Современная французская новелла

В комнате стояла мертвая тишина. Голая лампочка освещала молитвенное место. За дверью, по другую сторону коридора, хриплый голос умолял о чем-то пророка, подвывая, точно кошка, которую тянут за хвост.

— Для приготовления соуса по-испански, — шепотом продолжал Мамаду, — нужно в течение трех часов вываривать на небольшом огне бульон, который был предварительно приготовлен на большом огне из куска телятины, небольшого куска ветчины и двух старых куропаток, залитых белым вином с добавлением желе. Не забыть положить морковь и лук, воткнув в одну из луковиц три штуки гвоздики. Затем надо дать бульону немного выкипеть, после чего добавить мясной сок и красную пассеровку. Положить тмин, лавровый лист, шампиньоны, петрушку, мелкий лук, эшалот. Ну и, конечно, соль.

Друзья снова понурили головы, перед глазами у каждого отчетливо, словно луна на ночном небе, всплыло лицо Боно, смертельно бледное, отмеченное печатью потустороннего мира. Но тут же все задвигались, заговорили, весело засмеялись, кто-то взял в руки сковороду и стал изображать игру на тамтаме. Один из арабов принялся яростно стучать в дверь ногой, но ничто уже не могло остановить вырвавшихся наружу чувств.

Из подвальных окошек неслись звуки: с одной стороны коридора — мерные, кругами расходящиеся, точно щупальца спрута, ритмы тамтама, с другой — ползучие, точно змеи, щемяще-тоскливые жалобы Аравии. Опустевшая узкая улица Шеврефей превратилась в трап, перекинутый на борт отходящего в Африку судна.

Всем обществом было решено, что Боколо и Мамаду пойдут записаться на конкурс в телестудию, оставив на время Леопольда с его метлами. Пусть они занимаются своей кулинарией вплоть до самого часа передачи. Ну а если Брокар, выразив им благодарность от имени администрации, уволит их, можно будет договориться с Пантекотом Сене — оптовиком, который торгует шляпами и статуэтками и вечно ищет продавцов. Аплодировать успеху друзей они отправятся все вместе в больницу, так как время телепередачи как раз совпадало с часами посещений.

Тем временем Боно стало хуже — он едва прикасался к еде и весь день лежал неподвижно в постели. Несколько раз в неделю он отправлялся через двор в рентгеновский корпус в сопровождении медсестры, и та задавала ему вопросы, отвечать на которые у него не было ни сил, ни желания. А ведь она была мила с ним, пожалуй, даже слишком мила, если учесть, что ее слова предназначались тем, кому осталось недолго жить.

— В следующий отпуск, — говорила она, — я отправлюсь в туристическую поездку. Мне хотелось бы увидеть, где находится эта знаменитая деревня на сваях. Вы ведь рассказывали о ней замечательные вещи. Ах, если бы я могла сейчас же сесть в самолет! Так вы говорите, ваша семья живет рыбной ловлей и изготовлением ожерелий из ракушек? И ваш дядя перевозит людей на пароме к свайным постройкам? Наверное, к вам уже начали съезжаться туристы и ваша сестра открыла лавку, где можно купить чучела птиц, раскрашенные яйца и яйца с миниатюрной комнаткой внутри. У нас в семье когда-то была монахиня-кармелитка, она оставила нам такой сувенир. Ну просто прелесть! Она соорудила внутри яйца алтарь с распятием и подсвечниками и поместила туда крошечную молящуюся монахиню, которая была очень похожа на нее самое. Свободного времени у нее было предостаточно, иначе такую удивительную вещь не сделаешь. Ну что вы молчите, Боно? Вам не холодно? Между этими корпусами «Д» и «Е» ужасные сквозняки — и зимой, и летом.

Понимая, в каком состоянии находится Боно, старшая медсестра проявила великодушие, и в воскресенье после обеда у него собралась вся компания: Боно и четверо из его посетителей сидели на стульях и следили за Боколо и Мамаду, появившимися перед ними на экране, где руководитель конкурса приветствовал их с шутливой сердечностью, в которой чувствовалось, однако, некоторое превосходство, хотя и вполне дружественное.

— Друзья из наших бывших владений, — сказал он, — я вижу, вы остались по-настоящему нам признательны, и признательность эта исходит от желудка, но так ли? Копилка кухарки за этот месяц пополнилась! В ней сейчас двенадцать тысяч пятьсот франков. Ее получит тот, кто сумеет ответить на все вопросы нашего шеф-повара. Мсье Н’Голь, вы из какой страны?

— Из Чада.

— Имя Н’Голь имеет какое-нибудь отношение к нашему прославленному генералу?

— Да, да, — ответил Боколо, — отец назвал меня так в его честь.

— Скажите нам, нужно ли предварительно отварить дичь для того, чтобы приготовить куропаток под майонезом?

— Ни в коем случае, — ответил Боколо. — Надо зажарить куропаток накануне на вертеле. Отрезать крылышки и ножки, снять кожу и замариновать перед тем, как залить майонезом.

Канди первым из присутствующих громко зааплодировал.

— Ну что ж, мсье Н’Голь, я полагаю, что вы получите копилку, если только вам не придется разделить ее с другими кандидатами.

Затем спросили даму, которая допустила ошибку, объясняя способ приготовления бычьего хвоста с чечевицей, потом другую, у которой ратафия[3] из семи трав насчитывала только шесть (она не смогла назвать кориандр), и, наконец, члена «Клуба ста», который забыл сказать о том, что при приготовлении поросячьих ушек «а ля буржуаз» надо положить ложку муки.

— Сможет ли наш последний участник мсье Канди из Дагомеи претендовать на равенство с мсье Н’Голем? Это будет наш последний вопрос.

— Итак, — сказал человек из «Клуба ста», — весь ваш конкурс сводится к зубрежке? До чего вы низводите интеллект? Какая-то ложка муки, я…

— Прошу вас, — парировал руководитель конкурса, — у нас существуют свои правила, так же как и в кулинарии. Там учитывается время приготовления блюда, здесь — время ответа. Итак, мсье Канди, начнем. Откройте нам секрет приготовления рубца под белым соусом.

Собравшиеся в больничной палате друзья Канди как зачарованные смотрели на экран. Зрители, сидевшие в первом ряду, обернулись к ним, подняв большой палец в знак победы. Боно восторженно улыбался.

— Боно, — обратился к нему проходящий мимо врач, — вы плохо себя чувствуете?

Тот в ответ лишь повел подбородком в сторону экрана, где Мамаду Канди вдруг охватил неудержимый смех, передавшийся двум аудиториям. Руководитель конкурса не знал, что ему делать, и отчаянно тряс колокольчиком.

— Вам остается две минуты на ответ, — бросил он Канди. — Мсье Канди… полторы минуты… минута с четвертью!

Но Мамаду предпринимал отчаянные попытки, чтобы не свалиться на пол. В конце концов он все же упал на колени, и камера запечатлела этот неожиданный кадр. Мамаду показывал пальцем на Н’Голя и хохотал так, что, казалось, микрофон не выдержит. Тут объявили конец передачи, и все зааплодировали Н’Голю, которого показали крупным планом. Слышно было, как Мамаду сквозь икоту бормотал:

— Когда рубец будет отварен, надо нарезать его на маленькие ломтики, не превышающие размера крупной монеты.

— Слишком поздно! — крикнул руководитель конкурса. — Мы вручаем копилку мсье Н’Голю! Ваше имя приносит удачу, — сказал он, повернувшись к Боколо.

Итак, Боно был одним махом доставлен в Котону. На родине его не ждали, многие считали его уже мертвым после того, как от Мамаду пришла открытка, на которой была изображена Эйфелева башня, а на обратной стороне написано: «Врач говорит, что сквозь Боно проходит ветер, как сквозь эту башню. У него продырявлены легкие. Благодаря курсам, где нас обучали, мы теперь работаем в мусороуборочной фирме. Любящий вас Мамаду».

Вечером состоялся праздник в честь возвращения блудного сына. Двадцать пирог направились к причалу, где останавливались такси. Мать, братья и сестры Боно танцевали в венках из сиреневых лилий. Все целовались. Две пироги вернулись назад. Здесь не было только отца семейства, посаженного в тюрьму за то, что он утопил вора, кравшего рыболовные сети. Да, его не увидели на набережной, зато он видел все сквозь бамбуковую решетку, в том числе и вечерний кортеж в честь своего сына. Лодки, в которых сидели гребцы, напоминали насекомых, скользящих по ртути. Люди в пирогах, вереницей проплывавших между сваями, из деликатности замолкли. Боно поднял руку, приветствуя отца, — он догадывался, что тот видит его из своей темницы. Вскоре в хижинах зажглись огни в медных чашах, и под усеянным звездами небом деревня тихонько покачивалась на сваях, похожая на большую счастливую птицу.

Леопольд Брокар стал лучшим другом Боколо и Мамаду, подаривших ему новый велосипед с моторчиком. Оба они, как и прежде, подметают Марсово поле, но не пожелали расстаться с общежитием, где к дверям прикреплена их фотография, снятая в телестудии в день триумфа. Они нередко вспоминают об утраченной книге, и это воспоминание вызывает у них раскаяние. Не следовало им так долго ждать, прежде чем решиться переступить порог полицейского участка.

— Что вам надо? — спросил их участковый полицейский.

— Потерянную книгу по кулинарии.

— Вы ее потеряли или нашли?

— Я нашел ее, — ответил Мамаду, — а потом потерял. Полицейский сержант долго рассматривал их, не произнося ни слова, а потом снова принялся что-то писать. Рядом с ним печатал на машинке его коллега.

— Это не вы случайно выступали по телевидению? — спросил он, прервав работу.

— Да, мы.

— Я это понял, хотя все вы похожи один на другого. Книга по кулинарии… подождите-ка. Да, была здесь такая. Припоминаю — синяя, изрядно потрепанная, вся в пятнах.

— Именно так. — Мамаду вздохнул с облегчением.

— Точно так, патрон, — с надеждой подхватил Боколо.

— Ее взял Мутон, — сказал полицейский своему коллеге. — Он на днях растапливал бумагой печку. Я заорал на него, да было уже поздно, от книги осталась только половина.

Оба друга вышли и некоторое время брели, с трудом переставляя ноги. Они пытались утешить друг друга. Перед глазами у них, подобно крыльям ангела, трепетали страницы книги.

— Огонь — это прекрасно, — произнес наконец Боколо.

— Смотря что горит, — поправил его Мамаду.

Лейка

В широко распахнутое окно, окрашенное в тот красноватый цвет, который обычно называют грязно-розовым, вливалась волна душного воздуха, насыщенного запахами мандаринов, еще каких-то фруктов, раскаленного асфальта, разомлевших от жары птиц и моря, а все вместе напоминало аппетитный аромат только что испеченного лимонного кекса. Тетушка Фелиция рассматривала в бинокль стоявшие на рейде суда: на западе — строгий ряд сторожевых кораблей, похожих на аккуратно расставленные игрушечные кораблики; на востоке — торговое судно, с которого спешно растаскивали груз тоненькие подъемные краны, а дальше — целый лес флажков, пестревших на мачтах прогулочных яхт, и бешено мчавшиеся по водной глади моторные лодки. Потом она снова направила бинокль прямо перед собой, чтобы убедиться, что одномачтовое суденышко дядюшки Антонина на месте — в трех кабельтовых от приморского бульвара, она даже могла прочесть название, выведенное на борту, — «Мимоза». Она осторожно протерла стекла носовым платком, который прятала у себя на груди, и возобновила наблюдение. Антонин спал на узкой палубе, поджав под себя ноги и положив голову, прикрытую панамой, на связку канатов. Было пять часов пополудни, и морскую гладь не нарушало даже легкое дуновение ветерка. Тетушка Фелиция вздохнула с облегчением. Как правило, по пятницам ее муж ведет себя вполне благоразумно, как и подобает человеку, вышедшему на пенсию. На рассвете он отправляется на рыбную ловлю и располагается всегда прямо перед домом, чтобы Фелиция ни на минуту не теряла его из виду. Вернувшись, он разбирает свою коллекцию марок, ровно в полдень с наслаждением съедает испеченную прямо на огне рыбу, затем следуют послеобеденный отдых, работа в саду и чтение на сон грядущий. «Почему по пятницам все так мирно?» — не перестает удивляться Фелиция. И тем не менее она и в пятницу наблюдает за ним так же, как и в остальные, более беспокойные дни. Исключение составляет, пожалуй, лишь вторник, когда он отправляется в церковь или приводит в порядок могилу родителей на кладбище, расположенном высоко, на склоне холма, откуда прибрежные скалы кажутся неподвижно лежащим у воды крабом, широко раскинувшим клешни; создается впечатление, будто вся наша жизнь — это сплошной процесс пищеварения.

Тетушка Фелиция снова принялась вышивать очередную салфеточку. Она дарила их всем своим племянникам и жалела, что у нее нет сына, с тихой грустью представляя себе квартиру, в которой он мог бы жить, — именно он, ибо тетушка Фелиция не представляла, что у нее могло быть несколько сыновей или дочь. Это был бы мальчик, похожий на Антонина, такой же крепкий, с жуликоватым взглядом и, конечно же, аптекарь, как и его отец; по вечерам он возвращался бы из своей аптеки домой, где все было бы так же тщательно расставлено по местам: цветочные горшки, вазы, статуэтки, стаканы, бутылки, и каждая ваза или статуэтка — на своей салфеточке. В такие влажно-жаркие, как утроба, послеполуденные часы невольно приходят на ум дети, их образ стоит перед тобой неотступно, и кажется, что вся жизнь идет шиворот-навыворот.

Да, именно мальчик. Такой же озорной, как и Антонин, только за ним не придется следить, как за мужем. Она готова была заранее примириться с супружеской неверностью сына, пусть он бы отомстил за ее обиды и огорчения. Нет, за сыном она, конечно, не стала бы следить в бинокль, держать постоянно в поле своего зрения, у него она не стала бы нюхать воротнички, усы и манжеты, чтобы узнать, не пахнет ли здесь духами соперницы! «Ну вот, — говорит она про себя, — „Мимоза“ снялась с якоря. Но где же она?» Лодка причалила на своем обычном месте — возле цветочного рынка. Через двадцать пять минут он толкнет калитку сада и раздастся звон надтреснутого колокольчика, похожий на треск яичной скорлупы.

— Ну что это за колокольчик, — говорит мужу Фелиция, — даже не поймешь, звенит он или нет. Вот уже два года, как я прошу сменить его. Можно подумать, что тебе нравится незаметно исчезать из дома.

Дядюшка Антонин не ответил, хотя ревность Фелиции не могла оставить его равнодушным. Как ни странно, с возрастом она стала действовать на него возбуждающе, и иногда по вечерам он задавался вопросом, уж не старый ли колченогий бес-искуситель в последний раз испытывает его. Ну конечно же. Иначе отчего у него с весны пробудилась такая ненасытная страсть к покупкам? Новая панама, светло-желтые туфли, на которые он раньше не осмелился бы даже взглянуть, пиджак из пестрой ткани и потом эта новая зеленая лейка с длинным отвинчивающимся носиком… Фелиция встретила его нежно, она всегда вставала со своего места, чтобы поцеловать его, как и в первый день их супружеской жизни. В самом деле, что изменилось по сравнению с их встречей сорок лет тому назад? Ничего. Только теперь Фелиция передвигается с трудом. Вот и все. В остальном она сохранила все свои привлекательные черты, как это описывалось в романах времен ее юности: молочно-белый цвет лица, жемчужные зубы.

— Ну как? — спросила она.

— Да так… ничего.

— Ты никого не видел?

— Видел, — ответил дядюшка. — Просто невероятно, что они могут проплыть со своим кислородным аппаратом такое расстояние под водой. Ты не видела их?

— У меня нет времени разглядывать твою «Мимозу», — сказала Фелиция.

— Они вынырнули возле меня, — продолжал Антонин, не сомневаясь в том, что жена лжет, — целая дюжина. Парни и девушки. Решили передохнуть немного, уцепившись за мой якорь. Черт побери, до чего же хороша современная молодежь! Если все так пойдет и дальше, лет через сто мы увидим людей прекрасных, как боги! Ты не находишь, что у сегодняшних парней есть что-то такое, чего не было у нас в студенческие годы?

— И у девушек тоже, — ответила Фелиция.

— Ах, девушки! Я нахожу, что у них стала пышнее грудь.

Фелиция бросила на него свирепый взгляд, и он замолчал.

— А еще что?

— И ноги у них длиннее.

— Я спрашиваю, видел ли ты что-нибудь еще?

— Нет, — ответил Антонин. — У почтовых служащих новая форма. Цена на черешню выросла в два раза по сравнению с прошлым годом. Через две недоли в Зеленом театре выступает Торелли — исполняется музыка Пуччини, Леонкавалло. Пойдем?

— Как хочешь.

— Ты можешь ответить что-нибудь более вразумительное? — возмутился дядюшка Антонин. — Как хочешь! Я хочу пойти на концерт, чтобы мы оба получили удовольствие. Ты ведь всегда делила со мной все удовольствия.

— Знаю, — обронила Фелиция.

— Что ты знаешь?

— Знаю, что ты говоришь правду, — ты ведь всегда думал обо мне, когда бывал с другими. Я знаю. О, ты мне не лгал! Ты молодец!

— А-а! — басом протянул Антонин. — Слава богу, я никогда не знал, что такое ревность. Ну зачем же, моя милая, все время так терзать себя? Неужели нельзя избавиться от этой проказы?

Антонин погладил ей руку и в ожидании ужина взял книгу. Это был последний бестселлер, имевший шумный успех, — «Я — чемпион бильярда» — мемуары неграмотного человека, записанные каким-то послом. Антонин купил ее в универсаме, увидев, что передвижные тележки для товаров забиты книжными томиками. Он раскрыл книгу наудачу. «В столице горчицы Дижоне по приезде в отель я решил собраться с силами, сосредоточиться и пребывал в этом состоянии до следующего вечера, когда была назначена встреча с югославским чемпионом, знаменитым Хладником. Я был еще молод, и мне были неизвестны некоторые секреты нашей профессии, как, например, то, что надо пить теплое пиво маленькими глотками в течение трех часов, чтобы расслабиться».

— Может быть, ты меня слишком любила! — вдруг сказал Антонин. — Я вовсе не жалуюсь. Меня это по-прежнему трогает, но подумай, как тяжело жить рядом с человеком, которого заставляешь страдать по любому поводу. Знаешь ли, ты иногда сама подавала мне идеи — сама указывала опасных, с твоей точки зрения, женщин, которых до этого я даже не замечал.

— Люси Дюпен, Йоланда Лабросс! — воскликнула Фелиция.

— Да, и еще Жюли Кабан, Рэн Попино, — продолжал Антонин.

— Ламбертина Жермонад.

— Где-то они теперь? — вздохнул Антонин.

— А тебе очень хотелось бы знать!

— Это ты постоянно думаешь о них, — продолжал он, — а не я. Когда ты напоминаешь мне о них, все сразу возникают у меня перед глазами. Да и существуют ли они вообще на свете?

Со стороны арсенала послышался рев сирены.

— Но зато ты, ты — здесь, — сказал Антонин с нежностью.

— Еще скажешь, что это они еще удерживают меня на земле?

Тетушка Фелиция внезапно расстроилась, и Антонин подумал, что человек стареет и грубеет только внешне, тогда как в душе — все та же свежесть чувств, те же огорчения и ошибки, что и в молодости. Он снова погладил руку жены, заметил темные пятнышки на коже и узловатые суставы, а затем, подняв взгляд, увидел, что на щеках все тот же нежный пушок и глаза все те же — прозрачно-голубые. «Возможно, ревность, столь близкая к ненависти, помогает нам держаться в форме», — подумал он, но в ту же секунду ясный и пристальный взгляд Фелиции словно подернулся золотистой тенью и превратился в блуждающий взгляд Моизетты Мериназ — владелицы чайного салона на бульваре Адмирала Пошуза. Приходилось признать очевидное: в него действительно вселился бес-искуситель.

— О чем ты думаешь? — спросила Фелиция.

— О чемпионе бильярда, — ответил Антонин. — Интересная история. Знаешь ли ты, что теплое пиво…

— Прости меня, — сказала Фелиция, — но я не могу себя переделать. Сегодня ты весь день был у меня перед глазами, но вчера или позавчера ты исчезал больше, чем на час, вернулся поздно…

— Я же тебе сказал, что пил чай в кондитерской около вокзала.

«Как это могло случиться, — подумал Антонин, — что я опять соврал?» Салон Моизетты находится на противоположной стороне города. Так, значит, это Моизетта Мериназ. Да, это она! Всегда одетая в черное — темный двойник моей дорогой Фелиции. Такие же тонкие щиколотки, такая же стройная шея и в то же время все совсем иное! Может быть, и голоса у них похожи и мысли? Моизетта — вдова. Фелиция тоже часто чувствует себя вдовой. Сколько раз я оставлял ее одну… И ведь желаю ей лишь хорошего, но, подумать только, ей хочется, чтобы я все время висел у нее на шее. Ревность для нее не что иное, как потребность в страдании, — вот в чем дело! Может, мне надо было изменять ей открыто? Но она права: не могу я поступать иначе. Разве человек способен внезапно перемениться?

Он снова открыл книгу как раз на той странице, где описывается полуфинал 1935 года, когда югослава обыграл подросток-итальянец семнадцати лет. Этот король зеленого сукна обосновался в Абиссинии во время вторжения войск Муссолини, предал своих, стал одним из финансовых советников негуса и построил казино на сваях, прямо посреди заповедника для львов. Антонин смотрел на строчки, а перед глазами была Моизетта: она отчитывала двух официанток в крохотных белых передничках, улыбалась Антонину, спрашивая его, не хочет ли он добавить сливок в чай…

— Я часто видела вас перед моей витриной, — заявила она при первой встрече, — и сказала себе: вот волевой человек. Он увидел мое песочное печенье, ему захотелось его попробовать, но он не входит.

— И вот я все же здесь и приду сюда еще не раз, — улыбаясь, ответил Антонин.

— Вы оставили свою аптеку? Я тоже подумываю, не уйти ли мне от дел.

— Моя жена не выходит из дома, — пояснил Антонин. — Мы живем на холме. Каждый день я спускаюсь к своей лодке. «Мимоза» — это моя давняя мечта. А мечты так убаюкивают и усыпляют. Чуть только выдается свободная минутка, я спешу туда. Ну и конечно, по утрам ужу рыбу, что может быть лучше рыбы, которую поймал сам? У меня легкая рука на рыбу. Мой отец называл меня «донжуаном рыболовного крючка».

Моизетта улыбнулась. Обычно сюда приходят мужчины усталые или задумчивые, едят и пьют молча. А у этого какой-то необыкновенный, ласкающий слух голос. Наверное, не одну поймал на крючок… Моизетта рассмеялась. Официантки посмотрели на нее с удивлением. Они давно не видели свою хозяйку в таком хорошем настроении. А дядюшка Антонин, обычно не имевший привычки давать на чай, положил на блюдечко бумажку.

— Уж не ошибся ли он, мадам? — сказала официантка, показывая деньги хозяйке.

— Вы что же думаете, он сделал это ради меня? — взволнованно спросила Моизетта.

Дядюшка Антонин все еще пребывал в чайном салоне. Стук бильярдных шаров смешивался с позвякиванием чайных ложечек, с постукиванием шариков из слоновой кости в ожерелье Моизетты, которым она играла совсем по-детски, перекидывая его справо налево, и вдруг все эти звуки перебил звон стеклянной пробки, которую тетушка Фелиция вставляла в горлышко графина, разлив по рюмкам ликер, который они оба любили потягивать перед тем, как подняться к себе в спальню. Этой ночью дядюшка и тетушка спали беспокойно, над ними витали образы прошлого и обоим было не по себе. Рассвет, поднимающий в руке солнце-апельсин, разбудил их.

На следующей неделе Антонин принес домой печенье, купленное у Моизетты. Он дважды пил чай в салоне с белой лепниной, покрытой сеткой позолоты, и признался, что очень сентиментален — даже тогда, когда дело касается мертвых, — а потом, уже без всякой иронии, сказал, что не знает места более тихого, чем кладбище. Антонин уверял, что там, наверху, куда он приходил ухаживать за могилой своих родителей — и Моизетта растрогалась, обнаружив в этом немолодом уже мужчине хорошего сына, — и гвоздика пахнет лучше, чем на плантациях, где аромат действует на вас одуряюще, и даже море с его запахом, поднимающимся от горячих камней, кажется умиротворенным.

— Ты куда собрался? — спросила Фелиция.

— Сама видишь, — ответил Антонин, показывая ей на лейку. — Как всегда, на могилу родителей.

— А для чего тебе понадобилась новая лейка? — спросила она.

Она следит за тем, как он поднимается по дороге и идет в сторону кладбища. Обернувшись, он машет ей рукой и исчезает. Машина Моизетты уже ждет его возле кладбищенской ограды. В первый раз они пришли вместе взглянуть на могилу — прямоугольный земляной холм, окаймленный крохотными кустиками самшита, перемежающимися низенькими, но густыми кустами роз. На камне, высеченном в форме дорожного знака, выгравированы имена.