Современная французская новелла

Африканец сунул книгу за пазуху, запахнул выцветшую куртку и снова принялся за работу. В глубине улицы бельфорский лев держал на почтительном расстоянии объезжавшие его автомашины. Наполненный мусором грузовик направился в объезд, сделав полукруг у лап льва, и стал набирать скорость. Мамаду на минуту подумал, что лев, похоже, вот-вот встанет во весь свой рост и бросится к Сене. Хозяин бистро, отмывавший тротуар перед входом, взглянул на высокого негра, который смеялся, стоя позади кузова, и на его белого напарника, выразительно постучавшего себя по лбу. Поистине странно начинался этот день.

На заводе, где сжигали мусор, Мамаду помог бригаде, сортирующей отбросы, а к полудню добрался до своего подвала на улице Шеврефей, где он — платя за это жилище около трех четвертей своего жалованья — обитал вместе с пятью такими же чернокожими приятелями. Все тут было общее: водопроводный кран, матрацы, маленькое оконце, лампа без абажура, две колоды карт, транзистор и печурка возле дверей. По другую сторону двери, в такой же узкой комнатушке — враждебный мир, где говорили только по-арабски. После риса со стручковым перцем, приправленного чадом мергеза[2], который шел из комнаты живущих напротив алжирцев, Мамаду Канди, ответственный в тот день за покупку сыра, разделил между всеми упакованный в соломку козий сыр, стоивший целое состояние, за что и получил нагоняй от товарищей. И как всегда, громче всех бранился тот, кто был Мамаду самым близким другом, уроженец Чада — Боколо Н’Голь.

— И все из-за этой упаковки, — говорил Н’Голь. — Без соломки за ту же цену купил бы вдвое больше. Смейся, смейся, можешь даже сыграть марш на этой своей соломе, как на губной гармошке.

И очень довольный собственной шуткой, он рассмеялся. Не удержалась от смеха и вся остальная компания, но тут им постучали в дверь, чтобы они вели себя потише. Однако ни один из них не поднялся со своего места, чтобы взглянуть, кто стучит.

— Отчего это, — спросил Мамаду, — лица у них всегда такие строгие — ну прямо отточенные ножи?

Он растянулся, собираясь вздремнуть после еды, и раскрыл книгу. Лампа над ним раскачивалась из стороны в сторону — это Н’Голь веером разгонял дым от поленьев.

— Что ты там читаешь? — спросил он.

— Кулинарную книгу, — ответил Мамаду Канди.

Н’Голь наклонился и увидел на картинке двух молоденьких женщин под зонтиком, отделанным бахромой. Сад, по которому они прогуливались, благоухал жасмином.

— Знаешь, Боно в больнице, — сказал Н’Голь. — Его место свободно. Хорошо бы нам с тобой работать на одном участке. Ведь ты все равно работаешь запасным на мусороуборочных… А шеф согласен… Тебе надо только немного подучиться — трех дней вполне хватит, у тебя ведь всегда все спорилось.

Мамаду, не ответив, перевернул страницу и прочел, какие вина следует пить после супа — мадеру, сухой херес, барсак, сотерн.

— Ну и к тому же на этой работе ты хоть будешь видеть людей, — продолжал Н’Голь. — А сейчас ты работаешь почти ночью и не видишь ничего, кроме отбросов.

— Между первым и вторым блюдом, — сказал Мамаду, — подается шербет с ромом.

Н’Голь громко захохотал.

— А сколько же всего блюд?

— Обычно три, — ответил Мамаду, перевернув страницу с таким важным видом, словно он уже овладел всеми премудростями Констанции Кабриоле.

По соседству со страницей, где были напечатаны ноты, молодчик в двух жилетах и с галстуком на манер ласточкиного хвоста разрезал ножку косули, красовавшуюся среди дымящихся бокалов пунша, а вокруг гирляндами свисали кабаньи головы, окорока, морские ежи и лангусты.

— Я свожу тебя к Брокару, — сказал Н’Голь. — К пяти часам шеф почти спит на ходу, выпив свой стаканчик, в таком состоянии он, как правило, не орет. Он едва сообразит, кто перед ним, и не сможет отказать мне — ведь это я нашел его часы под скамейкой в сквере.

Занятия подметальщиков проходили под руководством Леопольда Брокара на площади Антверпена. У каждого ремесла — свои секреты. Если правильно держать палку метлы и вовремя, без напряжения слегка поворачиваться всем корпусом, то можно сэкономить три взмаха метлой в минуту и выиграть время. Левая рука должна сжимать верхний конец палки, правая — находиться на высоте колена. К концу недели Мамаду Канди удостоился похвалы шефа.

— Ты далеко пойдешь, — сказал Брокар. — Держи голову выше. Должен признать, что американцы придумали единственную замечательную вещь: во время войны доверили вам, черным, свои автоколонны. У меня навсегда запечатлелись в памяти твои собратья за рулем. Они могли вести машину по пятьдесят часов кряду — без передышки. Будь у меня сто молодчиков с твоими способностями, я смог бы вычистить весь Париж. Кстати, в воскресенье нас собирают по поводу пересмотра расценок. Ты записался?

— Он запишется, — ответил Н’Голь.

Стараясь не пропустить ни одного слова шефа, Мамаду слушал, опершись на метлу, прутья которой согнулись под прямым углом.

— Черт побери, — воскликнул Брокар, — ты так метлу сломаешь! Хорошенькое начало! Отчего это вы не можете стоять, как все люди! Так и кажется, что норовите поскорее завалиться в постель. Но заставляй меня раскаиваться в том, что я устроил тебе работу в тихом квартале! И вот что я еще скажу тебе, Боколо: на первых порах ты будешь нести за него всю ответственность. Разойдись!

Н’Голю и Канди очень нравилось Марсово поле и прилегающие к нему улицы. Что говорить, консьержки из аристократических кварталов не станут болтать с вами так же охотно, как те, что живут на окраинах, но двое друзей вполне довольствовались обществом друг друга, а просторный открытый сквер в сочетании с обступившими его красивыми жилыми домами радовал глаз, как ничто другое. Они быстро распределили свое рабочее время и в полдень садились перекусить на скамейке в одной из боковых аллей. В этом квартале все, казалось, было организовано лучше, чем где бы то ни было, — даже обходы инспектора, наблюдающего за работой мусорщиков, и те совершались в строго определенное время. Не пропуская ни одного метра водосточного желоба, ни малейшего поворота гравиевой дорожки, Боколо и Мамаду все-таки умудрялись устраивать себе передышки.

Книга Констанции Кабриоле о правилах хорошего тона стала их библией. Положив на землю метлы и остроконечные палки для сбора бумаги, они задавали друг другу каверзные вопросы по кулинарии. Начинали с наиболее простых блюд, таких, как яйца всмятку или овощной отвар для варки мяса или рыбы. Рис или картофель, приготовление которых прежде казалось им таким незамысловатым, доступным даже ребенку, вдруг проявили коварство — особенно если рис готовили по-креольски, а картофель — в виде запеканки с молоком и, сыром. Однако стоило им освоить элементарные рецепты, как их охватило нечто похожее на опьянение. От одних названий уже текли слюнки: суп-пюре из салата-латука или суп из протертых устриц, гусь с глазированной репой или жареные палочки из трески, перепелка со сложным гарниром или кролик по-немецки. Несколько недель изучая поочередно книгу, они устраивали друг другу перекрестный экзамен: как приготовить сальми из бекаса а-ля Мазарини или куропатку под майонезом.

— Ну, брат Боколо, — говорил Мамаду, — твой омлет-суфле накрылся.

— А ты что, милый, хотел омлет из четырех яиц? — спрашивал Боколо.

— Да, из четырех, но тебе тоже нужно столько же.

— Ну что ж, я повторю: разбить восемь яиц, отделить желтки от белков, положить в желтки шесть ложек сахарной пудры и цедру с половины лимона, натертую как можно мельче. Все хорошо размешать.

— Пока все правильно, — говорил Мамаду, — а перед подачей?

— Взбиваю белки до образования густой пены и соединяю их с приготовленной массой. Затем надо взять кусок сливочного масла и положить на сковороду.

— Чтобы он расплавился на большом огне! — продолжал Мамаду. — Ты забыл упомянуть про большой огонь. Теперь нужно вылить на сковороду всю массу.

— Затем, когда масло впитается, помешать омлет. После этого я переворачиваю его на смазанное маслом блюдо и складываю пополам в виде полумесяца. И блюдо ставлю на горячую золу.

— Ты про это раньше не говорил, — заметил Мамаду. — Правильно. Продолжай.

— Посыпаю сахарной пудрой и ставлю в горячую печь.

— Весь секрет в том, чтобы печь хорошо прогрелась, — пояснил Мамаду. — Но следи за тем, чтобы твой омлет не подгорел. Теперь можешь его подавать.

— Ешь на здоровье, — сказал Н’Голь, разламывая купленный им батон. — Пока я говорил, ты даже не удосужился открыть банку консервов!

Озорной ветер прошелестел листвой. По аллее мимо них промчался клочок бумаги. Н’Голь поспешил проткнуть его острием палки и вернулся обратно с набитым ртом. Прежде чем приняться за сыр, они высказались по поводу угря. Мамаду предпочитал угря под белым соусом с луком и шампиньонами. Н’Голь склонялся к угрю по-английски, когда филе предварительно маринуют в лимонном соке, а затем обваливают в муке.

Потом они встали и рассудили, что пора идти. Было бы недурно теперь, после всего, выпить по чашечке кофе. Потом каждый отправился подмести свою улицу перед тем, как вернуться домой, в подвал. В этот вечер они собирались сыграть в бобы вшестером. Игра несложная, напоминающая карточный блеф. Каждый зажимает в кулаке несколько бобов — от одного до десяти — и называет любое число в десятке. Если, к примеру, он называет восьмерку, а бобов больше или меньше, тот, кто потребовал открыть кулак, забирает бобы себе. Игра ведется в очень быстром темпе, и ставка стремительно растет. Если одновременно разжав кулаки, два игрока называют правильное число, проигрывают оба. Н’Голь и Мамаду играли на пару и выиграли.

На следующий день они отправились покупать словарь, так как не знали некоторых слов, употребляемых Констанцией Кабриоле. Радость от изучения кулинарных рецептов несколько омрачалась из-за непонятных наименований каких-то кухонных приспособлений и терминов, например холщевая цедилка, процеживание с отстоем, выжималка для ломтиков лимона. Их товарищи смеялись до слез, когда слышали, как два приятеля загадывали друг другу загадки. Кто-то даже предложил сходить в больницу к Боно, который по-прежнему был очень плох, и рассказать ему обо всех этих яствах. Н’Голь решил, что это и в самом деле было бы совсем недурно.

Они отправились в барак, именуемый больницей, который находился на кольцевом бульваре. У Боно едва хватило сил очистить апельсин, который ему принес Мамаду. Он сидел в дальнем конце огромной общей палаты в синем халате, который еще больше подчеркивал его худобу. Выздоравливающие больные смотрели передачу по телевидению. Передавалась викторина на тему кино. Какой актер сыграл роль пастора во втором фильме, снятом в Швейцарии в 1935 году?

— Я хочу уехать отсюда, — сказал Боно, — я хочу вернуться домой. Я хочу увидеть свою мать.

— Увидишь ты свою мать, как же! — бросил ему нервный сосед.

Н’Голь и Канди поспешили вернуть недобрым словам их прямой смысл и заверили Боно в том, что он и в самом деле скоро увидит свою мать, раз ему этого так хочется. Перед глазами Боно тут же возникла родная деревня на берегу лагуны, дома на сваях, Канди тоже увидел сестер своего друга в юбочках из ракушек — они плели сети. Узкие пироги проплывали под домами мимо огромных дремлющих птиц.

— А сейчас, — сказала дикторша, — переходим к конкурсу, посвященному приближающемуся посту. Перед вами участники этой недели. Вы можете звонить нам во время передачи или записаться для участия в следующее воскресенье. Жизнь домохозяек, безусловно, становится все сложнее; предоставим им возможность немного помечтать.

Н’Голь смотрел на экран, на котором появился номер телефона студии. А Боно и Канди представлялось, как они поднимаются по бамбуковой лестнице в один из домов на сваях и в нос им ударяет острый запах шафрана, идущий от рыбы, которая вялится под навесом.

— Мы обсудим сегодня соусы. Наш первый кандидат молод, но вкус ведь не зависит от возраста.

Обнаженные рыбаки стоят выпрямившись в своих пирогах, которые образуют круг вровень с зеленоватой чертой горизонта. Они молча тянут огромную круглую сеть из гладкой, как зеркало, воды — и вдруг словно взрывом взметнуло брызги стекла и ртути: то сверкает и кипит рыба в сети.

— Канди, — крикнул Н’Голь, ткнув друга в бок, — ты слышишь? Они не могут отличить кремовую пассеровку от белой!

Его раскатистый хохот заставил повернуться от экрана всех зрителей. Его попросили замолчать, но он продолжал орать, обращаясь к экрану:

— Надо быстро помешивать, не давая муке поджариться! Ах макаки, ах белоносые!

Канди выпустил руку Боно и встал.

— А теперь, — сказал ведущий, — перейдем к следующему вопросу, на который вы, вероятно, найдете лучший ответ. Какая разница между соусами «метрдотель» — холодным и заправленным? Я повторяю вопрос…

И, пока он повторял свой вопрос, Боколо и Мамаду, подняв руки, словно школьники на уроке, принялись оглушительно кричать:

— Мелко порубить петрушку, лук, эшалот, добавить яичного соуса, смешать со сливочным маслом и лимонным соком.

— В заправленный надо добавить еще муки и стакан воды.

— Тише! — воскликнула дежурная медсестра, которая вошла с тележкой. — Вы не на базаре. Посещение окончено. Боно, а вам надо лежать в постели! Ну-ка, быстро уходите!

— В воскресенье, — прошептал Н’Голь на ухо Боно, — мы не придем, будем на телевидении. Вот увидишь, для меня такой конкурс — плевое дело.

— Итак, друзья мои, — сказала появившаяся на экране новая дикторша, — на следующей неделе мы будем разыгрывать большую сумму. Начинаем новый конкурс: «Кто это сказал?» У французов есть будущее, поскольку они помнят прошлое.

Медсестра взяла Боно под руку, глядя, как Н’Голь и Канди удаляются в глубь коридора, выкрашенного бледной, тусклой краской. Боно закрыл глаза и в ту же минуту увидел многоцветие закатных красок, предшествующее наступлению темноты. От камышей, растревоженных последним взлетом ибисов, поднимался терпкий запах перца. Еще минута, и лагуна заколебалась, как это бывает, когда глядишь на что-нибудь сквозь огонь.

Сестра помогла Боно улечься в постель и велела ему лежать спокойно. Поставленные в ряд кровати покачивались. Боно взялся руками за голову и крепко сжал ее, надеясь унять головокружение. Он сел на кровати, и глядевший на него сосед был поражен огромными белками его глаз.

— Мамаду, — сказал Н’Голь, покачиваясь в вагоне метро, — мы недостаточно хорошо знаем блюда, подаваемые перед десертом.

— У нас в запасе целая неделя, милый, — ответил с уверенностью тот. — Я справлюсь.

— Надо обязательно выиграть этот конкурс, — сказал Н’Голь.

— Ты еще сомневаешься? Я уверен, что мы выиграем и оплатим билет Боно, чтоб он мог уехать на родину, а мы с тобой будем раскатывать на велосипедах с моторчиком, как у нашего шефа. И уж ни в коем случае, дружище, не останемся жить в подвале.

Среди недели Леопольд Брокар, явившийся проверить их работу, заметил, что оба друга сидят у подножия конной статуи Жоффра перед зданием Высшей военной школы. Он выключил мотор и слез с велосипеда, желая застать приятелей врасплох. Прячась за цоколь памятника, к которому были приставлены обе метлы, он незаметно подкрался поближе. Голоса Боколо и Мамаду, переговаривающихся между собой, звучали настолько необычно, что Брокар тут же решил, что они, так же как и Боно, заболели. У всех его работников никудышное здоровье. Он прислушался.

— Мы сможем подарить цветы Констанции Кабриоле, — сказал Н’Голь.

Леопольд задумался: видел ли он когда-нибудь эту Констанцию? Несколько негритянок приходят иногда поглазеть, как он обучает своих рабочих на площади Антверпена. Они стояли серьезные и безмолвные, тесно сгрудившись позади кустов, словно позади барьера на скачках. Случалось, что одна из них отвечала на улыбку Леопольда, руководившего маневрами ансамбля метелок: «Мягче! Начнем сначала! Правая сторона! Эй ты, левша, не нарушай порядок, с тобой я займусь отдельно».

— А пока расскажи мне про взбитый крем, — сказал Канди.

Брокар выглянул и увидел обоих негров, сидевших рядышком в задумчивости, опершись локтями о колени.

«Эти мерзавцы бьют баклуши, — возмутился он, — а ведь еще только одиннадцать часов! Ну погодите-ка, я вам задам!»

— На полпинты крема взять пол-унции порошка камеди, полторы унции расплавленного сахарного песка, затем хорошо взбить с помощью плетеного венчика.

— Плетеного веника? — встревоженно переспросил инспектор.

Оба молодца, потеряв от неожиданности дар речи, уставились друг на друга.

— Разойдись! — приказал Брокар, но потом, движимый любопытством, произнес помягче: — Я не возражаю против небольших перерывов, когда этим не злоупотребляют. Констанция! Это, конечно, тоже какая-нибудь африканская девица. Чьи же она? Твоя, Мамаду?

— Нас обоих, — ответил Канди.

— Ну и ну, — захохотал Леопольд. — Всегда у вас все общее!

К легкой зависти примешивалось отвращение.

— Вы забыли водосточную решетку на углу, там ведь тоже надо убирать.

— А мы как раз туда и направлялись, — сказал Мамаду.

— Значит, вы все делаете вместе? — спросил Леопольд, снова чувствуя приступ раздражения. — Но ведь у каждого свой участок. Послушай, ты, отправляйся-ка туда! Разойдись!

Боколо и Мамаду пошли каждый в свою сторону, а Леопольд Брокар задрал голову, чтобы взглянуть на каменную лошадь, на которой сидел полководец. Командовать такой массой людей! Это действительно проблема, когда подумаешь, что в войсках тоже были негры. Он собирался уже сесть на велосипед, но вдруг заметил книгу у подножия цоколя. Подойдя, чтобы поднять ее, он взглянул на название. «Правила хорошего тона, — подумал Брокар, — начинаются с того, что нельзя оставлять вещи на улицах». Он открыл книгу наугад и увидел гравюру, называвшуюся «Раздумье». Толстогубый человек с тройным подбородком, заправив салфетку за жилет, отвернулся от сервированного стола и рассматривает при свете камина рыбу, наколотую на вилку. Над камином, где дымятся поленья, висит женский портрет, кажется, что женщина наклонилась вниз и тоже рассматривает рыбу на конце вилки. А в глубине комнаты к низенькой двери идет служанка, за которой по пятам следует кошка с поднятым вверх хвостом. Леопольд внимательно пригляделся к толстяку и нашел его не таким уж противным, каким он показался ему вначале. Перелистав еще несколько страниц, он увидел рецепты приготовления блюд и пожалел, что он холостяк. Вероятно, лучше всего передать находку в полицейский участок, куда за ней наверняка придет какая-нибудь кухарка из этого аристократического квартала. Подумать только, даже здесь кухарки и няньки начинают походить на какого-нибудь Боколо или Мамаду! Выходят на улицу, болтают, забывают о работе, теряют вещи своих хозяев. Леопольд взглянул на форзац книги. Может, там есть чье-то имя. В самом деле: Арман Топен, 1841 г., Наполеон Топен, 1873 г., Филипп, 1934 г.

— Что мне с ней делать? — сказал дежурный полицейский в участке, — она уже почти истлела и ничего не стоит.

— Это, очевидно, чья-то семейная реликвия, — ответил Леопольд, выходя из участка.

Он снова сел на свой велосипед и направился в сторону Высшей военной школы, больше не помышляя об инспекции. И что бы вы думали? Его негры снова крутились вокруг статуи.

— Вы что здесь опять делаете? — грубо спросил Брокар.

— Ничего, — сказал Канди, и Н’Голь подтвердил: — Ничего.

— Явитесь завтра на площадь к самому началу занятий!

Не успел Брокар исчезнуть из виду, как Мамаду и Боколо опустились на цоколь.

— Ее украли, — сказал Н’Голь. — А я-то думал, что это ты ее взял.

— Может быть, — предположил Канди, — ее отнесли в стол находок?

С метлами в руках они приблизились к полицейскому участку, однако какая-то неведомая сила мешала им войти. Они принялись подметать тротуар, который Мамаду уже подмел два часа назад. Полицейский сержант, стоявший в дверях, окликнул их:

— Вы что это усердствуете?

Два друга поспешили удалиться. Эта ночь была самой тягостной в подвале Монружа. А на следующий день в шесть часов утра их окончательно доконал Леопольд — он перевел Боколо в пятнадцатый округ, а Канди — в четвертый. Вечером товарищи, жившие вместе с ними, увидев лица Н’Голя и Мамаду, спросили, не стряслась ли с ними беда или, может, их ожидают какие-то неприятности.

— А как ваши рецепты, — спросил один из них, — и ваш конкурс?

— Да уж и не знаю, — ответил Боколо.

Присутствующие громко расхохотались. Каждый подумал про себя, что два друга-шутника просто разыграли их.

— Но книга-то существует, — воскликнул Н’Голь, — вы ее видели! Ну-ка, Канди, скажи мне, как приготовить голубей по-испански?

— Допустим, нас шесть человек, — сказал Мамаду загробным голосом. — Надо взять шесть голубей, выпотрошить их, обернуть лярдом, положить на дна листа промасленной бумаги, завернуть, перевязать и насадить на вертел.

— А затем жарить в течение сорока пяти минут, — подхватил Н’Голь. — Потом развязать, развернуть бумагу, выложить на блюдо, гарнировать гребешками и тушеными шампиньонами, полить густым соусом, приготовленным по-испански.