнего мифа, который предшествовал ему, Лунайтай нашел ненадежный путь, направивший его вверх через тесные, осыпающиеся расщелины. Наконец он пришел к обширной пропасти, разделяющей сердце белой цепи гор, по которой только и можно было добраться до легендарного логова Окклайта.

Нависшие стены пропасти поднимались перед ним выше и выше, закрывая солнца и создавая своей белизной тускло-серый, смертельно-бледный отблеск, освещавший его путь. Такая трещина родится от удара обоюдоострым мечом макрокосмического гиганта. Она вела вниз, падала все круче, словно рана, пронзающая сердце Лофея.

Лунайтай, как и вся его раса, мог существовать в течение длительных периодов без питания, пользуясь лишь солнечным светом и водой. Он нес с собой металлическую фляжку, наполненную жидким элементом Лофея, из которой он умеренно пил, когда спускался в пропасть, ибо белые горы были безводны, и он боялся касаться озер и потоков неизвестной влаги, которые миновал время от времени в сумерках. Перед ним текли ручьи цвета крови, которые дымились, кипели и булькали, исчезая в бездонных трещинах, в темные каверны утекали ртутно-металлические ручейки, с зелеными, синими или янтарными струйками, которые вились внутри них, как растворяющиеся змейки. Едкие пары вырастали из трещин в пропасти, и Лунайтай чувствовал на себе диковинную химию природы. В этом фантастическом мире камня, куда растения Лофея никогда не вторгались, он, казалось, вышел за пределы беспощадной, дьявольской тирании Ворквэля.

Наконец царь пришел к прозрачному озеру, занимавшему почти всю ширину пропасти. Чтобы пересечь его, он был вынужден карабкаться по узким, опасным выступам над пропастью. Осколок мраморной скалы, оторвавшись под его шагами, упал в водоем, когда путник достиг противоположного края, и бесцветная жидкость тут же вспенилась и зашипела, как тысяча гадюк. Изумляясь этим чудесам и пугаясь ядовитого шипения, которое еще долго не затихало, Лунайтай поспешил и через некоторое время дошел до конца разлома.

Здесь он вступил в огромный глубокий кратер, который был домом Окклайта. Со всех сторон желобчатые стены и колонны достигали колоссальной высоты, и оранжево-рубиновое солнце, стоявшее сейчас в зените, лилось вниз вертикальным светопадом великолепнейших огней и отблесков.

Вплотную к дальней стене кратера он увидел стоящее вертикально существо, известное как Окклайт, подобное высокому крестообразному столпу из синего минерала и сияющее собственным таинственным блеском. Подойдя, он распростерся перед столбом, а затем трепетным голосом, с глубоким благоговением осмелился попросить желанный оракул.

Еще некоторое время Окклайт сохранял миллиардолетнее молчание. Робко всматриваясь, царь заметил двойные огни мистически-серебряного цвета, которые вспыхивали и погасали в медленной, ритмической пульсации внутри «рук» синего креста. Затем из возвышающегося блестящего креста раздался звук, похожий на звон сталкивающихся самоцветных осколков, который каким-то образом складывался в членораздельные слова.

«Возможно, — сказал Окклайт, — уничтожить растение, известное как Ворквэль, в котором старейший демон обрел свое жилище. Хотя цветок достиг тысячелетнего возраста, это не обязательно обещает бессмертия: для всех вещей есть свой надлежащий срок существования и распада, и ничто не создавалось без соответствующего средства убийства… Я не советую тебе истребить растение… но я могу дать тебе сведения, которых ты желаешь. В горной пропасти, через которую ты перешел, чтобы найти меня, течет бесцветный источник минерального яда, смертельный для всех змееобразных растительных жизней в этом мире…»

Окклайт продолжал и изложил Лунайтаю способ, посредством которого яд должен быть подготовлен и применен. Ледяной, бестелесный, звенящий голос заключил: «Я ответил на твой вопрос. Если есть что-то еще, что тебе хочется узнать, спроси меня сейчас».

Снова простершись ниц, Лунайтай восславил Окклайта, и, поняв, что узнал все, что ему было нужно, не использовал возможность задать еще один вопрос странному существу из живого камня. И Окклайт, загадочный и отчужденный в своей бессрочной, непроницаемой медитации, по-видимому не счел нужным удостоить царя ничем, кроме ответа на прямой вопрос.

Выйдя из мраморностенной бездны, Лунайтай в спешке возвращался вдоль пропасти; когда он достиг озера, о котором говорил Окклайт, он остановился, чтобы опустошить свою фляжку и залить в нее сердито шипящую жидкость. Затем он возобновил обратный путь.

К исходу второго дня, после невероятных тягот и мук в раскаленном аду Эфома, он достиг Лоспэра в то же время тьмы и отдохновения, как и когда ушел. Здесь о его отсутствии не объявлялось, предполагалось, что он скрылся в подземном святилище под пирамидой Ворквэля в целях продолжительной медитации, как было в его обыкновении.

Надежда и трепет сменялись в его сердце, он боялся, что его отважное кощунство будет бесполезно и план разрушится. Лунайтай ждал ночи, предшествовавшей двойному рассвету летнего солнцестояния, когда в секретной комнате черной пирамиды будет готовиться чудовищное приношение. Нэлэ будет убита членом коллегии — жрецом или жрицей, по жребию, и ее жизнекровь, направляемая желобами, закапает с алтаря в большую чашу, затем чашу вынесут на торжественной обрядовой церемонии к Ворквэлю, а ее содержимое выльют в страшный требовательный кубок кровавого цветка.

Он едва успел увидел Нэлэ за время этого промежутка. Она была более замкнутой, чем когда-либо, и, казалось, полностью отдалась грядущей гибели. Никому — и меньше всего своей любимой — Лунайтай не осмелился намекнуть на возможное предотвращение жертв.

И вот наступил жуткий канун обряда — сумерки, стремительно чередующие оттенки самоцветов, обратились в темную завесу, украшенную пламенем северного сияния. Лунайтай прокрался через спящий город и вошел в пирамиду, которая черной громадой нависала над хрупкой архитектурой города — его здания были скорее навесами и решетками из камня. С бесконечной тщательностью и осторожностью царь приготовил препарат по предписаниям Окклайта. В огромный жертвенный кубок из черного металла, в комнате, освещенной заключенным солнечным светом, он опустошил фляжку бурлящего, шипящего яда, который принес с белых гор. После того, ловко вскрыв жилу на одной руке, он добавил определенное количество своей собственной жизневлаги к убийственному зелью, от чего вспенившийся кристалл всплыл как магическое масло, не смешавшись, так что чаша, на любой взгляд, была наполнена жидкостью, более всего подходящей для сатанинского процветания.

Держа в руках черный кубок, Лунайтай взошел по тесаным ступеням лестницы, которая вела к месту присутствия Ворквэля. Сердце его робело, чувства оцепенели в леденящих водоворотах ужаса, когда он вступил на высочайший предел, царящий над затененным городом.

В светлом лазурном сумраке, меж чудных радужных струн света, которые предшествовали двойному рассвету, он увидел сонное покачивание чудовищного растения и услышал его усыпляющий шорох, которому слабо отвечали мириады цветов на ярусах ниже. Кошмарный гнет, черный и ощутимый, казалось, расточался с пирамиды и ложился недвижной тенью на землю Лофея.

Ошеломленный своим безрассудством, Лунайтай подумал, что его потаенные мысли, несомненно, будут открыты, как только он приблизится, и что Ворквэлю покажется подозрительным предложение жертвы задолго до привычного часа. Он преклонился пред своим цветочным сюзереном. Ворквэль ничем не показал, что соизволил заметить присутствие короля, но великая цветочаша в своем царственном жгучем багрянце, потемневшем в сумерках до гранатово-красного и пурпурного, наклонилась вперед — в готовности принять отвратительный дар.

Спустя миг промедления, который показался вечностью, задыхаясь и цепенея от религиозного страха, Лунайтай вылил яд, скрытый кровью, в чашу. Яд кипел и шипел, как колдовское варево, когда жаждущий цветок пил его. Лунайтай увидел, как чешуйчатая ветвь отдернулась, быстро опрокинула свой демонический грааль, как будто отказываясь от сомнительного корма.

Слишком поздно! яд впитался в пористые внутренние оболочки цветка. Наклонное движение прямо в воздухе изменилось на мучительные корчи рептильного отростка, а затем огромный чешуйчатый ствол Ворквэля и корона острозубчатых листьев размашисто заметались в смертельном танце, темным силуэтом рисуясь на фоне сияющих занавесей утренней авроры. Низкий шорох цветка поднялся до невыносимой ноты, наполненной болью умирающего дьявола. Глядя вниз с края платформы, на которую Лунайтай присел, чтобы избежать разрастающихся взмахов цветка, он увидел, как меньшие растений на террасах шатались и гнулись в безумном унисоне с их повелителем. Подобно звуковым галлюцинациям в болезненном сне, слышался хор их мучительных взвизгов.

Он не смел еще раз взглянуть на Ворквэля, пока не заметил странное молчание и не увидел, что цветы на террасах ниже перестали корчиться и безвольно поникли на стеблях. Тогда, не веря себе, он понял, что Ворквэль умер.

Чувствуя триумф, смешанный с ужасом, он оглянулся и увидел вялый стебель, который пал ничком на подстилку из нечестивого перегноя. Он видел внезапное увядание жестких мечевидных листьев и тучной адской чаши. Даже на камнеподобной луковице проявилось разрушение — она раскрошилась у него на глазах. Стебель целиком, его злобно-ядовитая раскраска стремительно исчезали, сжимались и втягивались в себя, подобно сухой, опустевшей змеиной коже.

Одновременно как-то смутно и туманно Лунайтай осознал, что в непосредственной близости над пирамидой проявилось что-то. Даже в смерти Ворквэль, как оказалось, был не одинок. Когда Лунайтай стоял и ждал, боясь неведомо чего, он ощущал, как во мраке движется холодное невидимое нечто — оно проползало по его телу как толстые витки какого-то непомерного питона, беззвучной, темной, липкой волной. Еще мгновение — и оно исчезло, и Лунайтай уже не чувствовал рядом чуждого присутствия.

Он повернулся уйти; казалось, что умирающая ночь была полна непостижимого ужаса, который весь собрался пред ним, когда царь пошел вниз по длинной, унылой лестнице. Он медленно спускался; странное отчаяние охватило его: он умерщвил Ворквэля, видел, как мучительно вянет демон, и тем не менее он не мог поверить в то, что сделал; освобождение от древней погибели все еще было пустой сказкой.

Сумерки просветлели, когда он пошел через дремлющий город. Согласно обычаю, никто не выйдет за порог еще в течение часа. Затем священники Ворквэля соберутся на ежегодное кровавое жертвоприношение.

На полпути между пирамидой и собственным дворцом Лунайтай был потрясен встречей. Девица Нэлэ, призрачно-бледная, скользила навстречу ему быстрым, раскачивающимся, змеистым движением, которое диковинно отличалось от ее привычной томности. Лунайтай не посмел обратиться к ней и остановить ее, когда увидел ее сомкнутые веки и рассеянный вид сомнамбулы; он впал в испуг и вострепетал от странной легкости, неестественной уверенности ее движений, напоминающих ему что-то, что он боялся узнать. Смущенный сумятицей фантастических сомнений и опасений, он последовал за ней.

Пронизав экзотические лабиринты Лоспэра с быстротой потока, извилисто-плавным скольжением змеи, возвращающей в гнездо, Нэлэ вошла в священную пирамиду. Лунайтай, не столь быстрый, отстал и не знал, куда двинулась она среди множества склепов и покоев, но темная пугающая догадка без задержки направила его шаги на верхнюю террасу.

Он не знал, что найдет, но сердце его отравлялось мистической безнадежностью, и он не был изумлен, когда вышел в разноцветные рассветы и увидел, что его ожидало.

Девица Нэлэ — или то, что он знал, было Нэлэ — стояла в емкости со зловещим перегноем, над высохшими останки Ворквэля. Она прошла — и все еще проходила — чудовищный, дьявольский метаморфоз. Ее хрупкое, легкое тело принимало длинную драконоподобную форму, и нежная кожа пометилась зарождающимися чешуйками, которые моментально потемнели до пятен отвратительных, пагубных оттенков. Ее голову уже нельзя было узнать — человеческие очертания переплавлялись в странный полукруглый пук заостренных листовых почек. Ее нижние конечности соединились вместе и укоренились в почве. Одна ее рука уже частично стала змеистым отростком, а другая вытягивалась, переходя в чешуйчатый стебель, из которого немедля выметнулся темно-красный бутон зловещего цветка.

Все больше и больше чудовищных примет являлось в образе Ворквэля, и Лунайтай, раздавленный древним страхом и темной ужасной верой своих предков, не мог дольше сомневаться. Скоро перед ним вовсе не было Нэлэ, а было что-то, что начало раскачиваться в волнообразном ритме, подобно питону, и издавать глубокое размеренное шуршание, на которое ответили растения на нижних ярусах. Он понял — это Ворквэль вернулся требовать свою жертву и вечно господствовать над городом Лоспэр и миром Лофей.

Перевод: Т. Модестова

Гуль

Во времена царствования халифа Ватека юноша Нуреддин Хасан предстал пред судьей Алимедом бен Бекаром в Буссорахе. Юноша обвинялся в убийстве семи человек — одного за другим, в семерых человек за семь ночей и зверском изуродовании тел жертв на кладбище близ Буссораха… Нуредин рассказывает о жутком договоре с упырем — гулем — о восьми обещанных ему жертвах, которых необходимо последовательно и собственноручно убить во имя сохранения тела своей усопшей любви — Амины…

“THE GHOUL”, 1934

Случилось это в славном городе Басра во времена правления калифа Ватека. Некто Нуредди Хассан, молодой человек безупречной репутации и благородного происхождения, был обвинен в страшном преступлении и предстал перед городским судом. Обвиняемый был юн годами, обладал незаурядным умом и приятной наружностью. Кади Ахмед бен Бекар и все присутствующие в суде не в силах были скрыть своего изумления, узнав, сколь тяжкая вина ему вменяется. Юноша обвинялся в убийстве семерых человек, коих он лишил жизни одного за другим в течении семи ночей, оставив их тела на кладбище возле Басры. Там они и были обнаружены, растерзанные и изглоданные, как если бы были пожраны шакалами. Среди убитых были три женщины, два странствующих торговца, нищий бродяга и гробокопатель.

Почтенный Ахмед бен Бекар славился своей мудростью и проницательным умом. Но на сей раз он пребывал в замешательстве, ибо не мог поверить в то, что Нуредди Хасан, юноша с безупречными манерами и благородной внешностью, способен был совершить преступление столь бессмысленное и жестокое. Молча выслушал он показания свидетелей, видевших накануне, как Нуредди нес тело убитой женщины по направлению к кладбищу, а также тех, кто видел его на улицах города в ночной час, когда лишь воры и убийцы отваживаются выходить из своих жилищ. Обдумав все услышанное, кади обратился к юноше.

«Нуредди Хасан, — сказал он, — ты, благородный юноша, обвиняешься в преступлениях, вопиющая мерзость коих не поддается описанию. Есть ли у тебя какое-либо оправдание, которое могло бы снять с тебя обвинение в этом гнусном злодеянии, или хотя бы смягчить твою вину, если ты действительно виновен? Призываю тебя раскрыть мне всю правду!»

Нуредди Хасан встал перед кади, и облик его был омрачен печатью стыда и страдания.

«Увы, о кади, — сказал он, — я воистину виновен. Я, и никто другой, лишил жизни всех этих людей, и преступлению моему нет оправдания».

Кади до глубины души был потрясен и опечален ответом юноши.

«Я вынужден тебе поверить, — сказал он сурово. — Но признавшись в этом злодеянии, знай, что имя твое отныне станет проклятьем в устах всех живущих. Ответь же мне, что подвигло тебя на совершение сего преступления, что за обиду или оскорбление нанесли тебе все эти люди, или же ты убивал лишь для того, чтобы завладеть их деньгами, как презренный грабитель?»

«Ни один из них не причинил мне никакого зла, — ответил Нуредди Хасан. — И убивал я не ради денег, драгоценностей или иного имущества, ибо я не нуждаюсь во всем этом. И кроме того, я всегда был порядочным человеком».

«Если так, то в чем же тогда причина?!» — воскликнул Ахмед бен Бекар, не скрывая недоумения.

Страдание исказило лицо Нуредди Хасана, и склонил он голову в глубочайшем стыде и раскаянии. И стоя так перед кади, он поведал свою историю:

— Дороги судьбы, о кади, запутаны и непредсказуемы, и никому из смертных не дано предугадать, куда они могут завести. Увы! Всего лишь две недели назад я был счастливейшим из смертных, и даже не помышлял о том, чтобы причинить зло кому бы то ни было. Я был женат на Амине, дочери ювелира Абул Коджия, и я любил ее всем сердцем, и безгранична была ее любовь ко мне. Она ждала ребенка, который должен был стать нашим первенцем. Я унаследовал от своего отца богатое поместье и множество рабов, мне неведомы были тяготы жизни, и очевидно, у меня были все основания считать себя одним из тех, кому Аллах даровал райское блаженство еще в земной юдоли.

Представьте, о кади, всю глубину моей скорби, когда Амина скончалась в тот самый час, когда она должна была разрешиться от бремени. С этого момента жизнь моя стала юдолью слез, свет будто померк для меня, я был глух к словам сочувствия, и ничто не могло утешить меня.

После похорон Амины боль и страдание почти лишили меня рассудка, и когда наступила ночь, я пришел к ее свежей могиле на кладбище возле Басры, и распростерся пред надгробием, на котором было выгравировано имя моей возлюбленной. Мои чувства изменили мне, и я не знаю, как долго пролежал я на влажной земле под кипарисами, пока ущербная луна не взошла на небе.

Лежа так в полузабытьи, я вдруг услышал ужасный голос, который требовал, чтобы я немедленно поднялся с земли. Взглянув вверх, я увидел отвратительного демона — он был огромен, глаза его полыхали алым огнем под нависшими бровями, его ощеренная пасть полна была зубов черней самой земли и острей, чем у гиены. И демон сказал мне:

«Я — гуль, пожиратель мертвечины. В могиле, на коей ты сейчас возлежишь столь неподобающим образом, покоится свежий труп, и труп сей по праву принадлежит мне. Убирайся прочь, ибо я постился со вчерашнего вечера и голоден изрядно».

Мерзок был вид чудовища, страшен был его голос, и намерения его внушали ужас. Я едва не лишился чувств, о кади, но совладав с собой, я сказал демону:

«Не смей прикасаться к этой могиле! Та, которая погребена в ней, дороже мне всех ныне живущих, и я не позволю, чтобы ее прекрасное тело послужило пищей тебе, о чудовище!»

Услышав это, гуль пришел в ярость и готов был наброситься на меня и растерзать в клочья, но я снова принялся умолять его, взывая к Аллаху и Магомету. Я поклялся, что дам ему все, что он пожелает, и сделаю для него все, что лежит в пределах человеческих возможностей, если только он оставит в неприкосновенности могилу Амины. И тогда демон несколько смягчился и сказал мне:

«Что ж, если ты готов сослужить мне службу, я так и быть, сделаю то, о чем ты просишь».

На что я ответил:

«Нет такой просьбы, которой я не смог бы исполнить, так говори скорей, чего ты желаешь!»

И сказал мне гуль:

«Просьба моя такова: каждую ночь ты должен приносить мне тело смертного, убитого тобой — и так на протяжении восьми ночей. Если ты исполнишь мою просьбу, я не трону эту могилу и не прикоснусь к телу, погребенному в ней».

Ужас и отчаяние охватили меня, ибо отныне я был связан клятвой и не мог отказать в этой чудовищной просьбе. Я взмолился:

«Неужто так важно для тебя, о пожиратель трупов, чтобы это непременно были тела людей, убитых мной?»

Гуль сказал: «Таковы условия сделки, о смертный, и в твоих же интересах сдержать обещание. Приходи на кладбище завтра с наступлением ночи, и принеси мне первый труп из восьми».

Сказав это, он отступил и направился к другой свежей могиле, расположенной неподалеку от надгробия Амины.

Я покинул кладбище в еще большем смятении, размышляя о гнусной сделке, которую я заключил с чудовищем ради спасения Амины. Не знаю, как я пережил следующий день, раздираемый скорбью об умершей и ужасом перед тем, что мне предстояло совершить.

Когда сгустилась тьма, я крадучись вышел на пустынную дорогу возле кладбища и ждал там, укрывшись за деревьями. Первого же прохожего я убил своим мечом и отнес тело на кладбище, как того требовал гуль. И шесть последующих ночей я возвращался на то же место и совершал то же самое, убивая первого встречного, будь то мужчина или женщина, торговец, бродяга, или могильщик. И каждый раз гуль поджидал меня, и тут же в моем присутствии пожирал труп, не удостоив меня ни словом благодарности и не утруждая себя излишними церемониями. Так я убил семерых, теперь мне недоставало лишь одного трупа для полного числа, а прошлой ночью мной была убита женщина, о чем и свидетельствуют очевидцы. Все эти деяния я совершил с предельным отвращением и сожалением, ведомый лишь клятвой, коей я связал себя, и мыслью о том, какой печальный удел ожидал бы Амину, если б я нарушил свое обещание.

Такова, о кади, моя история. Увы! Все эти вопиющие преступления оказались бессмысленны, ибо я не выполнил обещание, и чудовище, вне всяких сомнений, пожрет сегодня тело Амины взамен последнего, недостающего. Так пусть же свершится надо мной правосудие, о Ахмед бен Бекар! Взываю к твоему милосердию и молю тебя вынести мне смертный приговор, дабы положить конец моим страданиям и мукам совести.

История, поведанная Нуредди Хасаном, повергла всех присутствующих в глубочайшее изумление, ибо никто из них не слышал о случае более странном, чем этот. После долгих раздумий кади вынес свое решение:

«Много чудного в твоей истории, и чудовищны преступления, совершенные тобой. Не иначе как сам Иблис стоит за всем этим. Однако смягчающим обстоятельством является то, что ты дал обещание чудовищу и связал себя клятвой, от коей ты не мог оступиться, как бы ужасны ни были условия сделки. Скорбь о почившей супруге также смягчает твою вину, ибо из любви к Амине ты пытался спасти от поругания ее бренное тело. Я не могу вынести тебе приговор, ибо не знаю, какое наказание положено в случае столь беспрецедентном. Поэтому я дарую тебе свободу, с условием, что ты сам искупишь свою вину, тем способом, который ты сочтешь наиболее подходящим, и сам совершишь над собой правосудие».

«Благодарю тебя за твое милосердие!» — вскричал Нуредди Хасан и бросился прочь из здания суда.

Тотчас же после его ухода начался жаркий спор, и многие усомнились в мудрости кади и правильности его решения. Одни считали, что Нуредди следовало бы незамедлительно предать смерти за его страшные преступления, другие же твердили, что священная клятва, принесенная чудовищу, снимает с него бремя вины. И поведано было немало историй о повадках гулей и незавидной участи тех, кому довелось застать сих демонов во время их ночных пиршеств на кладбищах. И снова спорящие возвращались к Нуредди, и вновь приводилось множество доводов, как в пользу решения кади, так против него. Однако сам Ахмед бен Бекар хранил молчание, сказав лишь одно:

«Подождем, пока этот человек не свершит правосудие над собой».

И случилось так, как сказал кади, ибо утром следующего дня еще один труп был обнаружен на кладбище возле Басры. Растерзанный, лежал он на могиле Амины, супруги Нуредди Хасана. То было бездыханное тело Нуредди, который добровольно лишил себя жизни, тем самым выполнив предписание кади и сдержав свое обещание, предоставив чудовищу необходимое количество мертвецов.

Явление смерти

Томерон, с двумя дряхлыми глухонемыми слугами, обитал в полуразрушенном фамильном особняке в окрестностях города Птолемидес, он двигался медленной, задумчивой походкой человека, что обитает средь воспоминаний и грез, и часто заводил речь о людях, событиях и идеях, давно преданных забвению, а однажды попросил сопроводить его в фамильную усыпальницу…

“THE EPIPHANY OF DEATH”, 1934

Я затрудняюсь в точности передать природу чувства, которое Томерон всегда вызывал во мне. Убежден, однако, что чувство это ни в коей мере не было тем, что обычно именуется дружбой. Это была диковинная смесь эстетических и интеллектуальных элементов, неотделимых в моих мыслях от очарования, с детских лет притягивавшего меня ко всем вещам, которые отдалены от нас в пространстве и времени или же окутаны туманом древности. Так или иначе, Томерон, казалось, никогда не принадлежал настоящему, но его легко было представить выходцем из прошедших эпох. В его чертах не чувствовалось ничего от нашего времени, даже костюм его походил на те одеяния, которые носили несколько столетий назад. Когда он склонялся, сосредоточенно изучая древние тома и не менее древние карты, лицо его приобретало чрезвычайную, мертвенную бледность. Он всегда двигался медленной, задумчивой походкой человека, что обитает средь ускользающих воспоминаний и грез, и часто заводил речь о людях, событиях и идеях, давно преданных забвению. Обыкновенно он пребывал в явной отрешенности от настоящего, и я чувствовал, что для него огромный город Птолемидес, в котором мы жили, со всем его многообразным шумом и гамом, был немногим более чем лабиринт пестрых иллюзий. Было что-то двусмысленное в отношении других к Томерону; и несмотря на то, что его принимали без всяких вопросов как дворянина из ныне угасшего рода, к которому он себя возводил, ничего не было известно об обстоятельствах его рождения и предках. С двумя дряхлыми глухонемыми слугами, которые также носили одеяния былых веков, он обитал в полуразрушенном фамильном особняке, где, по слухам, никто из семьи не селился на протяжении многих поколений. Там он проводил тайные и малопонятные исследования, так соответствующие строю его мысли; и там, время от времени, я навещал его.

Не могу вспомнить точную дату и обстоятельства моего знакомства с Томероном. Хотя я происхожу из крепкой породы, славящейся здравым смыслом, но и мои способности подорвал ужас происшествия, которым закончилось это знакомство. Моя память уже не та, что прежде, в ней объявились пробелы, за которые читатели должны меня простить. Удивительно, что моя способность вспоминать вообще уцелела под отвратительным бременем, которое ей пришлось вынести; ибо я обречен всегда и повсюду носить в ней, не только в переносном смысле, омерзительные призраки того, что давно умерло и обратилось в тлен.

Однако исследования, которым посвятил себя Томерон, я могу вспомнить с легкостью — считавшиеся утраченными демонические фолианты из Гипербореи, Му и Атлантиды, которыми полки его библиотеки были забиты до потолка, и причудливые карты стран, отсутствовавших на поверхности Земли, которые он вечно изучал при свечах. Я не стану говорить об этих исследованиях, поскольку они могут показаться слишком фантастичными и слишком жуткими, чтобы быть правдой, и то, на что я вынужден полагаться, достаточно невероятно само по себе; однако, я стану говорить об отдельных странных идеях, занимавших Томерона, о которых он так часто рассказывал мне своим глубоким, гортанным и монотонным голосом, отдававшим ритмом и интонациями беззвучных пещер. Он утверждал, что жизнь и смерть не являются неизменными состояниями бытия, как принято утверждать, что эти две области часто взаимодействуют способами, не сразу уловимыми, и имеют свои сумеречные зоны; что мертвые не всегда были мертвыми, как и живые не всегда были живыми, вопреки привычным представлениям. Но манера, с которой он говорил об этих идеях, была чрезвычайно неопределенной и размытой, и я никогда не мог заставить его прояснить свои мысли или предоставить какое-нибудь конкретное подтверждение, способное сделать эти рассуждения более понятными для моего разума, непривычного к паутинам абстракции. За его словами колебался (по крайней мере, так казалось) легион темных, бесформенных образов, которые я никогда не мог представить себе, не мог до самой развязки — до нашего спуска в катакомбы Птолемидеса.

Я уже сказал, что мое чувство к Томерону нельзя было назвать дружбой. Но с самого начала я хорошо знал, что Томерон питает странную привязанность ко мне, природу которой я не мог постичь и на которую вряд ли мог ответить. Хотя он всегда меня зачаровывал, бывали случаи, когда к моему интересу примыкало чувство отвращения. Порой его бледность казалась мне слишком мертвенной, слишком наводящей на размышления о грибах, растущих в темноте, или о костях прокаженного при лунном свете, и наклон его плеч порождал в моем уме мысль о лежащих на них бременем столетиях — сроке, непосильном для человека. Он всегда пробуждал во мне некоторый трепет, к которому порой примешивался неясный страх.

Я не могу сказать, как долго длилось наше знакомство, но точно помню, что в последние недели он все чаще говорил о причудливых вещах, упомянутых мною выше. Чутье всегда подсказывало мне, что его нечто беспокоит, поскольку он часто смотрел на меня с жалобным мерцанием в своих ввалившихся глазах и порою, упирая на наши близкие отношения, заговаривал со мной.

И однажды ночью он сказал:

— Теолус, пришла пора тебе узнать правду о том, кто я есть на самом деле, поскольку я не то, чем мне разрешили казаться. Для всего есть свой срок, и все подвластно неизменным законам. Я предпочел бы, чтобы сложилось по-другому, но ни мне, ни кому-либо из людей, живых или мертвых, не дано по своей воле продлить срок какого бы то ни было состояния или условия существования, либо изменить законы, которые устанавливают такие условия.

Возможно, было к лучшему, что я не понимал его и оказался неспособен придать надлежащего значения его словам или той тщательности в выборе слов, с которой он обращался ко мне. Еще несколько дней меня оберегали от тех знаний, которые я теперь несу.

Некоторое время спустя, вечером, Томерон сказал: