Рассказы

— Теперь я вынужден просить об одолжении, которое, надеюсь, мне будет оказано, принимая во внимание нашу долгую дружбу. Услуга состоит в том, что ты сопроводишь меня ныне ночью к захоронениям моих предков, покоящихся в катакомбах Птолемидеса.

Весьма удивленный просьбой, далеко не обрадованный, я все же не сумел отказать ему. Я не мог вообразить цель такого посещения, но, повинуясь привычке, воздержался расспрашивать Томерона и просто заметил, что буду сопровождать его к склепам, если таково его желание.

— Благодарю тебя, Теолус, за это доказательство дружбы, — искренне отвечал он. — Поверь, я не испытываю желания просить о подобном, но явило себя странное недоразумение, которое не должно более продолжаться. Сегодня ночью ты узнаешь правду.

С факелами в руках мы оставили особняк Томерона и отправились в путь к древним катакомбам Птолемидеса, которые раскинулись за пределами городских стен и давно уже не использовались ввиду наличия хорошего нового кладбища в самом сердце города. Луна скрылась за краем пустыни, граничащей с катакомбами, и мы зажгли факелы прежде, чем добрались до подземных проходов, поскольку света Марса и Юпитера в пасмурном и хмуром небе было недостаточно, чтобы осветить рискованный путь, коим мы следовали среди насыпей, упавших обелисков и потревоженных могил. По прошествии времени мы обнаружили заросший сорняком темный проход в усыпальницу, и здесь Томерон пошел вперед со стремительностью и уверенностью, свидетельствовавшей о давнем знакомстве с этим местом.

Войдя, мы очутились в полуразрушенном коридоре, где кости ветхих скелетов были рассеяны среди щебня, упавшего со стен и сводов. Удушающее зловоние затхлого воздуха и древнего тлена заставило меня на мгновение, остановиться но Томерон, казалось, не замечал его и продолжал идти, высоко подняв факел и ведя меня следом. Мы прошли мимо множества склепов, где заплесневевшие кости были сложены вдоль стен в съеденных ярью-медянкой саркофагах или разбросаны там, где воры-осквернители оставили их когда-то. Воздух становился все более и более сырым, холодным и миазматическим, и зловонные тени корчились перед нашими факелами в каждой нише и углу. По мере того как мы продвигались вперед, стены становились все более дряхлыми, а кости, которые мы видели повсюду, все зеленее.

Через некоторое время, пробираясь по низкой пещере, мы обогнули внезапно возникший поворот и наконец-то вышли к склепам, принадлежавшим, очевидно, благородной семье, поскольку были они весьма просторны, и каждый содержал лишь один саркофаг.

— Здесь покоятся мои предки и мои родители, — объявил Томерон.

Мы достигли дальнего предела пещеры и остановились перед глухой стеной. Рядом с ней находился последний склеп, в котором стоял открытым пустой саркофаг. Он был выкован из лучшей бронзы и богато украшен резьбой.

Томерон остановился перед склепом и повернулся ко мне. В мерцании неверного света я увидел странную и необъяснимую перемену в его чертах.

— Я должен просить тебя на время уйти, — сказал он низким, исполненным печали голосом. — Позже можешь вернуться.

Удивленный и озадаченный, я повиновался этой просьбе и медленно отошел на несколько шагов вглубь прохода. Затем я вернулся на место, где оставил Томерона. Мое удивление возросло, когда обнаружилось, что он потушил свой факел и бросил его на пороге последнего склепа. И самого Томерона нигде не было видно.

Войдя в склеп — единственное место, где мой спутник мог бы спрятаться — я искал его, но комната оказалась пустой. По крайней мере, я полагал ее пустой, пока не посмотрел вновь на покрытый богатой резьбой саркофаг и увидел, что он теперь занят, поскольку внутри лежал труп, покрытый саваном, каких не ткали в Птолемидесе вот уже многие столетия.

Я приблизился к саркофагу, и уставился в лицо трупа, и увидел пугающее и странное подобие лица Томерона, только раздутое и отмеченное восковой печатью смерти, фиолетовыми тенями разложения. И, вглядываясь снова и снова, я видел, что это и в самом деле Томерон.

Я хотел было вскричать от страха, но губы мои парализовало и будто заморозило, и я мог лишь шептать имя Томерона. Но стоило тому прозвучать, губы трупа, казалось, раздвинулись, пропуская кончик языка. И мне подумалось, что кончик дрожит, как будто Томерон собирается заговорить и ответить мне. Однако, взглянув повнимательней, увидел, что дрожь была просто шевелением червей, которые копошились, стремясь оттеснить друг друга от языка Томерона.

Перевод: Александр Минис

Наркотик с Плутона

В беседе доктора Маннерса и скульптора Балкота всплывает любопытная тема над которой работает доктор — монография о внеземных наркотиках. И один из них, с Плутона, он дает попробовать скульптору, чтобы узнать о его ощущениях.

“THE PLUTONIAN DRUG”, 1934

— Примечательно, как расширился наш список лекарственных препаратов благодаря исследованиям других планет, — сказал доктор Маннерс. — За прошедшие тридцать лет сотни неизвестных до сих пор субстанций, действующих как наркотические или лекарственные вещества, были обнаружены в других мирах Солнечной системы. Интересно будет посмотреть, что привезет экспедиция Алана Фарквара с планет Альфы Центавра, когда или если ей удастся достичь их и вернуться на Землю. Я, однако, сомневаюсь, что будет найдено что-то более ценное, чем селенин. Селенин, извлеченный из окаменевших лишайников, найденных первой ракетной экспедицией на Луне в 1975 году, как вы знаете, практически уничтожил древнее проклятие рака. В растворенной форме селенин является основой сыворотки, одинаково способствующей как лечению, так и предотвращению болезни.

— Боюсь, что новых открытий будет мало, — сказал извиняющимся тоном скульптор Руперт Балкот, гость Маннерса. — Конечно, все слышали о селенине. Недавно я видел в прессе много упоминаний о минеральной воде с Ганимеда, воздействие которой похоже на мифический «Фонтан Молодости».

— Они пишут о клифни, — прервал скульптора Маннерс. — Так ганимедяне называют это вещество. Это чистая, изумрудная жидкость, бьющая из величественных гейзеров в кратерах спящих вулканов. Ученые верят, что почти сказочное долголетие ганимедян связано с тем, что они пьют клифни. И ученые думают, что подобный эликсир будет также воздействовать и на людей.

— Некоторые из внепланетных лекарств оказались не такими уж благотворными для человечества, не так ли? — спросил Балкот с сомнением. — Я, кажется, слышал о марсианском яде, который значительно облегчает искусство тихого убийства. И мне говорили, что мнофка, венерианский наркотик, намного хуже в своем влиянии на психику человека, чем любой земной алкалоид.

— Естественно, — с философским спокойствием заметил доктор, — что многие из этих химических веществ способны привести к значительному злоупотреблению. Их нужно использовать так же ответственно, как и множество земных наркотических средств. Человек, как обычно, имеет выбор между добром и злом… Полагаю, что марсианский яд, о котором вы говорите, это — акпалоли, сок красновато-коричнево-желтого сорняка, что растет в оазисах Марса. Сок этот не имеет ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Убивает почти мгновенно, не оставляя следов, имитируя симптомы, очень похожие на сердечное заболевание. Несомненно, многих людей отправили в мир иной с помощью капли акпалоли, незаметно подмешанной в их еду или лекарство. Но даже акпалоли, если используется в ничтожно малых дозах, является очень мощным возбуждающим средством. Он полезен при обмороках, а также чудесным образом может вернуть парализованным способность двигаться.

— Конечно, — продолжал Маннерс, — нам еще требуется бесконечно долго изучать свойства этих внеземных субстанций. Их достоинства чаще всего были обнаружены случайно. Благотворные свойства некоторых веществ до сих пор не открыты.

Например, возьмите мнофку, о которой вы недавно упоминали. Хотя она имеет некоторое родство с земными наркотиками типа опиума и гашиша, от нее мало пользы в качестве обезболивающего или болеутоляющего средства. Ее главные эффекты — экстраординарное ускорение чувства времени и многократное увеличение силы всех ощущений, как приятных, так и болезненных. Человеку кажется, что он живет и движется со скоростью бешеного вихря, даже если на самом деле он просто неподвижно лежит на диване. Он существует в стремительном потоке чувственных впечатлений, и, кажется, что за несколько минут тот, кто принял мнофку, претерпевает опыт многих лет жизни. Физический результат плачевен — полное истощение и натуральное старение тканей. Такое изменение возможно только у хронического наркомана, прожившего долгие годы в своих иллюзиях.

Есть еще несколько других наркотиков, сравнительно мало известных, чье воздействие на человека даже более странное, чем от мнофки. Полагаю, вы никогда не слышали о плутонии?

— Нет, не слышал, — подтвердил Балкот. — Расскажите мне о нем.

— Я могу поступить даже лучше — показать вам это вещество, хотя смотреть особо не на что — просто мелкий белый порошок.

Доктор Маннерс поднялся со своего пневматического кресла, в котором он сидел лицом к гостю, и двинулся к большому шкафу из синтетической слоновой кости. Полки этого шкафа были заставлены колбами, бутылками, тюбиками и картонными коробками разного размера и формы. Вернувшись, Маннерс протянул Балкоту маленький сплющенный пузырек, на две трети заполненный крахмалистой субстанцией.

— Плутоний, — объяснил доктор, — как видно из его названия, прибыл к нам с забытого богом замерзшего Плутона, который посещала только одна земная экспедиция, и то очень давно. Братья Джон и Августин Корнеллы возглавляли ту экспедицию, которая стартовала в 1990-м и не возвращалась на Землю до 1996-го, когда все уже считали ее потерянной. Джон, как вы могли слышать, умер по пути домой вместе с половиной экипажа; оставшиеся достигли Земли, имея только один резервный бак кислорода.

Этот пузырек содержит около десяти процентов от всего существующего запаса плутония. Августин Корнелл был моим старым школьным другом. Он дал мне это вещество три года назад, как раз перед тем как присоединиться к экспедиции Алана Фарквара. Мне очень повезло обладать таким редким подарком.

Геологи из экспедиции нашли это вещество, когда пытались выведать, что находится под застывшими газами, которые покрывают поверхность этой тусклой планеты. Они пытались узнать что-нибудь о строении и истории Плутона. Геологи не могли добиться многого в таких обстоятельствах ввиду недостатка времени и оборудования, но они сделали некоторые любопытные открытия, среди которых плутоний был далеко не самым последним.

Как и селенин, это вещество является побочным продуктом окаменевшей растительности. Несомненно, ему много миллиардов лет, он датируется эпохой, когда Плутон обладал достаточным внутренним теплом, обеспечившим возможность возникновения некой рудиментарной формы растительной жизни на своей темной поверхности. У Плутона тогда должна была быть атмосфера, хотя никаких свидетельств существования животных Корнеллы не нашли.

Плутоний в дополнении к углероду, водороду, азоту и кислороду содержит незначительное количество нескольких неизвестных элементов. Он был обнаружен в кристаллическом состоянии, но как только попал в воздушное пространство внутри космического корабля, тут же превратился в мелкий порошок, что вы видите. Он легко растворяется в воде, образуя долговременный коллоид, без малейших признаков осадка — неважно, как долго он остается в состоянии суспензии.

— Вы хотите сказать, что это наркотик? — спросил Балкот. — Как он подействовал на вас?

— Я подойду к этому через минуту, хотя эффект от плутония довольно трудно описать. Свойства этого вещества были обнаружены случайно: на обратном пути с Плутона член экспедиции, в полубреду от космической лихорадки, взял неподписанную банку, содержащую плутоний, и принял маленькую дозу, думая, что это бромид или калий. Плутоний ненадолго приостановил его лихорадку, но также дал его разуму некоторые новые идеи о пространстве и времени.

После этого космонавта другие люди также экспериментировали с плутонием. Эффекты длились недолго (воздействие никогда не превышало полутора часов) и варьировались в зависимости от личности. Впоследствии с испытателями не происходило ничего плохого — ни с нервами, ни с сознанием, ни в физическом плане — ничего такого, что можно было бы ощутить. Я сам принимал плутоний один или два раза и могу засвидетельствовать это.

Но я не знаю, как именно он воздействует на людей. Возможно, он просто вызывает расстройство или изменение ощущений, подобно гашишу; или, может быть, он стимулирует какой-то рудиментарный орган, некое спящее чувство в мозгу человека. В любом случае, как я понимаю, плутоний вызывает изменение восприятия времени — его длительности, а также способствует познанию тайн космоса. Кто-то видит прошлое и будущее в отношении своего физического «я», подобно картине, растягивающейся в обе стороны. Смотреть можно не так уж и далеко — на самом деле, взору доступны события лишь в нескольких часах в обоих направлениях. Но и это очень любопытный опыт, он помогает вам узнать новые грани тайны времени и пространства. Это абсолютно не те иллюзии, что вызывает мнофка.

— Звучит весьма интересно, — согласился Балкот. — Однако сам я никогда не принимал больших доз наркотических веществ, хотя один-два раза в романтические дни своей молодости экспериментировал с индийской коноплей. Я также читал Готье и, кажется, Бодлера тоже. В любом случае результат меня разочаровал.

— Полагаю, что именно из-за малых доз ваш организм не получил достаточного количества наркотика, чтобы что-то ощутить, — высказал свое мнение Маннерс. — Поэтому и эффект был незначителен с точки зрения видений. Но Плутоний совсем не такой — вы можете получить максимальный результат уже с первой дозы. Думаю, Балкот, вам это будет очень интересно, так как вы скульптор по профессии — вы можете увидеть необычные пластичные картины, которые не так-то просто передать в терминах Евклидовых плоскостей и углов. Я с удовольствием дам вам щепотку прямо сейчас, если вы захотите провести эксперимент.

— Вы очень великодушны, не так ли, раз вещество такое редкое? — воскликнул Балкот.

— Я совсем не великодушен, — возразил Маннерс. — Долгие годы я собирался написать монографию о внеземных наркотиках, и вы можете дать мне некоторые ценные данные. С вашим типом мозга и высокоразвитым художественным чувством, видения, вызванные плутонием, должны быть необычно ясными и значительными. Все, что я прошу от вас, — описывать мне в подробностях все, что будет происходить.

— Хорошо, — согласился Балкот. — Я попытаюсь.

Скульптора влекло любопытство, его воображение разыгралось от рассказа Маннерса о замечательном наркотике.

Доктор вытащил маленький старинный бокал и наполнил его почти до краев какой-то золотисто-красной жидкостью. Вытащив пробку из пузырька с плутонием, он добавил в жидкость маленькую щепотку мелкого белого порошка, которая мгновенно, даже без образования пузырьков, растворилась.

— Жидкость — это вино из сладкого марсианского клубня, известного как оввра, — объяснил доктор. — Оно легкое и безвредное, и смягчает горький вкус плутония. Быстро выпейте ее и затем откиньтесь на спинку кресла.

Балкот заколебался, рассматривая золотисто-красную жидкость.

— Вы уверены, что воздействие закончится так быстро, как говорят экспериментаторы? — спросил он. — Сейчас пятнадцать минут десятого, и мне нужно будет уйти около десяти часов, так как у меня назначена встреча с одним из моих покровителей в клубе Бельведер. Меня ждет миллиардер Клод Вишхэвен, который хочет, чтобы я создал барельеф из искусственного нефрита и нео-яшмы для вестибюля в его загородном особняке. Он хочет от меня что-нибудь действительно выдающееся и футуристическое. Мы обсуждали это с ним до ночи, решали какие узоры нужно и т. п.

— Плутоний отнимет у вас сорок пять минут, — уверил доктор, — но уже через полчаса большая часть вашего мозга и органов чувств снова будут в полном порядке. Я никогда не слышал, чтобы воздействие длилось дольше. У вас есть период в тридцать минут, в течение которых вы расскажете мне о своих ощущениях.

Балкот одним глотком осушил древний бокал и прислонился к пневматической спинке кресла, как указал ему Маннерс. У него появилось чувство, что он легко, но бесконечно падает во мглу, которая с необъяснимой скоростью заполнила комнату. Сквозь мглу скульптор смутно осознал, что Маннерс забрал пустой бокал из его расслабленных пальцев. Он видел лицо доктора над собой, маленькое и размытое, как будто смотрел на него из ужасающей перспективы или с горной вершины; а простые движения Маннерса, казалось, происходят в другом мире.

Балкот продолжал падать и плыть через вечную мглу, в которой все вещи растворялись словно в первичных туманностях хаоса. Спустя неизмеримое время мгла, которая сначала была бесформенна и бесцветна, стала переливаться подобно радуге. В каждый последующий момент времени цвета менялись, не повторяясь, и чувство мягкого падения обернулось кружащимся вращением, как будто Балкот был захвачен в вечно-ускоряющуюся воронку.

Одновременно с движением в этом водовороте призматического сверкания Балкоту казалось, что его чувства подвергаются неописуемой мутации. Цвета водоворота незаметно для глаз непрерывно изменяли оттенки и, наконец, стали распознаваться как твердые формы. Подобно акту творения, они возникали, словно из бесконечного хаоса, и занимали свои места в безграничной перспективе. Ощущение движения убывающими спиралями превратилось в абсолютную неподвижность. Балкот больше не осознавал себя живым органическим телом. Он был абстрактным глазом, нематериальным центром визуальной осознанности, одиноко размещенной в космосе. Этот наблюдающий глаз все еще имел тесные отношения с застывшей перспективой, в которую он всматривался.

Ничуть не удивившись, он обнаружил, что пристально смотрит одновременно в двух направлениях. С одной стороны в дальнюю даль простирался странный своеобразный ландшафт, который был лишен нормальной перспективы. Это пространство пересекала идеально прямая стена, похожая на фриз или на барельеф из скульптурных изображений человека.

Некоторое время Балкот не мог понять смысл этого фриза. Он ничего не мог поделать с его застывшими гладкими очертаниями и задним планом из повторяющихся масс и замысловатых углов. Он видел и другие секции из скульптур, что приближались и удалялись — часто резким образом — из невидимого запредельного мира. Затем его зрение, казалось, обрело ясность само по себе, и Балкот начал понимать.

Барельеф, который он увидел, был полностью составлен путем повторения его собственной фигуры. Теперь они были ясно различимы как отдельные волны потока, в котором скульптуры обладали неким единством. Непосредственно перед Балкотом и на некотором расстоянии от него по другую сторону находилась фигура в кресле. Это кресло само было субъектом такого же вздымающегося повторения. На заднем плане возникла сдвоенная фигура доктора Маннерса в другом кресле, и позади него множество отражений медицинского кабинета и панельных стен.

Следуя за картиной того, чему не нашлось лучшего названия, как левая сторона, Балкот увидел сцену со своим участием — он пил из старинного бокала, а возле него стоял Маннерс. Затем, еще дальше, он увидел себя за момент до этого — в той обстановке, когда доктор протягивал бокал Балкоту; до этого доктор развел дозу плутония; вот он отходит к шкафу за пузырьком; поднимается со своего кресла. Каждый эпизод, каждое положение доктора и самого Балкота во время разговора виделось ему как бы в обратном порядке, уходя вдаль, собираясь в стену из каменных скульптур и в странный вечный пейзаж. Не было промежутков в неразрывности его собственной фигуры, но Маннерс, казалось, периодически исчезает, как будто уходит в четвертое измерение. Эти исчезновения доктора из виду, как вспоминал позже Балкот, происходили, когда Маннерс был не на линии его взгляда. Восприятие было полностью визуальным, и хотя Балкот видел свои собственные губы и губы Маннерса, которые что-то говорили, он не мог слышать ни слов, ни прочих звуков.

Возможно, самой странной особенностью его видений было абсолютное отсутствие ракурса. Хотя Балкоту казалось, что он видит мир из одной неподвижной точки, почему-то ландшафт и пересекающиеся фризы виделись ему без уменьшения в размере. Они сохраняли фронтальную полноту и отчетливость на протяжении многих миль.

Продолжая смотреть на перспективу в левой стороне, Балкот увидел себя входящим в номер Маннерса, а затем столкнулся с самим собой, стоящим у лифта, что привез его на девятый этаж стоэтажного отеля, в котором жил доктор. Затем фриз как бы открыл ему вид на улицу с беспорядочно меняющимися лицами и множеством форм, автомобилей, зданий — все спуталось вместе в некой старомодной футуристической картине. Некоторые из этих деталей были полные и ясные, а другие были таинственно разломаны и размыты, так что едва узнавались. Все, что находилось в пространстве, было перемешано в текучем холодном узоре времени.

Балкот вернутся на три квартала назад от отеля в свою собственную квартиру. Он видел все свои прошлые перемещения в трехмерном пространстве как прямую линию в измерении времени. Наконец, он был в своей квартире, и фриз из его собственной фигуры отступил в жуткую перспективу искажения пространства-времени посреди других фризов, сформированных из скульптур. Балкот увидел, как он в последний раз касается зубилом статуи из бледного мрамора, которую делал в конце дня, когда в окно падал свет ярко-красного заката. За пределом этой сцены лежала перевернутая тень статуи женщины, которой Балкот дал имя Забвение. Тень густела и размывалась. Чуть дальше влево, среди едва видимых скульптур, перспектива стала неясной и медленно таяла в аморфном тумане. Балкот увидел свою жизнь в виде непрерывного застывшего потока, что растягивался в прошлое примерно на пять часов.

Повернувшись вправо, скульптор увидел перспективу будущего. Здесь было продолжение его сидящей под наркозом фигуры, напротив него тянулся барельеф доктора Маннерса, повторение кабинета и панельных стен. После существенного перерыва Балкот осознал свое движение — он поднимался с кресла. Ему показалось, что встав, он как в старом немом фильме произнес несколько слов, а доктор внимательно слушал. После этого Балкот пожал руку Маннерсу, вышел из номера, спустился на лифте и последовал по открытой ярко-освещенной улице к клубу Бельведер, где у него была назначена встреча с Клодом Вишхэвеном.

Клуб был всего в трех кварталах, на другой улице, и кратчайшим путем до него после первого квартала была узкая аллея между офисным зданием и складом. Балкот намеревался пойти через эту аллею, и в его видении будущего он увидел барельеф из своей фигуры, идущей вдоль прямого тротуара, а на заднем плане виднелись пустые дверные проемы и тусклые стены, что возвышались под исчезающими звездами.

Казалось, что он был совсем один — не было прохожих, только тишина, мерцание бесконечно повторяющихся углов, косо освещенных стен и окон, что сопровождали его повторяющуюся фигуру. Он видел себя текущим по аллее подобно потоку в глубоком каньоне; и там, на полпути, странное видение внезапно пришло к непонятному концу, без постепенного размытия бесформенного тумана, что обозначал его ретроспективный вид в прошлое.

Полоса, похожая на архитектурное сооружение, внезапно оборвалась в потоке неизмеримой черноты и пустоты. Последнее волнообразное повторение его собственной персоны, неясная дверь за ней, мерцание булыжника аллеи — все будто отсекло мечом из тьмы, оставив вертикальную линию разделения пространства. А за линией уже ничего не было.

Балкот ощутил непередаваемое чувство отделения от себя самого, выброс из потока времени, от берегов пространства в некое абстрактное измерение. Полный эксперимент мог длиться либо только мгновение, либо вечность. Без удивления, без любопытства или раздумий, как глаз четвертого измерения, он одновременно видел неодинаковые периоды своего прошлого и будущего.

После этого безвременного интервала полного восприятия, начался обратный процесс изменения. Балкот, только что бывший всевидящим оком, висящим в суперкосмосе, осознал движение назад, как будто тонкая нить магнетизма потянула его обратно в темницу времени и пространства, из которой он выглянул лишь на мгновение. Ему казалось, что он следует за фризом из своих сидящих тел направо, смутно ощущая ритм и пульсации, которые были вызваны соединением всех его копий в одну фигуру. Балкот странным образом понял, что единицы измерения времени, по которым множились дубликаты его фигуры, зависели от пульса его сердца.

Теперь с увеличивающейся скоростью видение ужасающих форм и пространства вновь растворялось в спиральном водовороте многочисленных оттенков, с помощью которых он до этого двигался вверх. И вот Балкот пришел в себя. Он все еще сидел в пневматическом кресле, а доктор Маннерс — напротив. Комната, казалась, немного вибрировала, как будто странное прикосновение плутония изменило ее, а в уголках глаз доктора еще мерцали разноцветные паутинки. Кроме того, эффект от наркотика полностью исчез, оставив, однако, особо яркие воспоминания о почти невыразимом опыте.

Д-р Маннерс сразу же приступил к расспросам, а Балкот описал свои зрительные ощущения так полно и образно, как смог.

— Есть одна вещь, которую я не понимаю, — сказал Маннерс в конце и загадочно нахмурился. — Согласно вашему рассказу, вы смотрели на пять или шесть часов в прошлое, которое шло по прямой пространственной линии в виде некоего непрерывного ландшафта; но перспектива будущего резко оборвалась после того, как вы увидели ближайшие сорок пять минут или менее того. Я никогда не слышал, чтобы плутоний действовал так неравномерно: перспективы прошлого и будущего всегда простирались на одинаковое время у всех, кто его принимал.

— Что ж, — заметил Балкот, — настоящее чудо в том, что я вообще смог увидеть будущее. В некотором смысле я могу понять видение прошлого. Оно точно состояло из моих физических воспоминаний — изо всех моих последних движений; а фон был сформирован из впечатлений, полученных моими зрительными нервами за это время. Но как я мог увидеть то, что еще не произошло?

— Сие есть тайна, конечно, — согласился Маннерс. — Думаю, для наших ограниченных умов есть только одно объяснение. События, которые составляют поток времени, уже произошли, происходят и будут происходить вечно. В нашем обычном состоянии сознания мы воспринимаем физическими чувствами лишь тот момент, который называем настоящим. Под влиянием плутония вы смогли расширить момент познания настоящего в обоих направлениях и одновременно увидеть часть того, что обычно находится за гранью восприятия. Так появилось видение себя как непрерывного, неподвижного тела, проходящего через перспективу времени.

Балкот, который уже стоял на ногах, направился к двери.

— Я должен идти, — сказал он, — а то опоздаю на встречу.

— Не буду вас больше задерживать, — ответил доктор. Он помедлил мгновение, а затем добавил: — Я все еще не могу понять внезапный разрез и обрыв в перспективе вашего будущего. Аллея, в которой ваше будущее оборвалось, должно быть Фолман. Полагаю это ваш кратчайший путь до клуба Бельведер. Я бы на вашем месте, Балкот, выбрал другой путь, даже если это потребует несколько лишних минут ходьбы.

— Звучит довольно зловеще, — рассмеялся Балкот. — Вы думаете, что нечто может случиться со мной на аллее Фолман?

— Я надеюсь, что нет, — ответил доктор, — но не могу ничего гарантировать. — Тон Маннерса был странно сухим и суровым. — Вам бы лучше сделать так, как я советую.

Балкот почувствовал мгновенное касание тени, когда покидал отель — кратковременное и слабое предчувствие, промелькнувшее словно бесшумные крылья ночной птицы. Что это может означать — пропасть бесконечной черноты, в которую, подобно замерзшему потоку, окунулся странный фриз его будущего? Была ли это какая-то угроза, что ждала его в определенном месте и в определенное время?

Идя по улице, Балкот ощущал странное чувство повторения, как будто он уже делал все это. Достигнув входа на аллею Фолман, он вынул часы. Если он поспешит по аллее, то достигнет клуба Бельведер в точно назначенное время. Но если он пойдет через следующий квартал, то немного опоздает. Балкот знал, что его потенциальный покровитель Клод Вишхэвен был по-военному пунктуален и требовал того же от других. Так что скульптор повернул в аллею.

Местность казалась полностью пустынной, как в его видении. На середине пути Балкот достиг едва заметной двери — заднего входа в огромный склад. Эта дверь в его видении являлась линией обрыва будущего. Дверь была его последним визуальным впечатлением, поскольку в этот момент что-то опустилось на его голову, и Балкот потерял сознание, за которым последовала тьма, которую он ранее предвидел. Его тихо и точно ударил бандит двадцать первого века. Удар был смертельным; и время, о котором беспокоился Балкот, пришло к концу.

Перевод: Алексей Черепанов

Попирающий прах

Джон Себастиан не подозревал, что приобретенный им (один из двух сохранившихся во всем мире) греческий перевод книги «Заветы Карнагоса» способны призвать обращающего все в прах и тлен бога. Того, кого древние маги именовали Куачил Юттаус. Джон не подозревал также, что раскрытая древняя книга привлечет внимание умеющего читать по-гречески старого слуги Тиммерса…

“THE TREADER OF THE DUST”, 1935

… Маги древности ведали о нем, и нарекли именем Куачил Уттаус. Редко является он в наш мир, ибо обитает за пределами последнего круга, в черной пустоте не охваченного сферами пространства и времени. Страшен миг, когда его вызывают, даже если заклинание произносят не вслух, но только мысленно: ибо Куачил Уттаус есть ни что иное, как абсолютное разрушение, а мгновение его прихода равно прошествию многих и многих лет; и ни плоть, ни камень не в силах устоять перед ним, все распадается на атомы под его стопой. И по этой причине многие называют его Попирающий Прах.

Заветы Карнамагоса

После долгих колебаний, сомнений и тщетных попыток изгнать легион терзавших его демонов страха, Джон Себастьян все же убедил себя вернуться. Прошло только три дня, но даже этот небольшой срок покажется вечностью для того, кто впервые покинул дом после многих лет затворничества и упорной работы, которая ни разу не прерывалась с тех пор, как ему досталось по наследству старинное имение вкупе с солидным доходом. Причина поспешного бегства оставалась для него самого неясной: что-то тогда внушило мысль о необходимости немедленно искать спасения. Его охватило предчувствие страшной опасности, но сейчас, твердо решив возвратиться, он объяснил свою недавнюю панику нервным расстройством — неизбежным следствием беспрерывного изучения древних манускриптов. Да, у него имелись смутные подозрения, но он отмел их, сочтя за нелепые домыслы.

Даже если все, что породило в нем такой страх, не просто плод воспаленного воображения, наверняка существуют естественные причины подобного феномена, которые ускользнули от парализованного страхом рассудка. Пожелтевшие, начавшие крошиться по краям листы совсем новой записной книжки — явные признаки какого-то скрытого дефекта бумаги, а в том, что его записи за ночь выцвели и стали почти неразборчивыми, словно прошло не меньше сотни лет, повинны негодные дешевые чернила. Часть мебели и комнаты, внезапно превратившиеся в подобие древних, источенных червями и временем руин — обычное следствие постепенного разрушения дома, которое он раньше просто не замечал, не в силах оторваться от своих зловещих, но таких увлекательных занятий. Многолетний неустанный труд вызвал и его преждевременное старение; утром накануне бегства, взглянув в зеркало, потрясенный Себастьян увидел, что стал похож на высохшую мумию. Ну а Тиммерс… сколько он его помнит, слуга всегда выглядел человеком весьма почтенного возраста. Каким больным воображением надо обладать, чтобы уверить себя, что он вдруг одряхлел настолько, что вот-вот рассыплется в прах не дожидаясь, когда за ним придет смерть!

Действительно, все это можно объяснить не прибегая к бессмысленным древним легендам и давно забытым демонологическим сводам и трактатам. А напугавшие его места в «Заветах Карнамагоса», которые он, охваченный нелепым смятением, перечитывал снова и снова, всего лишь свидетельствуют о дикостях, творимых безумными чернокнижниками в незапамятные времена…

Так Себастьян, решив наконец, что стал жертвой собственных домыслов, на исходе дня вернулся в свой дом. Отбросив сомнения, он спокойно прошел затененный высокими соснами двор и быстро поднялся по ступеням парадного входа. Ему показалось, что здесь появились новые следы разрушения, да и само здание как будто покосилось, словно поврежден фундамент; обычный обман зрения, причудливая игра теней во время заката, мысленно сказал он себе.

В доме царила тьма, но Себастьян не удивился: он хорошо знал что Тиммерс, если оставить его без присмотра, не позаботится о том, чтобы вовремя включить свет, и будет вслепую, словно старый сыч, бродить по коридорам и комнатам. Его хозяин, напротив, всегда терпеть не мог темноту и даже полумрак, а в последнее время эта нелюбовь обострилась до предела. Как только наступал вечер, он зажигал все лампы. И теперь, раздраженно помянув Тиммерса за его забывчивость, распахнул дверь и сразу потянулся к выключателю.

Очевидно из-за сильного волнения, которое он так и не сумел подавить, Себастьян не сразу нащупал кнопку. Прихожую заполняла странная вязкая мгла, которую не могли преодолеть сочащиеся сквозь завесу высоких деревьев мертвенно-бледные лучи закатного солнца. Здесь словно опустилась беспросветная ночь прошедших веков; а пока Джон стоял, беспомощно шаря рукой по стене, его преследовал удушливый запах тысячелетней пыли, усыпальниц и их древних обитателей, превращенных временем в невесомый прах.

Наконец он щелкнул выключателем, однако лампа почему-то горела тускло, едва рассеивая сгустившуюся тьму; ему даже показалось, что свет чуть мигает, словно повреждена цепь. И все же Себастьян мог вздохнуть с облегчением — с тех пор, как он покинул дом, здесь на первый взгляд ничего не изменилось. Наверное, в глубине души он опасался увидеть раскрошившуюся, испещренную причудливым узором трещин дубовую обшивку на стенах, обглоданные молью клочья вместо устилавших пол ковров; боялся почувствовать, как с хрустом ломается под ногами сгнивший в одночасье паркет.

Но где же Тиммерс? Престарелый слуга, несмотря на растущую с каждым годом рассеянность, ни разу еще не заставлял себя ждать; даже если он не обратил внимание на шум, вспыхнувший свет должен сразу подсказать ему, что хозяин вернулся. Но как Себастьян ни напрягал слух, он не уловил знакомое поскрипывание шагов старика, бредущего неровной шаркающей походкой. Дом окутала тяжелыми траурными покровами мертвая тишина.

Без сомнения, все это объясняется самым элементарным образом. Слуга отправился в ближайшую деревню пополнить запасы съестного или заглянул на почту, надеясь, что там его ждет письмо от хозяина; когда Себастьян шел сюда от вокзала, они разминулись. А что, если старик заболел и сейчас, беспомощный, не может покинуть свою комнату? Последняя мысль побудила Джона отправиться в спальню Тиммерса, расположенную на первом этаже, в конце особняка. Она пустовала, постель была аккуратно заправлена, так что с прошлой ночи на ней никто не лежал. Страшная тяжесть подозрения, сдавившая грудь, исчезла; Себастьян решил, что первая догадка оказалась верной, и слуга вскоре должен прийти.

Ожидая, когда вернется Тиммерс, он собрался с духом и совершил еще одну вылазку — проверил свой кабинет. Джон даже себе не хотел признаться, что именно он так боится увидеть, но бегло оглядев комнату, убедился: с момента его панического бегства здесь ничего не изменилось. Никто, кроме него, не касался древних манускриптов, редких томов и записных книжек, в беспорядке разбросанных на столе; ничья рука не притронулась к теснящимся на полках странным и чудовищным для непосвященного сочинениям признанных авторитетов в области дьяволизма, некромантии, колдовства и других отвергнутых и запретных знаний. На старинной подставке или пюпитре, который он использовал для чтения самых массивных своих фолиантов, покоились «Заветы Карнамагоса» в переплете из шагреневой кожи и с застежками, выточенными из человеческой кости. Книга осталась открытой на том самом месте, жуткий смысл которого заставил его испытать приступ суеверного ужаса три дня назад.

Только подойдя поближе к столу, Себастьян заметил, какое невероятное количество пыли скопилось вокруг. Она была повсюду: аккуратное серое покрывало из мельчайших, словно останки мертвых атомов, частиц. Толстый слой ее лежал на манускриптах и старинных книгах, на стульях и абажурах, заставил поблекнуть яркие маково-красные и желтые краски восточных ковров. Казалось, Джон много лет спустя возвратился в заброшенный обезлюдевший дом, где время год за годом роняло из складок своего савана прах всего, что рассыпалось под его стопой. Себастьян похолодел от страха: он знал, что три дня назад в комнате навели порядок, а в отсутствие хозяина Тиммерс наверняка каждое утро педантично убирал здесь.

Потревоженная чем-то, пыль взлетела, окутала его призрачным облаком, забилась в ноздри, и он почувствовал тот же удушливый, словно дух прошедших тысячелетий, запах, который преследовал его в холле. Порыв ледяного ветерка заставил его поежится. Себастьян решил, что сквозит из распахнутого окна, но все они были закрыты, шторы плотно задвинуты, а дверь в кабинет захлопнулась. Легкое как вздохи призрака дуновение заставляло лежащий повсюду почти невесомый ковер тихонько подниматься в воздух, а потом так же медленно оседать на прежнее место. Странная тревога овладела Себастьяном, будто в лицо ему повеял ветер, залетевший сюда из иных миров или из подземных пещер, скрывающих развалины немыслимо древнего царства. Он начал судорожно кашлять и долго не мог остановиться.

Джон так и не обнаружил, откуда идет сквозняк. Но когда осматривал комнату, обратил внимание на невысокую длинную горку серой пыли у письменного стола. Она лежала возле кресла, на котором он обычно сидел, когда работал. Рядом валялась метелка из перьев — Тиммерс неизменно пользовался ей во время ежедневных уборок.

Смертельный холод проник в каждую клеточку тела Себастьяна, заставил застыть на месте. Не в силах пошевелиться, он несколько минут стоял, не сводя глаз со странной кучки на полу. В самом центре ее отпечаталось небольшое углубление, словно след от какой-то маленькой ножки, наполовину разрушенный сквозняком, разнесшим серую пыль по всей комнате.

Наконец, ему удалось стряхнуть оцепенение. Почти машинально, не думая о том, что делает, он наклонился к метелке. Но от легкого прикосновения рукоятка и перья мгновенно превратились в мельчайший порошок, образовавший на полу контуры исчезнувшего предмета!