Современная французская новелла

Жанна осталась для него, как говорится, просто знакомой. Случайный ужин в кругу семьи и посещение кинотеатра были событиями настолько обыденными, что не могли закрепить ничего, даже обычную дружбу. Разве что покупка персиков и абрикосов еще придавала какой-то смысл их отношениям, но и это было весьма зыбко. Наверное, их больше связывала пролегавшая между ними пустота, которую они ощущали оба. Могла ли она догадываться, какой он увидел ее в тот неповторимый день? Очевидно, она чувствовала, что отношения их не похожи ни на любовь, ни на дружбу, и поэтому говорила с ним тоном, исключающим всякую фамильярность.

— Я не прошу вас посылать мне открытки, — сказала Жанна.

— А я никогда их не пишу, — ответил он. — Утомительное занятие.

— Желаю вам удачно съездить во Флоренцию и в другие города.

— Возможно, я и не буду во Флоренции.

Он действительно не поехал во Флоренцию. Когда автобус доставил туристов в Милан, он отделился от своей группы, долго бродил по улицам, а потом пошел на вокзал. И купил билет до Эгли.

Хотелось ли ему вернуться в Верзье и увидеть Жанну? Вполне возможно, но в Реймсе он сошел с поезда, купил себе рюкзак взамен чемодана и пешком отправился на север. Короткими переходами он дошел до Шарлевилля, затем добрался до Бельгии и, наконец, попал в Голландию. Спал он в придорожных канавах. Погода стояла неплохая. Единственная трудность заключалась в том, что у него почти не было денег, но это его не волновало. Он почти умирал с голоду, но ни разу не подумал о возвращении в Эгли.

Ему даже хотелось умереть с голоду. Однажды в Ронсе какой-то торговец, поглядев на осунувшееся лицо Венсана, дал ему пакетик с грушами, который спас его от голодного обморока. Ему приходилось рассчитывать каждое су, каждый кусок хлеба. Но он с жадностью осматривал города, по которым проходил.

Природа интересовала его куда меньше. Правда, краски Северного моря потрясли его, а луга чудесным образом смягчали летний зной, но Венсан возненавидел все, что было хоть сколько-нибудь красивым. Его привлекали только маловыразительные предметы и пейзажи. Он долго рассматривал банановую кожуру, плававшую на поверхности канала в Дельфте. Когда начинали чистить эти каналы, здесь можно было найти все что угодно, вплоть до старого велосипеда. Порой в воде отражался сиреневый небосвод, такой же зыбкий, как вода; он мог бы показаться искусственным, и все же был нестерпимо реален. За изломом антверпенского небоскреба разлохмаченное облако дробило солнечные лучи, придавая им редкостную чистоту.

Наконец Венсан вернулся в Эгли. Ему особенно понравилось молчание, сохранявшееся на протяжении всего путешествия между ним и этой девушкой, чье имя он хотел бы забыть, равно как и место, где она жила. Ему казалось, что именно с того момента, как воцарилось это молчание, они и начали по-настоящему разговаривать. Иногда он называл ей деревню, по которой проходил. Почему-то ему пришло в голову, что она тоже путешествовала — ненадолго съездила в Динан и что она тоже сообщала ему, где находится в данную минуту… Он вернулся на работу и совсем перестал появляться в Верзье.

Не прошло и недели после его возвращения, как однажды, в воскресенье, к ним пожаловало семейство Беатрисы. После того как все попробовали печенья с неизбежным кофе, кузина увела Венсана во двор.

— Позавчера я виделась с Жанной, — сказала она. — Она не желает говорить о тебе, и ты, вероятно, тоже не захочешь говорить о ней со мной.

— Да, не стоит, пожалуй, — согласился Венсан.

— Вы оба идиоты. О чем вы только думаете? Ты стал худой как щепка, а она постоянно глядит куда-то в пустоту.

Венсан пожал плечами и, не найдя другой возможности переменить тему, стал говорить комплименты Беатрисе.

— Вот ты мне нравишься, — сказал он. — Не хлопочи-ка лучше за других. Мне нравятся девушки вроде тебя, без всяких сложностей.

— Какие девушки?!

— Считай, что я за тобой ухаживаю. Нет, я серьезно. Мне доставляет огромное удовольствие просто быть рядом с тобой. Подумай об этом хорошенько.

Что это ему вдруг взбрело в голову? Впрочем, Беатриса действительно вызывала у него симпатию. Почему бы ему и не увлечься ею? Но Беатриса не задумываясь ответила:

— Да ты издеваешься надо мной. Мы знакомы с тобой с детских лет, я знаю тебя как облупленного. Видишь ли, девчонки отлично во всем разбираются, и я тебя сразу раскусила. Ты просто лживый, двуличный тип.

Она вернулась в дом. Когда гости ушли, Венсан отправился бродить вокруг площади. Разве и впрямь не было выдумкой и ложью все, чем он жил? Учитель словесности, он гордился своим умением избегать напыщенных фраз, но легко поддавался иллюзиям, или, как считала Беатриса, лгал себе и другим.

Он прошел позади церкви и в задумчивости остановился. Чего он, в сущности, хотел? Он и сам не знал. Он смотрел на витраж: отсюда, с обратной стороны, невозможно было понять, что там изображено, но ведь он-то знает, что там картина, она существует, он отлично помнит ее. Возможно, в церкви человек глупее, чем снаружи, но там у него всегда перед глазами отчетливое изображение. Если Венсану и случалось быть в чем-то лживым, он все же понимал лучше других, каким истинным и каким чистым может стать мир в иные минуты. Но как обрести этот мир? Нужно поговорить с Беатрисой, она посоветует ему, что делать.

Как-то вечером он появился на ферме в Шюффильи. Родители Беатрисы приняли его очень радушно. Однако сама барышня хоть и не дулась на него, но держалась на расстоянии. Ему никак не удавалось поговорить с ней наедине: подали аперитив, и уйти из-за стола было невозможно. Когда он прощался, Беатриса шепнула:

— Приходи завтра пораньше. Мне надо поговорить с тобой.

На другой день он застал у них Жанну. Родители Беатрисы были заняты по хозяйству, и он остался в столовой один с двумя девушками. За окнами лил дождь. Начиналась осень. С видом рассеянным и безразличным он сказал что-то о погоде, но не в силах был отвести глаз от лица Жанны. Беатриса заговорила о том, кто как провел отпуск.

— А вы так и не поехали во Флоренцию? — спросила Жанна у Венсана.

Она вспомнила их последний разговор.

— Поехал, только не во Флоренцию, а в Бельгию.

— Значит, вы побывали в Нивелле, в Суане, в Ронсе…

Проходя через эти маленькие городки, он каждый раз воображал, что говорит с нею. Неужели каким-то чудом она услышала его? Конечно, она называла города наугад, но разве не могла она просто молча слушать его рассказ о путешествии? И он сказал в ответ:

— А вы ездили в Динан.

Это ее мать говорила когда-то о возможной поездке в Динан. Да уж, поистине странная была у них беседа.

— Жанна не знала, что ты сегодня придешь сюда, — заявила Беатриса.

— И я тоже.

— Но я догадалась, — сказала Жанна.

— И я, — сказал Венсан.

Их слова звучали отрывисто и резко. Венсан повернулся к Беатрисе:

— Ты нарочно устроила сегодня эту встречу, чтобы сосватать нас?

— А ты пытался увиваться за мной! — возмущенно воскликнула она.

Порывом ветра распахнуло окно. Венсан бросился закрывать его.

— Ну и погодка! — заметил он.

— Вот-вот, поговорим о погоде… — сказала Жанна.

В тех случаях, когда кто-то помогает двоим встретиться, каждый из этих двоих обычно бывает очень сдержан и следит за тем, чтобы не выходить за рамки простого обмена любезностями, напряженно ожидая, что же будет дальше.

Но эти двое в первую же минуту бросили вызов друг другу. Несмотря на весь свой апломб, Беатриса была обескуражена: что происходит между этими двоими? И только Венсан один знал, что явилось ему однажды видение, которое никогда не вернется. А что, если и Жанна поймет, что он надеялся в ней увидеть, и отвергнет его безрассудную мечту? Ведь это не было любовью в подлинном смысле слова.

Беатриса, чтобы как-то исправить положение, объявила, что пойдет приготовить чай.

— Ну вот, еще и чай! — воскликнул Венсан.

Жанна одновременно с ним сказала то же самое. Они переглянулись. Могли бы просто рассмеяться, но не захотели. Знала ли Жанна о том, какая улыбка осветила в эту минуту ее лицо? Как невыразимо трогает его эта улыбка. Словно набросок незабываемого портрета. Он опустил голову, потом выпрямился.

В глазах Жанны мелькнуло что-то похожее на страх.

Как бы там ни было, а ему всегда будет необходимо смотреть на Жанну, она же будет постоянно испытывать желание ощущать на себе его взгляд, встречаться с ним глазами. И не было в этом пока никакого чувства, никакого расчета, никакого уговора. Ничто не связывало их, кроме чуда, которое свершилось помимо них. Все это не имело никакой связи с реальной жизнью и тем более с их собственной жизнью. Единственное, что им оставалось, — это расстаться. И Жанна, должно быть, была искренне изумлена, когда Венсан вдруг заявил, пока Беатриса разливала чай:

— Завтра я приду поговорить с вашими родителями.

Жанна немного подумала. Потом ответила:

— Хорошо.

Наверно, то был перст судьбы, и лучше уж было идти проторенным путем: так по крайней мере знаешь, что должно дальше произойти. Они выпили чаю. Беатриса умудрялась все время говорить одна. Язык у нее был подвешен хорошо. Жанне и Венсану не пришлось больше сказать ни слова. Разошлись они очень просто. Беатрисе надо было отвезти Жанну домой, и Венсан проводил девушек до машины, держа над ними зонтик. Все их внимание было поглощено тем, чтобы не попасть под струи дождя, и это избавляло от новой неловкости.

На следующий день Венсан, как и было обещано, явился в магазин незадолго до закрытия и попросил разрешения поговорить с госпожой Софор. Жанна сказала, что она поедет к Беатрисе. Венсана провели в столовую, и госпожа Софор позвала мужа.

Этот шаг позволит ему за короткое время проверить, существует ли между ними действительное понимание или его нет. Когда тебя припрут к стенке, поневоле начнешь соображать, что тебе нужно.

Хватит всей этой поэзии, или этой лжи, как сказала бы Беатриса. Когда он и Жанна станут женихом и невестой, они смогут наконец узнать друг друга, а скорее всего, поймут, что им суждено навсегда остаться чужими.

Но события внезапно и неожиданно приняли другое направление. Господин Софор повел себя словно настоящий простодушный великан, которому нет дела до всяких там хитросплетений. Едва Венсан успел объяснить цель своего визита, как хозяин дома заявил, что обручение они отпразднуют в ближайшее воскресенье.

— Торжество состоится в «Восточной гостинице». Это будет настоящий банкет. За оставшееся время, дорогой жених, вы сможете приобрести кольцо, а мы — пригласить родственников и знакомых.

Сначала Венсан был даже доволен этим скоропалительным решением. Все приобретало характер настоящей катастрофы. Жанна, наверное, придет в негодование, да и сам он близок к этому. Он ждал какого-то взрыва. Он побывал у реймского ювелира и купил обручальное кольцо — одно из самых дорогих. В воскресенье он оделся как можно лучше и отправился в Верзье.

Он поставил машину на площади и, перед тем как войти в «Восточную гостиницу», по привычке зашагал вдоль главной улицы. Издали он видел, как в гостиницу входят люди. Наверное, это были гости. Супруги Софор и Жанна встречали их в банкетном зале. Близился назначенный час.

Венсан повернул назад, чтобы еще раз пройти по знакомому тротуару. Он миновал магазин обоев и остановился. Пора было возвращаться. Но он не сделал этого. Он миновал редкие дома предместья, увидел свекловичные поля и пустился через них напрямик.

Снова пошел дождь. Он не подумал о том, что все кончено, и теперь, после публичного разрыва, возврат к прошлому невозможен, сейчас у него было только одно желание: идти все дальше и дальше под проливным дождем.

Небо было почти сплошь затянуто тучами, извергавшими на свекловичные поля и луга шелестящие потоки воды. Однако вопреки всякой логике было почему-то светло. Равнина, на которой темнели пятна фруктовых садов, была ясно различима только у самого горизонта. Кругом царил глубокий покой. Венсан обругал себя дураком. И все-таки он испытывал необычайный прилив счастья.

Нет, он и не ждал чего-то исключительного, он просто растерялся под давлением обстоятельств. Сначала прекрасный образ смутил его; потом он встретил Жанну снова и отнюдь не был разочарован, но все это время он колебался, потому что боялся обмануть ее иллюзией любви, и в то же время был не в силах ее забыть.

Он дошел до края равнины, когда заметил на фоне неба верхушку навеса, который часто видел и раньше, когда проходил этой дорогой. Славное убежище. Его плащ начал уже промокать, да и нельзя же в самом дело бродить в полях всю ночь.

Войдя под навес, он с удовольствием услышал, как дождь стучит по толевой крыше. Он протянул вперед руку, чтоб не наткнуться на сложенную под навесом солому, и тут же отдернул ее, встретив чье-то плечо. «Кто здесь?» — пробормотал он. Может, бродяга? Он снова вытянул руку и почувствовал нежную грудь под тканью платья. Он воскликнул:

— Жанна!

Он не сомневался, что это была она. Как она попала сюда?

— Все очень просто. Я шла за тобой вдоль улицы. Потом сделала крюк и обогнала тебя, пока ты шел через поля.

— Неправда, — сказал он. — Ты пришла сюда сразу.

И она ответила не задумываясь:

— Да, я пришла сюда сразу.

— Послушай… — начал он.

— Слушаю.

Но он не нашел слов. И предложил:

— Выкурим по сигарете.

На ощупь он отыскал сигареты, дал ей одну, потом взял себе и щелкнул зажигалкой. Порыв ветра тут же погасил пламя, но в этой мгновенной вспышке Венсан снова увидел тот далекий, тот единственный образ.

— Это ты… — прошептал он едва слышно.

Она ответила:

— Да, это я, как тогда, в первый раз.

Она знала все. Тогда, в первый раз, она, конечно, видела его глаза и в этих глазах увидела себя — за пределами здешнего мира. Но все это было нереально. Поэтому и она тоже ни на что не надеялась, раздираемая, как и он, страхами и сомнениями. Он это понял в одну минуту. И спросил:

— Чего же ты хотела сегодня вечером?

— Уйти, только и всего, — ответила она. — Я не знала, что ты сюда придешь.

— Иди ко мне, — сказал он.

Они молча вернулись в город. Ему больше не хотелось смотреть в ее лицо при свете зажигалки. У первого уличного фонаря он взглянул на Жанну, и она посмотрела ему в глаза. Нет, это было уже не то. Она сама так сказала.

— Но это ничего, — сказал он.

— Да, это ничего.

Он прибавил:

— У меня твое кольцо.

Впереди жизнь. Они будут ждать. Быть может, пройдут годы, и однажды вечером они снова увидят друг друга. Они возвращались полями.

ДАНИЭЛЬ БУЛАНЖЕ

Перевод Г. Ерофеевой

Десерт для Констанции

Есть книги, которые помогают жить, — и остальные книги. Если рассматривать «Монографию кулинарного искусства» Констанции Кабриоле с точки зрения ее пользы — как моральной, интеллектуальной, так и практической, — то она принадлежит к книгам первого рода. «Монография» появилась на свет более века тому назад и затем несколько раз переиздавалась, каждый раз пополняясь новыми рецептами, перечнем припасов, которые надо иметь в хозяйстве, наименованиями вин и кухонной утвари, рекомендациями по обслуживанию и сервировке стола, объяснением, как лучше приготовить кофе и указаниями, как его следует подавать. Среди сведений о том, как приготовить пралине из флердоранжа и жареные молоки карпа, в ней можно было найти даже застольные песни, слова и ноты — в tempo appassionato. Такими интермедиями заполнялись прежде паузы во время пышных пиршеств. «Друзья, пустим чаши по кругу! С легким сердцем работа легка!» На основаниях настольных ламп изображены воркующие голубки, а фрукты и рыбы составляют портреты, как на картинах Арчимбольдо. Задумчивые поварята стоят, облокотившись на затейливые буквицы. И в каждой главе — тонкие гравюры на металле, изображающие пикники, где белую скатерть оттеняет темная листва, или дружеские пирушки — в тот момент, когда подают ликеры; пышные воланы пенятся в креслах, кавалеры в строгих визитках стоят сзади, небрежно опершись рукой о спинку кресла и гордо выпятив грудь; или же вечера при свете ламп — лакеи с бакенбардами, бутылки в серебряных ведерках со льдом.

Этот фолиант, посвященный искусству и науке правил хорошего тона, немало послужил на своем веку, и уголки его страниц пожелтели. Они испещрены рыжими точками и пятнами, напоминающими по форме печень, сердце или петушиный гребешок тем, у кого перед глазами прошло столько всякой живности, однако все страницы книги целы, листы крепко держатся на своей бечевочной основе, которая — если ее приправить шалфеем и чабрецом — могла бы вполне послужить для варки бесчисленных бульонов. «Монография», стоявшая рядом с подобными ей томами на полке в бывшем дымоходе старинного очага, превращенном в нишу, пережила три поколения и теперь перешла к Жюлю Топену, ставшему к концу своих дней налоговым инспектором. Этот старец за всю свою жизнь не открыл ни одной книги, в том числе и кулинарной. А ведь взглянув на форзац «Монографии», он мог бы задуматься о тех Топенах, от которых вел род и которые оставили в книге свои имена и даты, начиная с того самого Топена, который приобрел эту книгу. Арман Топен вначале служил разносчиком у одного из лучших кондитеров Парижа, затем стал вторым, а позднее первым подсобным рабочим в пекарне, и, наконец, пекарем. Оттуда он перебрался на кухню — в качестве шефа — специалиста по соусам, потом дослужился до должности метрдотеля, ведавшего столом и винным погребом графа Боффрэ, который скончался, не завершив своих пикантных мемуаров. Библиотека Армана перешла к его сыну, унаследовавшему его должность. Годы, крысы, пренебрежение владельцев библиотеки, отсутствие интереса к книгам и трудные времена вконец разорили библиотеку. Жюль Топен скончался у своего камина. Из дома вынесли и продали с молотка немногочисленную мебель и все сохранившиеся к тому времени безделушки. Свод правил хорошего тона в одной корзине вместе с каминными щипцами, подставкой для дров и вертелом попал к торговцу случайными вещами из Монружа, обиравшему провинцию. Он преподнес его в качестве бесплатного приложения мяснику, купившему у него набор досок для рубки мяса.

— Я не читаю книг, — сказал тот, — а для обертки формат не подходит.

Тем не менее «Монографию» он взял и подарил жене, но та не пожелала прикасаться к книге, побывавшей неизвестно в каких руках. Так что на другой же день труд Констанции Кабриоле попал в мусорный бак на проспекте Алезия.

Стоя одной ногой на подножке и держась рукой за поручень мусороуборочной машины, дагомеец Мамаду Канди в очередной раз спрыгнул на тротуар, чтобы опорожнить бак с отбросами. Когда он поднял четыреста двадцать первый бак за это утро, он заметил в нем книгу, снял рукавицы, загрубевшие, как железо, и с этой минуты превратился из мусорщика в ценителя кулинарного искусства. На странице 32 под люстрой с шестнадцатью свечами женщина в кринолине, с букетиком фиалок в волосах, наливала дымящийся кофе в чашку элегантного кавалера.

— Мамаду, schnell![1]