МАЛОЕ ПРЕКРАСНО Экономика, в которой люди имеют значение

Можно не удивляться, что, когда выдающиеся и потрясающие люди говорят подобное, возникает известная путаница с различением добра и зла, которая выливается в Демагогию, когда все спокойно, и в преступления — стоит жизни слегка прийти в движение. Что жадность, ростовщичество и предусмотрительность (то есть экономическая безопасность) должны быть нашими богами — для Кейнса это было всего лишь светлой идеей: у него-то, можно не сомневаться, были более благородные боги. Но ничто на свете не обладает такой силой, как идеи, и едва ли будет преувеличением сказать, что к нынешнему времени боги, которых он посоветовал, взошли на трон.

В этике, как и в очень многих других областях, мы безрассудно, хоть и умышленно, отказались от великого наследия классического христианства. Мы низвели даже сами слова, без которых невозможно рассуждать об этических вопросах, — добродетель, любовь, умеренность. В результате мы совершенно невежественны и необразованны в предмете, самом важном из всех, какие только можно себе представить. Мы лишены идей, посредством которых мы могли бы мыслить, и нам только и остается, что поверить, будто этика — это область, где мышлению делать нечего. Кто сегодня хоть что-нибудь знает о семи смертных грехах или четырех кардинальных добродетелях? Кто-нибудь сможет хотя бы их перечислить? А если мы считаем, что эти почтенные старые идеи не стоят того, чтобы о них беспокоиться, то какие новые идеи пришли на их место?

Что займет место противной жизни и душе метафизики XIX века? У меня нет сомнений в том, что задача нашего поколения — метафизическое переустройство. Нельзя сказать, чтобы нам нужно было изобретать что-то новое, но в то же время недостаточно просто вернуться к старым формулам. Наша задача — и задача всего образования — понять сегодняшний мир, мир, в котором мы живем и в котором мы выбираем.

Проблемы образования — это всего лишь отражение наиболее глубинных проблем нашей эпохи. Их нельзя решить с помощью организации, управления или денежных расходов, хотя я и не отрицаю значение всего перечисленного. Мы страдаем метафизическим расстройством и нам нужно метафизическое лечение. Образование, не способное разъяснить нам наших сердцевинных убеждений — это всего лишь привитие навыков, а то и вовсе индульгенция. Ведь именно в наших сердцевинных убеждениях царит беспорядок, и до тех пор, пока будут сохраняться нынешние антиметафизические настроения, беспорядок будет усугубляться. Образование и в помине не будет больше величайшим ресурсом человека, а превратится в орудие разрушения — в точном соответствии с принципом corruptio optimi pessima[46].

VII. Надлежащее использование земли

Не может быть сомнений, что величайший среди материальных ресурсов — это земля. Изучите, как общество использует свою землю, и вы сможете вполне достоверно заключить, каково будет его будущее. Земля обеспечивает существование пахотного слоя почвы, который, в свою очередь, обеспечивает существование необъятного многообразия живых существ, включая человека. В 1955 году Том Дейл и Верной Джилл Картер, экологи с большим стажем, опубликовали книгу под названием «Пахотный слой и цивилизация». Нет ничего лучше для решения стоящих передо мной в данной главе задач, чем процитировать некоторые из ее вступительных абзацев:

Цивилизованный человек почти всегда был способен добиться временного господства над окружающей средой. Его главной бедой стала иллюзия, будто это господство вечно. Он считал себя «господином мира», не имея полного понимания законов природы.

Человек, будь он цивилизован или дик, — дитя природы, а не ее господин. Если он хочет сохранить власть над своей окружающей средой, то должен действовать с оглядкой на определенные природные законы. Пытаясь обмануть . эти законы, он обычно разрушает ту естественную окружающую среду, на которую опирается его собственное существование. И когда окружающая среда стремительно разрушается,, цивилизация приходит к упадку.

Кто-то обобщил всю историю словами: «Цивилизованный человек прошествовал по лицу Земли, оставив пустыни в отпечатках своих ног». Такое утверждение, быть может, и преувеличено, но не лишено оснований. Цивилизованный человек разграбил большинство земель, на которых жил долгое время. Это главная причина, по которой развивающиеся цивилизации перемещались с места на место. Это главная причина упадка цивилизаций в издавна населенных регионах. Это — главенствующий фактор, определивший все исторические тенденции.

Те, кто пишет историю, редко замечали, какое значение имеет использование земли. Не похоже, чтобы они осознавали, что судьбы большинства человеческих цивилизаций и империй были в значительной степени определены тем, каким образом использовалась земля. Осознавая влияние окружающей среды на историю, они при этом не в состоянии заметить, что человек обычно изменял или грабил свою окружающую среду.

Каким образом цивилизованный человек грабил благоприятную для него окружающую среду? Главным образом, истощая или уничтожая природные ресурсы. Он вырубал или сжигал большую часть пригодного к использованию дерева на лесистых горных склонах и в долинах. Чрезмерным выпасом своего домашнего скота он превращал травянистые луга в голую пустошь. Он истреблял множество диких животных, рыб и других водных обитателей. Он допускал, чтобы эрозия лишила его фермерские угодья плодородного пахотного слоя. Он позволял унесенной эрозией почве засорить реки и наполнить его водохранилища, ирригационные каналы и гавани илом. Во многих случаях он использовал и растрачивал большую часть легко добываемых металлов и других полезных ископаемых. После этого либо его цивилизацию ожидал упадок посреди им самим учиненных грабежей, либо он переселялся в новое место. К настоящему моменту существовало от десяти до тридцати цивилизаций (число зависит от того, какой классификацией цивилизаций мы воспользуемся), прошедших по этому пути к краху[47].

Похоже, «экологическая проблема» не так нова, как часто представляют. Но есть два решительных отличия: во-первых, Земля сегодня населена гораздо гуще, чем в прежние времена, и переселяться по большому счету некуда; и, во-вторых, темп изменений идет намного быстрее, особенно в последнюю четверть столетия.

И все равно по-прежнему господствует убеждение, что (что бы там ни случилось с цивилизациями прежних времен), наша собственная, современная западная цивилизация освободилась из-под зависимости от природы. Показательна позиция главного редактора «Бюллетеня ученых-атомщиков»[48] Евгения Рабиновича. В выпуске газеты «Тhe Times» от 29 апреля 1972 года он пишет:

Единственные животные, — исчезновение которых могло бы угрожать биологическому выживанию человека на Земле — это бактерии, населяющие наши тела. Что касается всех остальных — нет убедительных доказательств того, что человечество не сумело бы выжить, даже оставшись единственным видом животных на Земле! Если бы были созданы экономические условия для синтеза пищи из сырых неорганических материалов (что, скорее всего, рано или поздно произойдет), человек стал бы независим даже от растений, от которых сегодня он зависит как от источника пищи...

Лично у меня — и, подозреваю, у подавляющего большинства людей — вызвала бы содрогание сама идея [обитать в среде, лишенной животных и растений]. Но миллионы жителей «городских джунглей» Нью-Йорка, Чикаго, Лондона или Токио выросли и провели всю жизнь в практически «азойской» среде обитания (если не считать крыс, мышей, тараканов и прочих омерзительных видов) и выжили.

По-видимому, Евгений Рабинович рассматривает приведенное в прессе заявление как «имеющее рациональное оправдание». Он с сожалением говорит о том, что «в последние годы в печати было высказано — порой очень уважаемыми учеными — много не имеющих рационального оправдания соображений о священности природных экосистем, их естественной стабильности и об опасности вмешательства в них со стороны человека».

Что есть «рациональное» и что есть «священное»? Человек — господин природы или ее дитя? Если синтез пищи из неорганических материалов станет «экономически целесообразен» («что, скорее всего, рано или поздно произойдет»), если мы перестанем зависеть от растений, то связь между цивилизацией и пахотным слоем почвы будет разорвана. Будет ли? Эти вопросы дают понять, что «надлежащее использование земли» представляет собой не техническую и не экономическую, а прежде всего метафизическую проблему. Очевидно, что эта проблема принадлежит к более высокому уровню рационального мышления, чем тот, что представлен в последних двух цитатах.

Всегда есть вещи, которые мы делаем ради них самих, и вещи, которые мы делаем для достижения какой-то другой цели. Одна из самых важных задач любого общества — провести различие между целями и средствами-для-целей, прийти к некой единой точке зрения и к соглашению на этот счет. Земля — это всего лишь средство производства или нечто большее, цель сама по себе? Говоря «земля», я имею в виду и населяющих ее существ.

Не годится подсчитывать полезность вещей, которые мы совершаем просто ради того, чтобы их совершать. Например, большинство из нас старается содержать себя в определенной чистоте. Почему? Только ли из соображений гигиены? Нет, значение гигиены второстепенно: мы воспринимаем чистоту как ценность саму по себе. Мы не подсчитываем ее стоимость — экономическому исчислению тут просто не место. Можно было бы доказать, что мытье экономически нецелесообразно: оно стоит времени и денег, а в его процессе ничего не производится — кроме чистоты. Есть много таких видов деятельности, которые экономически совершенно нецелесообразны, но их продолжают осуществлять ради них самих. Экономисты нашли простой способ их анализировать: они делят всю человеческую деятельность на «производство» и «потребление». Все наши действия, попадающие в раздел «производство», подлежат экономическому исчислению, а все, относящиеся к разделу «потребление», — не подлежат. Но реальная жизнь плохо поддается таким классификациям, потому что человек-производитель и человек-потребитель — это в действительности один и тот же человек, который всегда производит и потребляет одновременно. Даже рабочий на заводе потребляет определенные «удобства», обычно называемые «условиями труда», и если предоставляемые «удобства» недостаточны, он не может — или отказывается — продолжать работу. И даже про человека, потребляющего воду и мыло, можно сказать, что он производит чистоту.

Мы производим для того, чтобы в качестве «потребителей» быть в состоянии позволить себе определенные преимущества и комфорт. Но если бы кто-то потребовал этих преимуществ и этого комфорта непосредственно в процессе «производства», ему бы сказали, что это экономически нецелесообразно, неэффективно, и что общество не может такого себе позволить. Другими словами, все зависит от того, выполняется ли действие человеком-производителем или человеком-потребителем. Если человек-производитель путешествует первым классом или пользуется роскошным автомобилем, то это называют пустой тратой денег. Но когда тот же самый человек, только в ипостаси человека-потребителя, делает то же самое, это называют признаком высокого уровня жизни.

Нигде эта дихотомия не видна так отчетливо, как в связи с использованием земли. Фермер рассматривается исключительно в качестве производителя, который должен всеми возможными способами снижать издержки и увеличивать эффективность, даже если тем самым он навредит здоровью почвы и красоте ландшафта, даже если конечным результатом будет обезлюдение земли и перенаселение городов. Сегодня есть такие владельцы масштабных фермерских хозяйств, плодоовощеводы и производители продуктов питания, которые и не подумают потреблять собственную продукцию. «К счастью, — говорят они, — у нас достаточно денег, чтобы позволить себе продукты, выращенные органически, без использования ядов». Когда их спрашивают, почему они сами не придерживаются органических методов и не избегают использования ядовитых веществ, они отвечают, что этого они позволить себе не могут. Одно дело — что может позволить себе человек-производитель, совсем другое — что может позволить себе человек потребитель. Но поскольку оба они — один и тот же человек, вопрос о том, что же в действительности человек (или общество) может себе позволить, вызывает нескончаемую путаницу.

Мы не сможем разобраться с этой путаницей до тех пор, пока будем рассматривать землю и населяющих ее существ исключительно как «факторы производства». Они, разумеется, являются-таки факторами производства, то есть средствами-для-целей, но это — второстепенное в их природе, а не основное. Прежде всего они — цели сами по себе; они — метаэкономичны, и когда мы утверждаем в качестве факта, что они в определенном смысле священны, это имеет рациональное оправдание. Человек не создавал их, и нет ничего рационального в том, чтобы относиться к тому, что мы не создали и не можем создать, а испортив, не можем воссоздать, в той же манере, в какой нам позволено относиться к тому, что мы создали сами.

Высшие животные имеют экономическую стоимость в силу своей полезности, но они имеют и метаэкономическую ценность сами по себе. Если у меня есть автомобиль — вещь, созданная людьми, то я вполне законно могу полагать, что наилучший способ использовать его, не заботясь о техническом обслуживании, — эксплуатировать, пока не выйдет из строя. Действительно, я рассчитал, что таков экономически наиболее целесообразный метод его использования. Если расчеты были правильны, то никто не может критиковать меня за то, что я ими руководствуюсь, ведь в созданной человеком вещи, такой как автомобиль, ничего священного нет. Но если у меня есть животное (пусть даже это всего-навсего курица или теленок) — живое, наделенное чувствами существо, могу ли я относиться к нему исключительно с точки зрения полезности? Могу ли я эксплуатировать его, пока оно не выйдет из строя?

Бесполезно пытаться ответить на такого рода вопросы с помощью научных методов. Это вопросы метафизики, а не точной науки. Уравнивать «автомобиль» и «животное» исходя из их полезности и не осознавать при этом наиболее основополагающего различия между ними, различия в «уровнях бытия» — метафизическое заблуждение, способное привести к тяжелейшим последствиям на практике. В наш век неверия мы с самодовольным презрением смотрим на священные формулы, с помощью которых религия помогала нашим предшественникам осознать значение метафизических истин. «И взял Господь Бог человека, [которого создал,] и поселил его в саду Едемском» — не для праздности, а для того «чтобы возделывать его и хранить его». И, кроме того, Он дал человеку владычество «над рыбами морскими [и над зверями,] и над птицами небесными, [и над всяким скотом, и над всею землею,] и над всяким животным, пресмыкающимся по земле». Когда Он создал «зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их», то увидел, что это «хорошо». Но когда Он увидел все, что Он создал, всю биосферу, как мы сказали бы сегодня, то заметил, что это было «очень хорошо»[49]. Человеку, высшему из его созданий, было дано «владычество», а не право тиранить, разрушать и уничтожать. Бесполезно говорить о человеческом достоинстве, не принимая этого noblesse oblige. Всегда и во всех традициях для человека считалось ужасным и бесконечно опасным ставить себя в преступное отношение к животным, в особенности к издавна одомашненным. Ни в нашей истории, ни в чьей-либо еще, не было мудрецов или святых, которые были бы жестокими с животными или не видели в них ничего, кроме полезности. Зато бесчисленны истории и легенды, в которых святость, так же как и счастье, связывается с сердечной добротой к низшим созданиям.

Интересно заметить, что от имени науки современному человеку говорят, что он в действительности — не кто иной, как обезьяна без шерсти или даже случайное сцепление атомов. «Теперь, — говорит профессор Джошуа Ледерберг, — мы можем дать определение человека. По крайней мере, с точки зрения генотипа, он — шесть футов особой молекулярной последовательности атомов углерода, водорода, кислорода, азота и фосфора»[50]. Будучи столь «скромного» мнения о самом себе, еще «скромнее» современный человек думает о служащих его нуждам животных и относится к ним, как если бы они были машинами. Другие, менее искушенные люди (а может, менее развращенные?) выказывают иное отношение. X. Филдинг Холл, находясь в Бирме, сообщал:

Для него [бирманца] люди — это люди, животные — это животные, и люди стоят намного выше животных. Но из этого он не делает вывода, что превосходство человека разрешает ему убивать животных или дурно с ними обращаться. Все как раз наоборот. Именно потому, что человек стоит настолько выше животного, он может и должен проявлять по отношению к животным величайшую заботу, испытывать к ним величайшее сострадание и делать им добро всеми возможными способами. Девиз бирманца: noblesse oblige. Если ему и неведомы эти слова, то ведом их смысл[51].

В Книге притчей Соломоновых мы читаем, что праведный печется и о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко. Святой Фома Аквинский писал: «Очевидно, что если человек изъявляет сострадательную приязнь к животным, то он тем более предрасположен испытывать сострадание к другим людям». Никто не спрашивал, могли ли люди позволить себе жить согласно этим убеждениям. На уровне ценностей, целей-самих-по-себе, не существует такого вопроса — можно ли их «себе позволить»?

То, что можно сказать применительно к населяющим землю животным, можно равным образом — без намека на сентиментальность — сказать и применительно к самой земле. Хотя невежество и алчность вновь и вновь подрывали плодородие почвы до такой степени, что это приводило к краху целых цивилизаций, не существовало ни одного традиционного учения, в котором не осознавались бы метафизическая ценность и значение «щедрой земли». И там, где с этими учениями считались, целостным и здоровым становилось не только сельское хозяйство, но и все прочие элементы цивилизации. И наоборот, там, где люди воображали, что не могут «позволить себе» работать в сотрудничестве с природой, а не против нее, результатом становилась болезненность почвы, которая неизменно передавалась всем остальным элементам цивилизации.

В наше время главную опасность для почвы, а вместе с тем не только для сельского хозяйства, но и для цивилизации в целом, представляет та решимость, с которой городские люди применяют к сельскому хозяйству принципы промышленности. Не найти более показательного примера, иллюстрирующего эту тенденцию, чем пример доктора Сикко Л. Мансхольта, который, будучи вице-председателем Европейского экономического сообщества, начал осуществление «плана Мансхольта в европейском сельском хозяйстве». По его убеждению, фермеры — это «группа, которая до сих пор не восприняла стремительных изменений в обществе». Большинство из них должны оставить фермерство и превратиться в городских работников промышленности, потому что «заводские рабочие, те, кто занят на стройках, и те, кто выполняет административную работу, уже сейчас имеют пятидневную рабочую неделю и две недели отпуска в год. Скоро у них, возможно, будет четырехдневная рабочая неделя и четыре недели отпуска в год. А что же фермер? Он приговорен к семидневной рабочей неделе — ведь корову, за которой нужно ухаживать только пять дней в неделю, еще не изобрели — а отпусков у него нет вообще»[52].

Соответственно, план Мансхольта состоит в том, чтобы как можно быстрее достичь, во-первых, объединения множества малых семейных ферм в крупные сельскохозяйственные единицы, управляемые по заводскому типу, и, во-вторых, максимального сокращения доли населения, занятой в сельском хозяйстве. Людям необходимо оказать поддержку, «которая откроет перед фермерами как старшего, так и младшего поколений возможности уйти из сельского хозяйства»[53].

Как правило, обсуждая план Мансхольта, о сельском хозяйстве говорят как об одной из европейских «отраслей промышленности». Встает вопрос, действительно ли сельское хозяйство — отрасль промышленности, или же оно представляет собой нечто принципиально иное. Поскольку это вопрос метафизический, или, говоря иначе, метаэкономический, нет ничего удивительного в том, что экономисты его не поднимают.

Итак, основополагающий «принцип» сельского хозяйства состоит в том, что оно имеет дело с жизнью, то есть с живыми существами. Его продукты — результаты живых процессов, а его средства производства — живая почва. Кубический сантиметр живой почвы содержит миллиарды живых организмов, для исчерпывающего изучения которых потребовались бы способности, далеко превосходящие человеческие. В то же время основополагающий «принцип» современной промышленности состоит в том, что она имеет дело с технологиями, созданными человеком, сырьем для которых служат рукотворные неживые материалы. Идеал промышленности — устранение живых существ. Рукотворные материалы потому предпочтительны природным, что их можно изготовлять по шаблону, осуществляя идеально точный контроль качества. Рукотворные машины работают надежнее и предсказуемее, чем живые существа, такие как, например, люди. Идеал промышленности — устранить фактор живого, включая человеческий фактор, и отдать производственный процесс во власть машин. Альфред Норт Уайтхед определил жизнь как «выпад, направленный в адрес монотонного механизма вселенной». И мы могли бы определить современную промышленность как «выпад против непредсказуемости, непунктуальности, типичной непокорности и строптивости живой природы и в том числе человека».

Другими словами, не может быть сомнений в том, что основополагающие «принципы» сельского хозяйства и промышленности не просто несовместимы, но противоположны друг другу. Реальная жизнь полна трений, тут и там создаваемых несовместимостью в равной степени нужных противоположностей. Так же, как жизнь была бы бессмысленна, если бы не было смерти, и сельское хозяйство было бы бессмысленно, если бы не было промышленности. Но это не отменяет той истины, что сельское хозяйство первично, а промышленность вторична, а означает, что человеческая жизнь может продолжаться в отсутствие промышленности, но не в отсутствие сельского хозяйства. Однако человеческая жизнь на уровне цивилизации требует соблюдения баланса этих двух принципов. Но этот баланс неминуемо нарушается, когда люди не в состоянии осознать принципиального различия между сельским хозяйством и промышленностью (различие такое же огромное, как различие между жизнью и смертью) и пытаются обращаться с сельским хозяйством как с еще одной отраслью промышленности.

Разумеется, этот довод не нов. Группа экспертов с мировым именем лаконично сформулировала его в работе «Будущее европейского сельского хозяйства»:

Разные части света в зависимости от их климата, качества почвы и цен на рабочую силу имеют очень разные преимущества при производстве того или иного товара. Все страны выиграли бы от такого разделения труда, которое позволило бы каждой стране сосредоточиться на тех сельскохозяйственных операциях, которые в ее условиях наиболее производительны. Результатом стали бы как более высокий доход сельскохозяйственного сектора, так и более низкие издержки экономики в целом, в особенности промышленности. Нельзя найти фундаментального оправдания для сельскохозяйственного протекционизма[54].

Будь это действительно так, оставалось бы совершенно непостижимым, почему сельскохозяйственный протекционизм был на протяжении всей истории скорее правилом, чем исключением. Почему в большинстве стран чаще всего не горят желанием получить столь соблазнительную награду за выполнение таких простых предписаний? Именно потому, что «сельскохозяйственные операции» затрагивают нечто большее, чем получение доходов и снижение издержек: они затрагивают взаимоотношения человека и природы как таковые, образ жизни общества в целом, здоровье, счастье и гармонию человека в той же мере, в какой и красоту его среды обитания. Поскольку всему этому в рассуждениях экспертов нет места, нет в них места и человеку — даже если эксперты и пытаются найти там для него место, так сказать, post factum, уверяя, что сообщество ответственно за «социальные последствия» принятой им политики. План Мансхольта, по мнению экспертов,

представляет собой смелую инициативу. Он основан на принятии фундаментального принципа: доходы от сельскохозяйственной деятельности только в том случае удастся сохранить на прежнем уровне, если сокращение численности населения, занятого в сельском хозяйстве, будет ускорено, и если фермы быстро достигнут экономически жизнеспособного размера... Сельское хозяйство, по крайней мере, в Европе, принципиальным образом ориентировано на пищевое производство... Хорошо известно, что по мере роста реального дохода спрос на пищу растет относительно медленно. Это ведет к тому, что совокупные доходы, получаемые в сельском хозяйстве, растут относительно медленно по сравнению с доходами в промышленности; поддержание равных темпов роста среднедушевого дохода возможно только в случае соответствующих темпов снижения числа занятых в сельском хозяйстве... Вывод, похоже, неизбежен: в условиях, характерных для иных развитых стран, для удовлетворения потребностей сообщества хватило бы и трети нынешних фермеров[55].

Если мы, подобно самим экспертам, займем метафизическую позицию грубейшего материализма, для которого денежные издержки и денежные доходы — окончательные критерии и детерминанты человеческих действий, а живой мир имеет значение лишь в качестве карьеры для разработки, то возразить что-то на эти утверждения будет трудно.

Но существует и более широкий взгляд: земля — бесценный актив, а задача человека и вопрос его счастья — «возделывать и хранить» ее. Можно сказать, что, распоряжаясь землей, человек должен преследовать три цели: здоровье, красоту и постоянство. Достижение четвертой цели (и единственной, которую признают эксперты) — производительности — будет в этом случае практически побочным эффектом. Для грубого материалиста сельское хозяйство «принципиальным образом ориентировано на пищевое производство». Но в глазах сторонника более широкого взгляда, перед сельским хозяйством стоят по меньшей мере три задачи:

• поддерживать связь человека с живой природой, чрезвычайно уязвимой частью которой он был, есть и будет оставаться;

• очеловечивать и облагораживать людскую среду обитания в целом; и

• создавать продукты питания и прочие материалы, необходимые для достойной жизни.

Я не верю, что цивилизация, которая признает только третью задачу и решает ее с такой беспощадностью и насилием, не просто отрицает две другие задачи, но систематически противится их решению, имеет хоть какие-то шансы на длительное выживание. Сегодня мы гордимся тем, что доля людей, вовлеченных в сельское хозяйство, упала до очень низкого уровня и продолжает падать. Великобритания производит примерно 60% пищи, потребляемой ее жителями, тогда как только 3% ее работающего населения трудится на фермах. В Соединенных Штатах конца Первой мировой войны в сельском хозяйстве все еще было занято 27% всех рабочих (в конце Второй мировой — 14%). Оценки на 1971 год показывают цифру всего лишь 4,4%. Это снижение доли рабочих, вовлеченных в сельское хозяйство, обычно неразрывно связано с массовым оттоком населения из сельской местности и разрастанием городов. Но в то же время, как указывает Льюис Хербер,

психологическая, экономическая и биологическая стороны жизни в метрополиях находятся в кризисе. Миллионы ;. людей выражают свое осознание этого кризиса, голосуя, так сказать, «ногами»: они собирают пожитки и уезжают прочь. Те из них, кому не удается порвать все связи с метрополиями, по крайней мере, пытаются это сделать. Их попытка — показательный социальный симптом[56].

Обитатель огромных современных городов, как утверждает г-н Хербер, находится в более изолированных условиях, чем его предки, жившие в сельской местности: «Городской человек современных метрополий достиг фактически беспрецедентного для человеческой истории уровня анонимности, социальной атомизации и духовной изоляции»[57].

Что же ему остается? Он старается перебраться в пригород и превращается в человека, постоянно совершающего длинные поездки на работу в город и обратно. Поскольку деревенская культура потерпела кризис, деревенские люди спасаются бегством, покидая землю, а поскольку жизнь в метрополиях также терпит кризис, городские люди бегут из городов. «Никто — согласно доктору Мансхольту — не может позволить себе роскошь действовать экономически нецелесообразно»[58], и в результате жизнь становится невыносимой для всех, кроме очень богатых.

Я согласен с г-ном Хербером в том, что «примирение человека с природой теперь не просто желательно — оно стало необходимостью». Ни туризм, ни осмотры достопримечательностей и прочие занятия досуга не помогут в деле этого примирения: оно возможно только при условии привнесения в структуру сельского хозяйства изменений, противоположных тем, которые предложил доктор Мансхольт и которые поддержали цитированные мною выше эксперты. Вместо поиска способов ускорить отток людей из сельского хозяйства, мы должны заняться развитием программ, которые помогут восстановить деревенскую культуру, сделать работу на земле (будь то с полным рабочим днем или на полставки) выгодной для большего количества людей, подчинить нашу деятельность на земле троякому идеалу здоровья, красоты и постоянства.

Текущая социальная структура сельского хозяйства, возникшая в результате масштабной механизации и значительной химизации (и обычно оправдываемая этими нововведениями), делает сохранение связи человека с живой природой невозможной. Вообще говоря, она поддерживает все самые опасные тенденции современности — насилие, отчуждение, разрушение окружающей среды. Здоровье, красота и постоянство едва ли вообще считаются заслуживающими обсуждения — и это еще один пример того пренебрежения человеческими ценностями (что означает пренебрежение и самим человеком), к которому неизбежно приводит идолопоклонничество экономизма.

Если «красота — это сияние истины», то сельское хозяйство не сможет выполнить свою вторую задачу, а именно очеловечить и облагородить людскую среду обитания в целом, пока полностью и беззаветно не присягнет на верность истинам, которые раскрывают перед нами природные живые процессы. Одна из них — это закон возврата, другая — разнообразие (которое противоречит всякого рода монокультурной специализации), еще одна — децентрализация: то или иное применение можно найти даже для не самых лучших ресурсов, которые в любом случае было бы нерационально перевозить на большие расстояния. Но ход вещей и советы экспертов направлены в противоположную сторону — в сторону индустриализации и деперсонализации сельского хозяйства, специализации, концентрации и любого расточения природных ресурсов, если только это обещает сэкономить труд.

В результате сельскохозяйственная деятельность человека отнюдь не очеловечивает и не облагораживает его среду обитания в целом, а напротив, последняя подгоняется под навевающие уныние стандарты и уродуется до безобразия.

Все это делается потому, что человек-производитель не может позволить себе «роскошь поступать экономически нецелесообразно», и поэтому не может заниматься производством самых необходимых «предметов роскоши», таких как красота, здоровье и постоянство, которых человек-потребитель страждет больше всего. Это стоило бы слишком много. И вот, чем богаче мы становимся, тем меньше мы можем «себе позволить». Вышеупомянутые эксперты подсчитали, что «бремя» субсидий сельскому хозяйству составляет для Сообщества Шести[59] «около 3% валового национального продукта» — величина, по их словам, «далекая от такой, которой можно пренебречь». Учитывая, что темп роста валового национального продукта превышает 3%, можно было бы подумать, что вынести такое «бремя» нетрудно; но эксперты отмечают, что «национальные ресурсы предназначены, прежде всего, для индивидуального потребления, инвестирования и общественных услуг... Используя столь большую долю ресурсов для помощи гибнущим предприятиям, будь то сельскохозяйственным или промышленным, сообщество отказывает себе в возможности осуществить необходимые усовершенствования»[60] в этих прочих областях.

Яснее и не скажешь. Если сельское хозяйство не окупается, то оно — всего лишь «гибнущее предприятие». С чего бы ему помогать? Никаких «необходимых усовершенствований» в отношении земли осуществить нельзя, а можно — только в отношении фермерского дохода: сократив количество фермеров. Такова философия городского человека, отчужденного от живой природы и выдвигающего собственную шкалу приоритетов, доказывая экономически, что мы не можем «позволить себе» никакую другую. На самом деле любое сообщество может позволить себе заботиться о своей земле и поддерживать ее здоровье и красоту на протяжении вечности. Это не представляет технических сложностей и не требует каких-то отсутствующих у нас знаний. Когда речь идет о выборе приоритетов, нет нужды консультироваться у экспертов-экономистов. Мы слишком много знаем об экологии, чтобы иметь оправдание за все злоупотребления, допускаемые нами при распоряжении землей и животными, при хранении и производстве продуктов питания и, наконец, за чрезмерную урбанизацию. Мы допускаем эти злоупотребления не из-за бедности (не потому что мы не можем позволить себе прекратить их), а из-за того, что как общество мы лишены прочного фундамента веры в какие-либо метаэкономические ценности. А когда нет такой веры, ее место занимает экономическое исчисление. Это совершенно неизбежно. Разве могло быть иначе? Природа, сказал кто-то, не терпит пустоты; и когда имеющееся «духовное пространство» не наполнено теми или иными высокими мотивами, оно обязательно будет заполнено чем-нибудь более низким — мелочным, недалеким и расчетливым отношением к жизни, рационализацией которого и становится экономическое исчисление.

У меня нет никаких сомнений в том, что бессердечное отношение к земле и населяющим ее животным — симптом и результат множества других наших качеств. Тех самых, которые вызывают в нас фанатичное стремление к быстрым переменам, благоговение перед техническими, организационными, химическими, биологическими и прочими новшествами, подталкивающими нас пустить их в ход задолго до того, как мы хотя бы приблизительно поймем их долгосрочные последствия. Простой вопрос о том, как мы относимся к земле, к самому драгоценному после человека нашему ресурсу, обращен к нашему образу жизни в целом; и понадобится коренным образом изменить нашу философию, если не сказать — религию, прежде, чем по-настоящему изменится наша политика в отношении земли. Вопрос не в том, что мы можем себе позволить, а в том, на что мы решаем тратить наши деньги. Если бы мы вновь благородно признали метаэкономические ценности, нашим ландшафтам вернулись бы здоровье и красота, а наши люди вновь обрели бы достоинство человека, который знает, что он выше животного, но никогда не забывает, что noblesse oblige.

VIII. Ресурсы для промышленности

Самое поразительное в современной промышленности — это то, как много она требует и как мало дает. Похоже, неэффективность современной промышленности превосходит обычное человеческое воображение и в результате остается незамеченной.

Несомненно, самая промышленно развитая страна сегодня — Соединенные Штаты Америки. Ее население насчитывает 207 миллионов человек, то есть 5,6% всего человечества. В ней проживают в среднем около 57 человек на квадратную милю (тогда как по миру в целом — более 70), и она целиком расположена в северной зоне умеренного климата, что позволяет называть ее одной из обширнейших редконаселенных областей мира. Было подсчитано, что если поместить все мировое население в границы Соединенных Штатов, плотность населения в этом случае будет всего лишь примерно такой же, как нынешняя плотность населения в Англии. Такое сравнение могут назвать «нечестным». Однако даже если взять Соединенное Королевство в целом, плотность его населения более чем в 10 раз выше, чем в Соединенных Штатах (а это означает, что более половины сегодняшнего населения мира могло бы разместиться в Соединенных Штатах прежде, чем плотности населения этой страны и нынешнего Соединенного Королевства сравнялись бы). А ведь во многих других индустриализованных странах плотность населения еще выше. Если взять Европу в целом (без учета СССР), то плотность ее населения — 242,7 человека на квадратную милю, или в 4,25 раза выше, чем в Соединенных Штатах. Таким образом, никак нельзя сказать, что Соединенные Штаты находятся в относительно невыгодном положении из-за слишком большого количества людей и слишком маленького пространства.

Точно так же нельзя сказать, что территория Соединенных Штатов обделена природными ресурсами. Наоборот, за всю человеческую историю не было открыто другой большой территории с такими же прекрасными и богатыми ресурсами. Это остается правдой и сегодня, несмотря на то, что за прошедшее время значительная часть этих ресурсов была разработана и уничтожена.

И тем не менее промышленная система Соединенных Штатов не в состоянии существовать за счет одних только внутренних ресурсов: чтобы обеспечивать себя нужным количеством сырья, ей пришлось опутать своими щупальцами весь земной шар. Ведь живущие в Соединенных Штатах 5,6% мирового населения для своей жизни нуждаются примерно в 40% мировых полезных ископаемых. Прогнозы на 10, 20 или 30 лет вперед всякий раз предсказывают одно и то же — дальнейший рост зависимости экономики Соединенных Штатов от поставок сырья и топлива извне. Например, по подсчетам Национального нефтяного совета к 1985 году Соединенные Штаты будут вынуждены импортировать 57% всей потребляемой ими нефти. Это означает, что нефтяной импорт США намного (на 800 миллионов тонн) превысит текущий совокупный нефтяной импорт Японии и Западной Европы из стран Африки и Ближнего Востока.

Промышленную систему, использующую 40% мировых полезных ископаемых для обеспечения менее 6% мирового населения, можно было бы назвать эффективной только в том случае, если бы она достигла поразительных успехов в делах человеческого счастья, благосостояния, культуры, мира и гармонии. Нет нужды подробно останавливаться на том факте, что американская система этого не делает. И нет ни малейших шансов, что она сделала бы это, если только достигла бы более высоких темпов роста производства, которые были бы связаны, как и полагается, с еще более значительной потребностью в конечных мировых ресурсах. Профессор Уолтер Хеллер, бывший председатель Совета экономических консультантов при президенте США, выразил мнение, которое, несомненно, разделяется большинством современных экономистов:

Нам нужен рост, чтобы претворить в жизнь чаяния нашей нации. У экономики с высоким ростом и с полной занятостью больше возможностей высвободить общественные и частные ресурсы для борьбы с шумовым загрязнением, с загрязнением земли, воздуха и воды, чем у экономики с низким ростом.

«Не могу, — говорит он, — представить себе успешную экономику без роста». Но если невозможно представить, чтобы экономика Соединенных Штатов была успешной без дальнейшего быстрого роста, и если ее рост зависит от способности забирать все больше ресурсов у остального мира, что же делать с теми 94,4% человечества, которые так далеко «позади» Америки?

Если для борьбы с загрязнением, которое, вроде бы, само по себе возникает из-за высокого роста, необходима экономика с высоким ростом, то можно ли надеяться однажды вырваться из этого удивительного круга? Так или иначе нужно ответить на вопрос о том, имеются ли на Земле адекватные ресурсы для дальнейшего развития промышленной системы, которая так много потребляет и так мало дает? Сегодня мы слышим голоса все большего количества людей, отвечающих отрицательно. Возможно, наибольшего внимания заслуживает мнение исследовательской группы Массачусетского технологического института (МТИ), опубликовавшей «Пределы роста», доклад по проекту Римского клуба «Сложное положение человечества». Доклад содержит, помимо прочего, любопытную таблицу известных мировых запасов. Она показывает, на сколько лет хватит известных мировых запасов при сохранении текущих мировых темпов потребления; на сколько лет известных мировых запасов хватит, если потребление продолжит расти экспоненциально; и на сколько лет запасов хватило бы в условиях растущего потребления, если бы эти запасы в 5 раз превосходили те, что известны сегодня. Все эти показатели приведены для 19 невозобновляемых природных ресурсов, жизненно необходимых для индустриальных обществ. Особенно интересна последняя колонка, в которой показана «Доля США от общемирового потребления ресурсов, в %»:

Алюминий	42	Молибден	40	Ртуть	24
Вольфрам	22	Нефть	33	Свинец	25
Железо	28	Никель	38	Серебро	26
Золото	26	Олово	24	Уголь	44
Кобальт	32	Платиновые		Хром	19
Марганец	14	металлы	31	Цинк	26
Медь	33	Природный газ	63

Только два или три из этих полезных ископаемых США производят в количествах, достаточных, чтобы покрыть собственное потребление. Подсчитав (при тех или иных предпосылках), когда будут исчерпаны запасы каждого из этих полезных ископаемых, авторы осторожно делают следующее заключение:

Учитывая нынешние темпы потребления ресурсов и их прогнозируемое ускорение, можно заключить, что подавляющее большинство невозобновляемых ресурсов, важных в настоящее время, через 100 лет будут чрезвычайно дорогостоящими.

Они уверены, что уже через короткое время современная промышленность, «крайне зависимая от системы международных соглашений с добывающими странами о поставке сырья», может столкнуться с кризисами неслыханных масштабов.

К сложному экономическому вопросу о судьбе различных отраслей промышленности, когда ресурсы один за другим станут непомерно дорогими, добавляется способный принимать непредсказуемые формы политический вопрос об отношениях между странами-производителями и странами-потребителями, когда географические территории, где сосредоточены оставшиеся ресурсы, станут более ограниченными. Недавняя национализация южноамериканских шахт и увенчавшиеся успехом ближневосточные инициативы по поднятию цен на нефть показывают, что политический вопрос может встать задолго до ультимативного экономического.

Множество скрупулезных гипотетических расчетов — важная, но едва ли неотъемлемая часть работы, проделанной группой из МТИ. В конце концов выводы, сделанные группой, следуют из принятых ею предпосылок, а достаточно совсем небольшой проницательности, чтобы понять, что бесконечный рост материального потребления в конечном мире невозможен. Не нужно в больших количествах изучать полезные ископаемые, тренды, контуры обратной связи, динамику систем и т.п., чтобы прийти к выводу, что времени осталось мало. Возможно, и был смысл в том, чтобы для получения результатов, к которым любой неглупый человек мог бы прийти, сделав пару расчетов на клочке бумаги, использовать компьютер — ведь современный мир верит в компьютеры и факты, презирая простоту. Но пытаться изгонять демонов руками Вельзевула, принца демонов, — опасная и обычно самоубийственная игра.

Ведь большинство ресурсов, которым группа из МТИ уделила столь пристальное внимание, к сути дела не относится. Возможность того, что они станут редкими и дорогостоящими, не представляет для современной промышленной системы большой угрозы. Кто знает, сколько их все еще залегает в земной коре, сколько удастся извлечь с применением все более изобретательных методов прежде, чем настанет пора говорить о глобальном истощении, сколько можно получить из океанских вод и сколько — путем переработки отходов производства. Действительно, нужда — мать изобретений, и вряд ли изобретательность промышленности и ее блестящей сторонницы — современной науки — будет побеждена так легко.

Скорее, для развития своих главных догадок, команде из МТИ стоило бы сосредоточиться на анализе того ресурса, доступность которого — условие доступа ко всем остальным и который нельзя использовать повторно. Речь идет об энергии.

В ряде предыдущих глав я уже упоминал об энергетической проблеме. Ее невозможно избежать. Ее важность невозможно переоценить — это центральная из всех проблем. Можно сказать, что энергия для механического мира — то же самое, что сознание для мира людей. Если исчезнет энергия, исчезнет всё.

До тех пор пока достаточное количество первичной энергии доступно по приемлемым ценам, трудности получения любых других первичных ресурсов можно преодолеть или обойти стороной. В то же время нехватка первичной энергии означала бы, что спрос на большинство прочих первичных продуктов сократился бы настолько, что вопрос об их нехватке, скорее всего, просто не возник бы.

Хотя эти основополагающие факты совершенно очевидны, они все еще не вполне осознаны. По-прежнему сохраняется (и поддерживается чрезмерной ориентацией современной экономики на количественные методы) тенденция рассматривать энергоснабжение как лишь одну из бесчисленных проблем. Именно таким был подход команды из МТИ. Ориентация на количественные методы до такой степени лишает нас качественного понимания, что мы перестаем осознавать даже качественный смысл «порядков величины». Это, кстати говоря, и есть одна из главных причин всеобщей неспособности смотреть на вещи реалистично при обсуждении перспектив энергоснабжения в современных индустриальных обществах. Например, люди говорят, что «уголь на исходе и будет заменен нефтью». Когда им указывают, что это будет означать быстрое истощение всех доказанных и прогнозируемых (то есть таких, которые еще предстоит открыть) запасов нефти, они вежливо парируют, что «мы стремительно приближаемся к ядерной эре», а значит, нет нужды беспокоиться о чем бы то ни было и меньше всего — о сохранении ископаемых топливных ресурсов. Национальные и интернациональные агентства, комитеты, научные группы и тому подобные организации проводят бесчисленные исследования, цель которых — с помощью великого множества изощренных вычислений показать, что спрос на западноевропейский уголь падает и будет продолжать падать так быстро, что главная проблема в том, как, не теряя времени, избавиться от углекопов. Вместо того чтобы взглянуть на общую ситуацию, которая была и остается в высшей степени предсказуемой, авторы этих исследований неизменно смотрят на ее бесчисленные составляющие, ни одна из которых не предсказуема в отрыве от остальных, поскольку нельзя понять части, пока не понято целое.

В пример можно привести обстоятельное исследование, проведенное Европейским объединением угля и стали в 1960-1961 годах. В отчете по нему можно было найти точный количественный ответ фактически на любой вопрос о судьбе топлива и энергии в странах ЕЭС до 1975 года, какой только мог прийти в голову. Вскоре после публикации этого отчета мне случилось написать на него отзыв, несколько отрывков из которого, пожалуй, будет уместно процитировать:

Может показаться изумительным уже то, что кто-то способен предсказать изменение заработной платы и производительности шахтеров на 15 лет вперед в своей собственной стране. Но еще изумительнее видеть, как этот кто-то предсказывает цены и тарифы на грузоперевозки американского угля. Американский уголь определенного качества, говорят нам, будет стоить около 14,5 долларов за тонну в 1970-м (включая стоимость доставки в североморский порт) и «немного больше» — в 1975 году. «Около 14,5 долларов», говорится в отчете, следует читать, как «что-то в пределах от 13,75 до 15,25»: предельная погрешность составляет 1,5 доллара, или 5%. [На самом деле по новым договорам, заключенным в октябре 1970 года, CIF[61] тонны американского угля в европейских портах вырос до 24-25 долларов!]

В свою очередь, цены на нефтяное топливо составят порядка 17-19 долларов за тонну, тогда как прогнозы в отношении природного газа и ядерной энергии разнятся. По мнению авторов, обладая этими (а также многими другими) «фактами», не составляет труда подсчитать, какое количество угля, добываемого в странах ЕЭС, будет конкурентоспособно в 1970 году. Ответ — «около 1 125 миллионов тонн, то есть немногим более половины от нынешних объемов добычи».

Сегодня стало модным считать, что иметь хоть какие, то цифры относительно будущего лучше, чем не иметь никаких. Нынешний метод получения цифр о неизвестном состоит в том, чтобы сделать догадку о тех или иных обстоятельствах — это называется «предпосылкой» — и с помощью изощренных вычислений вывести из нее прогноз. Такой прогноз преподносится затем как результат научного доказательства, как нечто, стоящее гораздо выше простого гадания. Эта практика губительна: все, к чему она может привести, — это колоссальнейшие ошибки планирования, ведь она предлагает фальшивый ответ там, где на самом деле требуется находчивое суждение. В рассматриваемом исследовании принимается огромное множество произвольных предпосылок, которые затем, так сказать, вводятся в счетную машину для получения «научного» результата. Было бы дешевле и, по правде говоря, честнее попросту предположить конечный результат[62].

И действительно, «губительная практика» привела-таки к максимизации ошибок планирования. Производственные мощности западноевропейской угольной промышленности были фактически урезаны до половины своего прежнего объема — не только в ЕЭС, но и в Британии. За период между 1960-м и 1970-м годом зависимость ЕЭС от импортного топлива выросла с 30 до более 60%, а Соединенного Королевства — с 25 до 44%. Несмотря на то что были все возможности предсказать общую ситуацию, которая сложится в 1970-е годы и позднее, западноевропейские правительства, поддержанные подавляющим большинством экономистов, целенаправленно уничтожили почти половину угольной промышленности своих стран — как если бы уголь был не более чем одним из бесчисленных рыночных товаров, которые следует производить, пока это приносит прибыль, и списать в утиль, как только прибыль исчезнет. В ответ на вопрос, чем же заменить внутреннее углеснабжение в долгосрочной перспективе, раздавались уверения, что «в обозримом будущем» будет налажено снабжение другими видами топлива по низким ценам — уверения, не основанные ни на чем, кроме принятия желаемого за действительное.

Дело не в том, что было недостаточно информации, и не в том, что политики упускали из виду какие-то важные факты. Вовсе нет, знание текущей ситуации было совершенно адекватным, а оценки будущих трендов — совершенно здравыми и реалистичными. Но политики были неспособны сделать из того, что им было известно, правильные выводы. Аргументы тех, кто указывал на высокую вероятность серьезной нехватки энергии в ближайшем будущем, не принимались во внимание, не опровергались с помощью контраргументов, а просто игнорировались или высмеивались. Не требовалось большой проницательности, чтобы осознать, что, каким бы там ни было далекое будущее ядерной энергетики, на протяжении остатка столетия судьбу мировой промышленности будет определять нефть. Что можно было сказать о перспективах нефти 10 лет (или около того) назад? Приведу цитату из лекции, прочитанной в апреле 1961 года.

На попытки рассуждать о наличии сырой нефти в долгосрочной перспективе бросил тень тот факт, что 30-50 лет назад кто-то предсказал, что нефть совсем скоро должна иссякнуть, но, смотрите-ка, не иссякла. Удивительно, сколь многие люди воображают, будто, указав на чьи-то давние ошибки в предсказаниях, они каким-то образом доказывают, что нефть не иссякнет никогда, как бы стремительно не росла ее ежегодная добыча. Когда речь заходит о будущем энергоснабжении, равно как и об атомной энергии, многие умудряются занимать позицию бескрайнего оптимизма, совершенно невосприимчивого к доводам рассудка.

Я предпочитаю основываться на информации, исходящей от самих нефтяников. Они не говорят, что нефть иссякнет в скором времени. Наоборот, они утверждают, что большая часть нефти к сегодняшнему дню еще не обнаружена, и что во всем мире запасы нефти, издержки освоения которых не слишком велики, вполне могут , составлять что-то порядка 200 миллиардов тонн, то есть примерно в 200 раз больше текущей ежегодной мировой добычи. Мы знаем, что так называемые доказанные запасы нефти составляют в настоящее время около 40 миллиардов тонн. Разумеется, мы не станем впадать в элементарное заблуждение и думать, будто это вся нефть, какая только есть. Наоборот, мы с радостью готовы поверить, что в ближайшие несколько десятилетий будут открыты почти невообразимые дополнительные 160 миллиардов тонн нефтяных запасов. Почему почти невообразимые? Потому что, например, недавнее впечатляющее открытие крупных нефтяных залежей в Сахаре (которое заставило многих поверить, будто будущие перспективы нефтедобычи коренным образом изменились) едва ли хоть как-то повлияло бы на эту цифру. По сегодняшним оценкам экспертов, нефтяные месторождения Сахары могут в конечном счете принести до миллиарда тонн нефти. Впечатляющая цифра, если сравнить с ежегодным нефтяным потреблением, скажем, Франции, но совсем незначительная, если смотреть на нее как на долю от тех 160 миллиардов тонн, которые, как предполагается, будут открыты в обозримом будущем. Вот почему я сказал «почти невообразимые»: потому, что и вправду трудно вообразить 160 открытий, подобных открытию сахарской нефти. И тем не менее давайте предположим, что они могут (и будут) иметь место.

Таким образом, дело выглядит так, будто доказанных запасов нефти должно хватить на 40 лет, а всех запасов — на 200 лет, если, конечно, сохранится текущий уровень ее потребления. Но, к сожалению, уровень потребления не стоит на месте, а уже много лет растет на 6-7% в год[63]. Действительно, если бы этот рост остановился прямо сейчас, то о замене угля нефтью не могло быть и речи, и, похоже, все совершенно уверены в том, что потребление нефти — в мировом масштабе — будет расти прежними темпами. Индустриализация продолжает завоевывать мир, и основное топливо в ее локомотиве — это нефть. Неужели кто-то полагает, что этот процесс внезапно прекратится? Если нет, то, может быть, стоит потратить немного времени и посчитать, чисто арифметически, как долго он сможет продолжаться.

То, что я предлагаю, — не прогноз, а попросту пробный расчет или, как сказали бы инженеры, анализ выполнимости. Рост на 7% в год означает удвоение в течение десяти лет. Таким образом, в 1970 году мировое потребление нефти может составить 2 миллиарда тонн в год. [На самом деле, оно достигло 2,3 миллиарда тонн.] За десятилетие было бы добыто приблизительно 15 миллиардов тонн. Чтобы величина доказанных запасов сохранилась на уровне 40 миллиардов тонн, за это время нужно было бы доказать около 15 миллиардов тонн новых запасов нефти. Поскольку ежегодная добыча к этому времени удвоилась бы, общая величина доказанных запасов превзошла бы ее не в 40 раз, как сейчас, а только в 20. Нет ничего абсурдного или невозможного в подобном развитии событий. Но 10 лет — это очень короткий срок, когда речь идет о проблемах топливного снабжения. Поэтому давайте посмотрим еще на десятилетие вперед, в 1980 год. Если бы потребление нефти продолжило расти приблизительно на 7% ежегодно, то в 1980 году оно выросло бы примерно до 4 миллиардов тонн в год[64]. Общая добыча за второе десятилетие составила бы приблизительно 30 миллиардов тонн. Если бы мы хотели поддерживать объем доказанных запасов на уровне, дающем двадцатилетнюю «фору» (а немногие захотели бы делать большие вложения, не видя возможности получать отдачу от них в течение хотя бы 20 лет), то недостаточно было бы просто восполнить добычу 30 миллиардов тонн нефти. Нужно было бы к 1980 году иметь доказанные запасы нефти 80 миллиардов тонн (20 раз по 4 миллиарда). Таким образом, за второе десятилетие нужно было бы открыть не менее 70 миллиардов тонн новых запасов. Полагаю, уже эта цифра выглядит довольно-таки фантастической. Вдобавок, к этому времени мы уже израсходовали бы около 45 миллиардов из нашего изначального общего запаса в 200 миллиардов тонн. Оставшиеся 155 миллиардов тонн позволили бы поддерживать потребление нефти на уровне 1980 года в течение менее 40 лет. Не нужно дальнейших арифметических выкладок, чтобы понять, что после 1980 года продолжение быстрого роста стало бы фактически невозможным.

Итак, результаты нашего «анализа выполнимости» таковы: если оценки общих запасов нефти, опубликованные ведущими геологами-нефтяниками, хоть как-то соответствуют действительности, то нет сомнений, что в течение ближайших десяти лет нефтяная промышленность сможет поддерживать нынешний уровень роста; ее способность расти теми же темпами 20 лет вызывает серьезные сомнения; и почти наверняка она не сможет продолжать быстрый рост после 1980 года. В этот год или в один из ближайших мировое потребление топлива было бы выше, чем когда-либо прежде, и доказанные запасы нефти в абсолютном значении также достигли бы рекордных значений. Никто не говорит, что мировые нефтяные ресурсы подошли бы к концу, но к концу подошел бы рост нефтедобычи. Любопытно, что это уже произошло в США с природным газом. Его добыча достигла исторического пика, но соотношение текущей добычи и оставшихся запасов таково, что ее дальнейший рост может оказаться невозможным[65].

Что касается Британии — высоко индустриализованной страны с высоким уровнем потребления нефти, но без внутренних источников снабжения — нефтяной кризис настанет в ней, не когда вся мировая нефть иссякнет, но когда мировое нефтяное снабжение перестанет расти. Если это произойдет примерно через 20 лет (как это было в наших пробных расчетах), когда индустриализация завоюет весь земной шар и в слаборазвитых странах проснется вкус к высокому уровню жизни, хотя и будет сохраняться тяжелейшая бедность, то что же еще станет результатом всего этого, как не напряженная, даже ожесточенная, борьба за нефтяное снабжение, борьба, в которой любая страна с большими потребностями и незначительными внутренними источниками снабжения окажется в очень слабом положении.

Если хотите, можете преобразовать пробный расчет, изменив базовые предпосылки пусть даже на 50%: вы увидите, что результаты не станут существенно иными. Если вам по душе крайний оптимизм, можете считать вполне вероятным, что точка максимального роста будет достигнута не к 1980 году, а несколькими годами позже. Какое это имеет значение? Мы или наши дети будем всего на несколько лет старше.

Все это означает, что National Coal Board, этому попечителю национальных угольных запасов, выпала важнейшая задача и величайшая ответственность — обеспечить щедрое предложение угля, когда грянет всемирная борьба за нефть. Но это будет невозможно, если компания допустит, чтобы угольная промышленность или существенная ее часть была ликвидирована из-за того, что нефть в силу всевозможных временных причин стала дешевой и доступной в изобилии...

В каком положении окажется уголь, скажем, в 1980 году? Все указывает на то, что спрос на уголь в этой стране будет выше, чем сейчас. Нефти все еще будет очень много, но необязательно достаточно для удовлетворения всех потребностей. Возможно, будет идти всемирная борьба за нефть, отражением которой, вероятно, станет чрезвычайный рост ее цен. Все мы должны надеяться, что National Coal Board сумеет в целости и сохранности провести свою промышленность сквозь предстоящие тяжелые годы и сохранит, насколько это возможно, способность добывать около 200 миллионов тонн угля в год. Даже если временами может казаться, что меньше угля и больше импортной нефти будет дешевле или удобнее для определенных лиц или для экономики в целом, национальную топливную политику должна определять долгосрочная перспектива. И эту долгосрочную перспективу нужно оценивать в свете таких всемирных тенденций, как индустриализация и рост населения. Показатели говорят, что к 1980 году у нас мировое население будет, по меньшей мере, на треть больше нынешнего, уровень промышленного производства — в два с половиной раза выше, чем сегодня, а использование топлива вырастет более чем вдвое. Чтобы позволить двукратное увеличение совокупного потребления топлива, будет необходимо увеличить добычу нефти вчетверо; удвоить получение гидроэлектроэнергии; сохранить добычу природного газа хотя бы на нынешнем уровне; добиться существенного вклада со стороны ядерной энергетики (хотя он все равно будет скромным) и добывать угля приблизительно на 20% больше, чем сейчас: Разумеется, за следующие 20 лет произойдет много событий, которые мы не можем предвидеть сегодня. Какие-то из них могут привести к увеличению потребности в угле, а какие-то — к снижению. Нельзя основывать принятие решений на непредвиденном или на том, чего предвидеть нельзя. Если наше сегодняшнее решение будет основано на том, что можно предвидеть сегодня, то это будет решение сохранить угольную промышленность, а не ликвидировать ее.. ,[66]

Эти и многие другие предостережения, звучавшие на протяжении 1960-х годов, не только не были приняты во внимание, но и становились предметом насмешек и презрения — вплоть до наступления всеобщей топливной паники 1970 года. Каждое новое открытие нефти или природного газа, будь то в Сахаре, Нидерландах, Северном море или на Аляске, провозглашалось значительнейшим событием, «фундаментально меняющим все будущие перспективы», — как будто приведенный выше анализ не предполагал, что открытия огромных количеств нефти будут происходить каждый год.

Главное критическое замечание, которое сегодня можно высказать по поводу пробных расчетов 1961 года, состоит в том, все цифры немного занижены. События развивались даже быстрее, чем я ожидал 10 или 20 лет назад.

Даже сегодня прорицатели, не зная устали, вещают об отсутствии проблем. На протяжении 1960-х годов основная масса успокоительных заверений раздавалась из уст представителей нефтяных компаний, хотя цифры полностью опровергали их слова. И, когда половина производственных мощностей и намного больше половины промышленных запасов угля Западной Европы уничтожены, они сменили пластинку. Теперь нам говорили, что ОПЕК (Организация стран — экспортеров нефти) навсегда останется пустым сочетанием букв, потому что арабы никогда не смогут договориться друг с другом, не говоря о том, чтобы договориться с не-арабами; сегодня очевидно, что ОПЕК — крупнейшая картельная монополия, какую когда-либо видел свет. Нам говорили, что страны-экспортеры нефти так же сильно зависят от стран-импортеров, как и последние от первых; сегодня очевидно, что это не более, чем принятие желаемого за действительное, потому что нужда потребителей нефти столь велика, а их спрос столь неэластичен, что страны-экспортеры, действуя в унисон, могут увеличивать свою выручку таким нехитрым способом, как сокращение выпуска. Все еще находятся люди, говорящие, что если бы цены на нефть выросли слишком сильно (что бы это ни значило), то нефть потеряла бы покупателей, но совершенно очевидно, что для нефти нет готового заменителя, который мог бы занять ее место в существенных масштабах. Поэтому нефть, по большому счету, не может потерять покупателей.

Тем временем в нефтяных странах начинают осознавать — чтобы обеспечить население новыми источниками средств к существованию, одних только денег недостаточно. Чтобы создать такие источники, в дополнение к деньгам нужды огромные усилия и долгое время. Нефть — это «расходуемое имущество», и чем быстрее мы позволим ему израсходоваться, тем меньше останется у нас времени для создания нового фундамента экономического существования. Вывод очевиден: настоящий долгосрочный интерес как стран-экспортеров нефти, так и стран-импортеров состоит в том, чтобы продлить «срок жизни» нефти, насколько это возможно. Первым нужно время, чтобы сформировать альтернативные источники средств к существованию, а последним нужно время, чтобы приспособить свои зависимые от нефти экономики к ситуации, когда нефть будет дефицитной и очень дорогой, ситуации, которую абсолютно точно успеет застать большинство живущих сегодня. И для тех стран, и для других величайшую угрозу представляет продолжение быстрого роста добычи и потребления нефти по всему миру. Катастрофических тенденций на нефтяном фронте можно было бы избежать лишь в том случае, если было бы осознано фундаментальное созвучие долгосрочных интересов стран обеих групп и предприняты согласованные усилия по стабилизации и постепенному сокращению объемов ежегодно потребляемой нефти.

Что касается импортирующих стран, очевидно, что самый серьезный оборот проблема принимает для Западной Европы и Японии. Этим двум областям угрожает опасность оказаться в роли «отказополучателей» нефтяных импортов. Не нужно скрупулезных компьютерных исследований, чтобы установить этот безрадостный факт. До совсем недавнего времени Западная Европа жила в мире уютной иллюзии, что «мы вступаем в век бесконечной, дешевой энергии», а известные ученые, как и многие другие люди, выражали твердое убеждение в том, что в будущем «энергии на рынке будет с избытком». В Белой книге британского правительства по топливной политике, выпущенной в 1967 году, утверждалось, что

открытие природного газа в Северном море — важнейшее событие в истории развития британского энергоснабжения. По значимости оно идет сразу за становлением ядерной энергетики в качестве потенциального главного источника энергии. В будущие годы эти два со бытия приведут к фундаментальным изменениям характера спроса и предложения на рынке энергии.

Достаточно лишь сказать, что сегодня, по прошествии пяти лет, Британия зависима от импортной нефти больше, чем когда-либо. В отчете, представленном государственному секретарю по вопросам охраны окружающей среды в феврале 1972 года, глава, посвященная энергии, начинается словами:

Присылаемые нам данные вызывают глубокую озабоченность будущим энергетических ресурсов как в этой стране, так и в мире в целом. Оценки того, сколько времени пройдет, прежде чем ископаемые топлива будут исчерпаны, разнятся, но становится все яснее, что срок их жизни ограничен, и должны быть найдены удовлетворительные альтернативы. Зарождающиеся высокие потребности развивающихся стран, рост населения, темпы, которыми люди истощают источники энергии, не особо, видимо, задумываясь о последствиях, убежденность, что в будущем ресурсы будут доступны лишь ценой все возрастающих экономических издержек, опасности, которыми грозит ядерная энергетика — все эти факторы способствуют растущему беспокойству.

Жаль, что «растущее беспокойство» не дало о себе знать в 1960-е годы, на протяжении которых почти половина британской угольной промышленности была заброшена как «экономически нецелесообразная». Заброшенная однажды, она фактически стала потерянной навсегда — и вызывает изумление, что, несмотря на «растущее беспокойство», представители влиятельных кругов продолжают настаивать на закрытии шахт из «экономических» соображений.

IX. Ядерная энергия — спасение или проклятие?[67]

Главной причиной причиной всеобщего спокойствия — ныне все менее заметного — по поводу будущего энергоснабжения, несомненно, было возникновение ядерной энергии, случившееся, как все думали, как раз вовремя. Люди мало заботились о том, чтобы понять, что представляла собой эта новая энергия. Она была в новинку, она была изумительна, она была прогрессом и, по обещаниям, она должна была стать дешевой. Раз уж рано или поздно понадобится новый источник энергии, почему бы не обзавестись им прямо сейчас?

Высказывание, приведенное ниже, было сделано шесть лет назад. В то время оно выглядело крайне неортодоксальным.

Религия экономики заставляет людей поклоняться быстрым переменам, не обращая внимания на тот элементарный трюизм, что изменение, которое не является бесспорным улучшением — сомнительная благодать. Бремя доказательства переложили на плечи тех, кто придерживается «экологической точки зрения»: пока они не предоставят свидетельства явного вреда человеку, изменения будут продолжаться. В противоположность этому здравый смысл говорит, что бремя доказательства должно лежать на плечах того, кто хочет ввести изменение: он должен показать, что оно не может иметь вредных последствий. Но это ведь заняло бы слишком много времени, а значит, было бы экономически нецелесообразно! На самом деле экология должна быть обязательным предметом изучения для всех экономистов, как профессионалов, так и любителей, и возможно, это позволило бы восстановить хотя бы толику равновесия. Ведь с точки зрения экологии «природной среде, сложившейся на протяжении миллионов лет, следует отдавать должное. Нельзя, просто «потыкав» наугад, усовершенствовать нечто, столь сложное как планета, населенная более чем полутора миллионами видов растений и животных, живущих вместе в состоянии более или менее сбалансированного равновесия, вновь и вновь используя все те же молекулы воздуха и почвы. Всякие изменения в сложном механизме предполагают некоторый риск и должны предприниматься только после тщательного изучения всех имеющихся фактов. Прежде чем изменения станут внедряться повсеместно, они должны быть опробованы в малых масштабах. Когда информация недостаточна, изменения должны придерживаться образца природных процессов, в пользу которых бесспорно свидетельствует то, что они поддерживают жизнь уже на протяжении очень долгого времени[68].

Эти рассуждения шестилетней давности принимали далее следующий ход. Несомненно, что из всех изменений, привнесенных человеком в царство природы, масштабное ядерное деление — самое существенное и опасное. В результате ионизирующее излучение стало самым серьезным фактором загрязнения окружающей среды и величайшей угрозой выживанию человека на Земле. Внимание дилетантов, что не удивительно, было все это время приковано к атомной бомбе, однако есть хотя бы шанс, что она никогда больше не будет использована. Значительно опаснее для человечества может оказаться так называемое мирное использование атомной энергии. Вообще говоря, нет более яркого примера диктатуры экономики. Решения о том, строить ли привычные энергостанции, использующие уголь или нефть, или ядерные станции, принимаются исходя из экономических соображений и, возможно, немного — представлений о «социальных последствиях», которые может вызвать урезание угольной промышленности. Тот факт, что ядерное деление представляет собой невероятную, ни с чем не сравнимую и уникальную опасность для человеческой жизни, не учитывается ни в каких вычислениях и никогда не упоминается. Нигде в мире страховые агенты (люди, для которых оценивать угрозу — профессия) не желают страховать в пользу третьего лица ядерные станции, в результате чего понадобилось специальное законодательство, по которому государство берет значительную ответственность на себя[69]. При этом угроза остается угрозой независимо от наличия или отсутствия страховки, но правительства и граждане до такой степени порабощены религией экономики, что, похоже, единственный вопрос, который их заботит — «выгодно ли это?»

И не было никакой нехватки в предупреждениях со стороны авторитетных лиц. Воздействия альфа-, бетта- и гамма-лучей на живую материю отлично изучены: радиационные частицы вонзаются в организм, словно пули, а наносимый ими урон зависит, главным образом, от дозировки и от того, какие клетки они поражают[70]. Еще в 1927 году американский биолог Г.Дж. Мёллер опубликовал свое знаменитое исследование генетических мутаций, вызываемых бомбардировками рентгеновских лучей[71], а с начала 1930-х годов о генетической опасности излучения знают уже не только генетики[72]. Совершенно ясно, что мы столкнулись с опасностью невиданного доселе «измерения», которая может угрожать не только тем, кто попадет под непосредственное воздействие радиации, но их потомству.

К новому «измерению» принадлежит и тот факт, что хотя в настоящий момент человек умеет создавать радиоактивные элементы (и делает это), получив их, он ничего не может сделать для снижения их радиоактивности. Как только радиации дан старт, нет ни химических реакций, ни физических воздействий, которые могли бы уменьшить ее интенсивность: только время справляется с этой задачей. Период полураспада углерода-14 составляет 5900 лет, то есть требуется почти 6000 лет, чтобы его первоначальная радиоактивность сократилась вдвое. Период полураспада стронция-90 — 28 лет. Но каким бы ни был период полураспада, некоторые виды излучения сохраняются почти бесконечно, и с этим ничего нельзя поделать — только попытаться спрятать радиоактивное в безопасном месте.

Но что будет безопасным местом, скажем, для огромных количеств радиоактивных отходов, создаваемых ядерными реакторами? На всей Земле не найти такого места. Одно время считали, что эти отходы можно сбрасывать в глубочайшие точки океанов, так как полагали, что на такой глубине не может существовать никакой жизни[73]. Но с тех пор советские глубоководные исследования опровергли это предположение. Там, где имеется жизнь, радиоактивные вещества проникают в биологический круговорот. Планктон, водоросли и многие морские животные способны накапливать эти вещества, увеличивая их концентрацию в тысячу, а в некоторых случаях даже в миллион раз. По мере того как одни организмы поедают другие, радиоактивные материалы карабкаются вверх по лестнице жизни и находят дорогу назад к человеку[74].

До сих пор не было достигнуто никакого международного соглашения о захоронении отходов. Конференция Международного агентства по атомной энергии, прошедшая в ноябре 1959 года в Монако, завершилась разногласиями, главным образом, ввиду резких возражений, выдвинутых большинством стран против практикуемого Британией и США захоронения отходов в океанах[75]. Отходы «высокого уровня активности» продолжают сбрасываться в море, тогда как массы так называемых отходов «среднего» и «низкого» уровней спускаются в реки или прямо в землю. Как лаконично сказано в отчете Комиссии по атомной энергии, жидкие отходы «медленно просачиваются в грунтовые воды, полностью или частично [sic!] оставляя свою радиоактивную составляющую в почве — чисто физически либо в виде химических соединений»[76].

Разумеется, самыми массивными отходами будут вышедшие из употребления ядерные реакторы. Широко обсуждается тривиальный экономический вопрос о том, хватит ли их на 20-25 или 30 лет. Никто не обсуждает ту жизненно важную проблему, что их нельзя ни демонтировать, ни переместить, но придется оставить, возможно, на века, быть может, на тысячелетия, там, где они находятся сейчас: там они будут стоять и дальше, активно угрожая всякой жизни, молчаливо испуская радиацию в почву, воду и воздух. Никто еще не задумался о расположении этих дьявольских мельниц и об их количестве, которое будет неумолимо расти. Ни землетрясений, ни войн, ни гражданских волнений, ни массовых беспорядков, вроде тех, что захлестнули американские города, само собой разумеется, не произойдет. Вышедшие из употребления электростанции будут стоять, словно уродливые памятники нескромной вере человека, что отныне его не ждет ничего, кроме веков безмятежности, а еще — что будущее ничего не значит в сравнении с малейшим экономическим выигрышем в настоящем.

Тем временем ряд специально уполномоченных органов занимается определением «предельно допустимых концентраций» (ПДК) и «предельно допустимых уровней» (ПДУ) для различных радиоактивных элементов. ПДК выражает количество данного радиоактивного вещества, накопление которого в человеческом теле можно допустить. Но известно, что любое накопление радиации причиняет биологический ущерб. «Поскольку мы не знаем, можно ли полностью оправиться после этих воздействий, — сообщают исследователи Военно-морской радиологической лаборатории США, — нам приходится чисто произвольно решать, с каким количеством радиации мы готовы мириться. То есть то или иное значение "допустимого" или "приемлемого" — это результат не научного исследования, а административного решения»[77]. Едва ли можно удивляться, когда люди выдающегося ума и честности, такие как Альберт Швейцер, отказываются невозмутимо согласиться с подобными административными решениями: «Кто дал им на это право? Кто вообще вправе давать такое разрешение?»[78] История этих решений, мягко говоря, вызывает тревогу. Около 12 лет назад Британский научный совет по медицине анонсировал, что

предельный допустимый уровень содержания стронция-90 в человеческом скелете, признанный Международной комиссией по радиационной защите, составляет 1000 микро-микрокюри на грамм кальция (что равняется 1000 стронциевых единиц). Но это предельный допустимый уровень для взрослых работников особых специальностей; но он неприемлем для населения в целом и для детей с их повышенной чувствительностью к радиации[79].

Немногим позже ПДК стронция-90 для обычного населения был снижен на 90%, а потом еще на треть, составив, таким образом, 67 стронциевых единиц. Тем временем ПДК для рабочих ядерных станций был увеличен до 2000 стронциевых единиц[80].

Однако нужно остерегаться заблудиться в зарослях разногласий, выросших в этой области. Основное значение нужно придать тому факту, что, хотя к настоящему времени ядерная энергия используется лишь в статистически незначительных объемах, «мирное использование атомной энергии» уже привело к возникновению серьезных угроз, нависших не только над людьми, живущими сегодня, но и над будущими поколениями. Настоящий триумф ядерной энергии еще впереди, и его масштаб будет таков, что не каждый способен такое вообразить. Если он действительно настанет, то начнется непрерывный транспортный поток радиоактивных веществ с «высокорадиоактивных» химических заводов на ядерные станции и обратно; со станций — на заводы по переработке отходов, а оттуда — в точки их захоронения. Любая серьезная авария, во время производства или транспортировки,  будет грозить крупнейшей катастрофой, а уровень радиации по всему миру будет из поколения в поколение неумолимо расти. Если только все живущие ныне генетики не впадают в общее заблуждение, то столь же неумолимо, хотя, несомненно, с некоторым запаздыванием, будет расти число вредных мутаций. К.З. Морган, сотрудник лаборатории Оук-Ридж, подчеркивает, что ущерб может быть почти неуловимым и состоять в постепенном снижении разнообразных функций организма, таких как подвижность, фертильность и работа органов чувств. «Если малая доза оказывает хоть какой-то эффект на любой из стадий жизненного цикла, то постоянное облучение на таком уровне может наносить больший ущерб, чем единовременное получение крупной дозы... В конечном счете генетические повреждения и изменение уровня мутаций могут иметь место даже тогда, когда непосредственно наблюдаемое влияние на жизнеспособность подвергаемых радиации особей отсутствует»[81].

Ведущие генетики предупредили нас, что следует сделать все возможное для избежания любого роста уровня мутаций[82]. Ведущие медики потребовали, чтобы будущее ядерной энергетики зависело в первую очередь от результатов исследований в области радиационной биологии, которые еще очень далеки от завершения[83]. Ведущие физики дали понять, что для решения проблемы будущего энергоснабжения (проблемы, которая отнюдь не стоит остро сегодня) следует опробовать «меры, куда менее героические, чем создание... ядерных реакторов»[84]. И в то же время ведущие специалисты по стратегическим и политическим проблемам предупредили нас, что нельзя будет надеяться предотвратить рост числа атомных бомб, если продолжится наращивание плутониевых мощностей, «столь эффектную отмашку для которого дал в своей речи от 8 декабря 1953 года, озаглавленной "Атом для мира", президент Эйзенхауэр»[85].

Но все эти веские мнения не играют роли в дебатах о том, следует ли нам немедленно перейти к реализации крупной «второй ядерной программы» или еще какое-то время полагаться на привычные топлива, которые, каковы бы ни были доводы за или против них, не ставят нас перед лицом совершенно новых и, по общему признанию, непросчитываемых рисков — ни одно из них даже не упоминается. Спор, исход которого может иметь жизненно важные последствия для будущего людского рода, вертится исключительно вокруг проблемы извлечения непосредственной выгоды — как если бы два старьевщика пытались договориться об оптовой скидке.