МАЛОЕ ПРЕКРАСНО Экономика, в которой люди имеют значение

В конце концов, что такое задымление воздуха в сравнении с загрязнением воды, воздуха и почвы ионизирующим излучением? Я ни в коем случае не пытаюсь приуменьшить зло, причиняемое обычным загрязнением воды и воздуха. Но мы должны осознать, что радиационное загрязнение — явление иного «измерения», зло несравненно большее, чем любое, которое человечество видело до сих пор. Можно даже спросить: какой смысл требовать чистоты воздуха, если этот воздух заполнен радиоактивными частицами? И даже если бы можно было оградить от этого воздух, какой в этом смысл, если отравлены почва и вода?

Даже экономист вполне мог бы задаться вопросом: какой смысл в экономическом прогрессе, в так называемом высоком уровне  жизни, когда Земля, единственная Земля, которая у нас есть, заражается веществами, которые могут вызвать пороки развития у наших детей и внуков? Неужели трагедия с талидомидом ничему нас не научила?[86] Можем ли мы решать вопросы столь фундаментального характера, полагаясь на успокоительные заверения или увещевания официальных лиц, что «в отсутствие доказательства, что [та или иная инновация] причиняет какой-либо вред, было бы верхом безответственности поднимать публичную тревогу»?[87] Можем ли мы решать их, попросту основываясь на подсчетах краткосрочной прибыли? Леонард Битон писал:

Можно было бы ожидать, что те, кто боится распространения ядерного оружия, будут делать все возможное, чтобы воспрепятствовать этим тенденциям; что Соединенные Штаты, Советский Союз и Британия потратят большие деньги на доказательство того, что, например, обычные топлива недооценены как источник энергии... В действительности же... последовали инициативы, которые следует считать одной из самых необъяснимых политических причуд в истории. Разве что социальный психолог мог бы надеяться объяснить, почему обладатели самого страшного оружия в истории стали содействовать распространению промышленной отрасли, необходимой для его создания... К счастью... ядерные реакторы все еще достаточно малочисленны[88].

На самом деле своего рода объяснение дал выдающийся американский ядерный физик Э.М. Вайнберг: «Стремление людей доброй воли извлечь из положительных аспектов ядерной энергии как можно больше, — говорит он, — вполне понятно в свете того, сколь удручающи ее отрицательные аспекты». Но, кроме того, предупреждает он, «когда ученые-атомщики с таким оптимизмом пишут о своем влиянии на положение дел в мире, у них есть на то серьезные причины личного характера. Каждый из нас должен оправдать в собственных глазах свою преданность работе над орудием ядерного уничтожения (даже мы, работающие над реакторами, испытываем лишь немногим меньшее чувство вины, чем наши коллеги, имеющие дело с оружием)»[89].

Казалось бы, инстинкт самосохранения должен был сделать нас невосприимчивыми к краснобайству ученых, спровоцированному чувством вины, или к бездоказательным обещаниям финансовых преимуществ. «Сейчас еще не поздно пересмотреть наши старые решения и принять новые, — сказал недавно один американский обозреватель. — На данный момент, по меньшей мере, выбор есть»[90]. Когда число радиоактивных объектов значительно вырастет, выбора больше не будет: мы не сможем решать, сохранить угрозу или нет.

Очевидно, что определенные научные и технические прорывы последних 30 лет вызвали и продолжают вызывать угрозы совершенно недопустимого характера. На Четвертой национальной конференции по вопросам рака, прошедшей в сентябре 1960 года в Америке, Лестер Бреслоу из Калифорнийского департамента здравоохранения доложил, что на западных рыбных фермах десятки тысяч особей форели неожиданно заболели раком печени. Он говорил о том, что

технические изменения, воздействующие на человеческую окружающую среду, вводятся столь быстро и неконтролируемо, что человеку просто чудом удается избегать эпидемий рака, вроде той, что поразила в этом году форель[91].

Конечно, тот, кто говорит о таких вещах, может навлечь на себя обвинения в том, что он против науки, техники и прогресса. Поэтому позвольте мне в заключение сказать несколько слов о будущих научных исследованиях. Человек способен прожить без науки и техники не дольше, чем он способен прожить один на один с природой. Но что нуждается в тщательнейшем обдумывании, так это направление научных исследований. Мы не можем целиком оставить эту задачу ученым. Как говорил сам Эйнштейн[92], «почти все ученые полностью зависимы экономически», а «число ученых, обладающих чувством социальной ответственности, столь мало», что эти немногие не в состоянии задавать направление исследований. Приведенное изречение, без сомнения, применимо ко всем специалистам, а решение проблемы, следовательно, выпадает на долю интеллектуалов-любителей, людей вроде тех, из которых состоит Национальное общество чистого воздуха и прочие подобные общества, занятые сохранением окружающей среды. Они должны работать над общественным мнением, чтобы зависимые от него политики сбросили рабские оковы экономизма и уделили внимание действительно важным вещам. А что действительно важно, так это, как я уже говорил, направление исследований: они должны быть направлены к ненасилию, к гармоничному сотрудничеству с природой, а не к войне с ней, к не создающим шума, не энергозатратным, элегантным и экономичным решениям (таким, к которым обычно прибегает природа), а не к шумным, энергозатратным, жестоким, расточительным и топорным решениям нашей сегодняшней науки.

Продолжение научного прогресса в направлении все большего насилия, которое достигло кульминации в ядерном делении и теперь встает на путь ядерного синтеза — это кошмарная тенденция, грозящая уничтожением человека. Но такое направление вовсе не предопределено волей рока. Есть и другая возможность, животворящая и угодная жизни: сознательно исследовать и культивировать все относительно ненасильственные, гармоничные, органические методы сотрудничества с той огромной, чудесной, непостижимой системой Богом данной природы, частью которой мы являемся и которую мы, уж конечно, не создали сами.

Это утверждение, ставшее частью моей лекции, прочитанной в октябре 1967 года перед Национальным обществом чистого воздуха, было встречено чуткими аплодисментами, но впоследствии подверглось яростным нападкам со стороны представителей власти как «в высшей степени безответственное». Сообщают что, самое смешное замечание было сделано Ричардом Маршем, который на тот момент занимал пост министра энергетики Великобритании. Он счел необходимым сделать автору «выговор». Лекция, по его словам, была одним из наиболее странных и наименее полезных вкладов в текущую дискуссию о себестоимости ядерного и угольного топлива[93].

Но времена меняются. В отчете, представленном в феврале 1972 года государственному секретарю по вопросам охраны окружающей среды официально назначенной рабочей группой, изданном Офисом публичной информации Великобритании под заглавием «Загрязнение: досадная неприятность или кара свыше?», говорится о загрязнении:

Основные беспокойства связаны с будущим, причем, в международном контексте. Экономическое процветание мира, похоже, прочно привязано к ядерной энергии. В данный момент ядерная энергия дает лишь 1% от всего электричества, .вырабатываемого в мире. Если дела пойдут согласно нынешним планам, то к 2000 году эта цифра значительно превзойдет 30%, а каждый день в мире будет открываться что-то около двух новых 500-мегаваттных реакторов — то есть каждый величиной с тот, что находится в Тросфиниде, Сноудония[94].

О радиоактивных отходах ядерных реакторов:

Причиной самых больших беспокойств по поводу будущего становится проблема хранения отходов, долгое время сохраняющих радиоактивность... Радиоактивность, в отличие от других загрязнителей, нельзя уничтожить... Поэтому нет альтернатив вечному хранению...

В Соединенном Королевстве стронций-90 в настоящее время хранят в жидком состоянии в больших баках из нержавеющей стали в Виндскейле, Камберленд. Их приходится непрерывно охлаждать с помощью воды, потому что иначе тепло от излучения поднимет температуру выше точки кипения. Нам придется охлаждать эти баки . еще много лет, даже если мы больше не будем строить ядерных реакторов. Но, учитывая ожидаемый в будущем значительный рост использования стронция-90, проблема может оказаться куда сложнее. Более того, ожидаемый переход на быстрые реакторы-бридеры еще больше усугубит ситуацию, поскольку такие реакторы производят большое количество радиоактивных веществ с очень долгими периодами полураспада.

В результате мы сознательно и намеренно накапливаем токсичные вещества, надеясь, что в дальнейшем у нас появится возможность избавиться от них. Мы поручаем будущим поколениям решение проблемы, подхода к которой не знаем сами.

Наконец, в отчете звучит ясное предостережение:

Очевидная опасность состоит в том, что человек может положить все яйца в ядерную корзину, прежде чем откроет, что решения не существует. В этом случае, средствами политики нас начали бы заставлять игнорировать угрозу, исходящую от радиации, и продолжать использовать уже построенные ядерные реакторы. Единственным благоразумным решением было бы замедлить осуществление ядерной программы до тех пор, пока мы не решим проблему захоронения отходов... Многие ответственные люди пошли бы еще дальше. Они считают, что нельзя строить новые ядерные реакторы, пока мы не знаем, как контролировать их отходы.

Но как же тогда удовлетворить неуклонно растущий спрос на энергию?

Поскольку планируемый спрос на электричество нельзя удовлетворить, не прибегая к ядерной энергии, человечество, полагают они, должно создать общества, в которых электричество и прочие формы энергии расходуются не столь расточительно. Более того, необходимость таких перемен представляется им неотложной.

Никаким процветанием нельзя оправдать накопление больших количеств высокотоксичных веществ, для которых никто не знает «безопасного места». Эти вещества будут создавать неисчислимые угрозы для всего сотворенного мира на протяжении исторических или даже геологических периодов. Делая так, мы совершаем преступление против самой жизни, преступление, неизмеримо более страшное, чем любое, когда-либо совершенное человеком. Идея, будто цивилизация может существовать за счет такого преступления — это этическое, духовное и метафизическое извращение. Придерживаться ее — вести экономические дела так, как будто люди действительно ничего не значат.

X. Техника с человеческим лицом[95]

Современный мир был сформирован своей метафизикой, которая сформировала его образование, а последнее, в свою очередь, породило его науку и технику. Таким образом, не оглядываясь на метафизику и образование, можно сказать, что современный мир был сформирован техникой. Его бросает из одного кризиса в другой, всюду слышны предсказания катастрофы и, действительно, видны признаки расстройства.

Если то, что было сформировано техникой и продолжает формироваться ею, выглядит больным, то, возможно, не лишено мудрости предложение взглянуть на саму технику. Если мы чувствуем, что техника становится все бесчеловечнее, то не помешает задуматься над тем, можно ли заменить ее чем-то лучшим — техникой с человеческим лицом.

Как ни странно, техника, хотя и является произведением человека, развивается, как правило, согласно своим собственным законам и принципам, которые очень сильно отличаются от законов и принципов человеческой природы или живой природы в целом. Природа, скажем так, всегда знает, где и когда остановиться. Естественное прекращение роста — еще более великая тайна, чем естественный рост. В природе все в меру — будь то размер, скорость или насилие. В итоге система природы, частью которой является человек, имеет свойство уравновешиваться, упорядочиваться и очищаться самостоятельно. С техникой дела обстоят иначе, или, вернее сказать, иначе обстоят дела с человеком, над которым господствуют техника и специализация. Техника не знает самоограничивающего принципа, например, когда дело касается размера, скорости или насилия. Поэтому ей отказано в добродетелях самоуравновешиваемости, самоупорядочиваемости и самоочищаемости. Помещенная в тонкую систему природы, техника — а особенно супертехника современного мира — подобна инородному телу, и сегодня мы видим многочисленные признаки отторжения.

Внезапно, пусть и не совсем неожиданно, современный мир, сформированный техникой, оказывается ввергнутым в три кризиса одновременно. Во-первых, человеческая природа восстает против бесчеловечных технических, организационных и политических моделей, которые становятся для нее удушающими и изнуряющими. Во-вторых, живая окружающая среда, поддерживающая жизнь человека, стонет и корчится от боли, видны признаки ее частичного расстройства. В-третьих, любому, кто досконально знает предмет, очевидно, что набеги на мировые запасы невозобновляемых ресурсов, в частности ископаемых топлив, столь опустошительны, что уже в обозримом будущем маячат серьезные неприятности и фактическое истощение.

Каждый из этих трех кризисов может оказаться гибельным. Не знаю, какой из них может с наибольшей вероятностью стать прямой причиной. Однако совершенно ясно, что образ жизни, основанный на материализме, то есть на постоянной, безграничной экспансии в конечную окружающую среду, не может продолжаться долго, и что ожидаемая продолжительность такой жизни тем ниже, чем успешнее она достигает своих экспансионистских целей.

Если мы спросим, куда нас привело бурное развитие мировой промышленности на протяжении последней четверти века, то ответ окажется несколько разочаровывающим. Похоже, проблемы всюду возникают быстрее, чем решения. К богатым странам это, по-видимому, относится в такой же степени, как и к бедным. Опыт последних 25 лет не дает никаких оснований считать, что современная техника, какой мы ее знаем, действительно в силах помочь нам уменьшить мировую бедность, не говоря уже о проблеме безработицы, которая во многих так называемых развивающихся странах уже достигает отметок порядка 30%, а также во многих богатых странах грозит принять эпидемический характер. В любом случае очевидные, хотя и иллюзорные, успехи последних 25 лет повторить уже не удастся: троякий кризис, о котором я говорил, позаботится об этом. Поэтому нам было бы полезнее задать вопрос о технике: что она делает и что она должна делать? Можем ли мы создать технику, которая действительно поможет нам решить наши проблемы — технику с человеческим лицом?

Казалось бы, первоначальная задача техники — облегчить бремя работы, которое человек вынужден нести, чтобы остаться в живых и развить свой потенциал. Нетрудно увидеть, что с этой задачей техника справляется: достаточно взглянуть, как работает любой отдельный элемент машинного оборудования — компьютер, например, за секунды может сделать то, на что у клерков или даже математиков ушло бы очень много времени (если они вообще на это способны). Сложнее убедить себя в истинности этого простого высказывания, глядя на общества в целом. Когда я впервые путешествовал по миру, то, посещая как богатые страны, так и бедные, я почувствовал искушение сформулировать первый закон экономики так: «Количество реального досуга, которым располагает общество, в целом обратно пропорционально количеству трудосберегающего машинного оборудования, которое оно использует». Быть может, неплохая идея — предложить профессорам экономики включать это высказывание в свои экзаменационные билеты и просить своих учеников о нем порассуждать. Как бы то ни было свидетельства его истинности действительно очень веские. Поехав из беззаботной Англии, скажем, в Германию или Соединенные Штаты, вы увидите, что жизнь людей там гораздо напряженнее, чем здесь. А переместившись в страну вроде Бирмы, которая находится почти в самом низу рейтинга индустриального прогресса, вы обнаружите, что живущие там люди располагают огромным количеством самого настоящего личного досуга. Разумеется, поскольку к их услугам трудосберегающего оборудования гораздо меньше, чем к нашим, они «делают» гораздо меньше — но это уже другой вопрос. Факт в том, что их жизнь куда менее обременительна, чем наша.

Поэтому вопрос о том, что же на самом деле нам дает техника, стоит того, чтобы им заняться. Она явно очень сильно сокращает некоторые виды работы, увеличивая при этом работу других. Работа, которую современная техника сокращает или даже исключает успешнее всего, — это требующая навыков, производительная работа человеческих рук, выполняемая в соприкосновении с реальными материалами того или иного рода. В развитом индустриальном обществе такая работа стала чрезвычайно редкой, и заработать с ее помощью на достойную жизнь фактически невозможно. Быть может, именно этот факт стал виной значительной части современных неврозов: ведь человеческому существу, которое Фома Аквинский определил как существо с мозгом и руками, ничто не доставляет такого наслаждения, как творческое, полезное, производительное использование и рук, и мозга. Сегодня, чтобы достичь этого простого наслаждения, этой величайшей роскоши, человеку нужно быть богатым, нужно быть в состоянии позволить себе необходимое пространство и хорошие орудия, ему нужна удача, чтобы найти хорошего учителя и свободное время для обучения и практики. Вообще говоря, ему нужно быть настолько богатым, чтобы не нуждаться в профессии: ведь на самом деле таких профессий, удовлетворяющих всем этим условиям, очень мало.

То, до какой степени современная техника присвоила работу, принадлежавшую человеческим рукам, можно проиллюстрировать на следующем примере. Зададимся вопросом: какая доля «совокупного общественного времени» (то есть времени, которое мы имеем все вместе, по 24 часа в сутки каждый) затрачивается на реальное производство. Так называемой доходной деятельностью занято немногим менее половины всего населения страны. Лишь около трети от этой половины составляют непосредственные производители: шахтеры, строители, работники сельского хозяйства и промышленности. Я говорю именно о непосредственных производителях, а не о тех, кто говорит другим, что им делать, составляет отчеты о прошлом, планирует будущее или распределяет произведенное другими людьми. Иными словами, непосредственным производством занято немногим менее шестой части совокупного населения. В среднем каждый такой человек содержит, помимо себя, еще пятерых, из которых двое заняты доходной деятельностью, не относящейся к производству, и еще трое не заняты доходной деятельностью. Далее, принимая во внимание праздники, болезни и прочие причины для отсутствия, человек с полным рабочим днем тратит на работу около пятой части всего своего времени. Следовательно, доля совокупного общественного времени, затрачиваемого на непосредственное производство (в том узком смысле, в каком я использую этот термин) составляет, грубо говоря, одну пятую от одной трети от половины, то есть 3,5%. Остальные 96,5% «совокупного общественного времени» тратятся на прочие вещи, включая сон, еду, просмотр телевизора, выполнение работы, не связанной напрямую с производством, или просто более или менее гуманное убийство времени.

Хотя эти небольшие вычисления не нужно воспринимать слишком буквально, пример вполне адекватно позволяет показать, что позволила нам сделать техника, а именно: сократить количество времени, непосредственно затрачиваемого на производство в самом элементарном смысле, до такой крошечной доли от совокупного общественного времени, что эта доля становится совсем незаметной, что она теряет всякий вес, не говоря уже о престиже. Взглянув на индустриальное общество под таким углом, трудно удивляться, что престижем пользуются те, кто помогает заполнить оставшиеся 96,5% совокупного общественного времени, в первую очередь работники сферы развлечений, а также и те, кто выполняет, закон Паркинсона[96]. По большому счету, студентов социологии можно было бы учить следующему: «Престиж, которым люди обладают в современном индустриальном обществе, изменяется обратно пропорционально степени их близости к непосредственному производству».

На то имеется следующая причина. Неизбежное следствие процесса сокращения времени, уходящего на производство, до 3,5% совокупного общественного времени состояло в том, что это время, перестало приносить человеку какое-либо нормальное удовольствие или удовлетворение. Фактически все реальное производство было превращено в бесчеловечную рутину, которая опустошает человека, а не обогащает. Кто-то сказал, что «мертвая материя покидает заводы улучшенной, тогда как люди претерпевают там унижение и деградацию».

Поэтому можно сказать, что современная техника лишила человека той работы, которой он наслаждается больше всего, работы творческой и полезной, работы руками и мозгами, и загрузила его работой отрывочного характера, большая часть которой ему вообще никакого наслаждения не приносит. Она приумножила количество людей, занятых работой, которая, если и способствует производству, то лишь косвенно, и значительная ее часть вообще не была бы нужна, будь техника чуть менее современной. Похоже, Карл Маркс в значительной мере предвидел это, когда писал: «они желают, чтобы производилось только "полезное", забывая, что производство слишком большого количества полезных вещей производит слишком много бесполезного населения»[97]. Особенно, добавим мы, когда процесс производства скучен и не приносит наслаждения. Все это подтверждает наше подозрение, что современная техника, характер ее развития в прошлом, настоящем и, предположительно, в будущем, все больше утрачивает человеческие черты, и что нам пошло бы на пользу произвести переучет и пересмотреть наши цели.

Производя переучет, мы можем сказать, что обладаем обширным запасом новых знаний, блестящими научными методиками для его дальнейшего расширения и колоссальным опытом его применения. Все эти знания в своем роде истинны. Эти истинные знания как таковые не принуждают нас ни к гигантизму, ни к сверхзвуковым скоростям и насилию в технике, ни к уничтожению работы, доставляющей человеку наслаждение. Способ, каким мы используем наши знания, — это лишь один из возможных способов их использовать, и сегодня становится все очевиднее, что способ этот лишен мудрости и разрушителен.

Как следует из приведенного выше примера, в нашем обществе время, напрямую посвященное производству, уже сокращено до примерно 3,3% от совокупного общественного времени, и все тенденции современного технического развития направлены на его дальнейшее асимптотическое сокращение до нуля. Представим, что мы поставили себе противоположную цель — увеличить его в 6 раз, так, чтобы примерно 20% совокупного общественного времени использовалось непосредственно для производства вещей с помощью рук, мозгов и, естественно, превосходных орудий. Невероятная мысль! Даже детям, даже старикам было бы позволено задействовать себя с пользой. Мы производили бы столько же, сколько сегодня, имея производительность в б раз ниже, чем сегодня. На каждое действие у нас было бы в 6 раз больше времени — достаточно, чтобы сделать его действительно хорошо, чтобы насладиться тем, чтобы получать по-настоящему качественный результат и даже для того, чтобы делать вещи прекрасными. Подумайте о терапевтической, об образовательной ценности настоящей работы. Никому больше не захотелось бы увеличивать количество школьных лет или снижать возраст выхода на пенсию, чтобы держать людей подальше от рынка труда. Каждый стал бы желанным помощником. Ныне редчайшая привилегия — возможность работать с пользой, творчески, собственными руками и мозгами, в удобное для себя время, своим темпом и располагая превосходными орудиями — стала бы доступной для всех. Означало ли бы это страшное увеличение продолжительности рабочего дня? Нет, люди, работающие таким образом, не знают разницы между работой и досугом. Когда они не спят, не едят или не решают немного побездельничать, они с охотой занимаются производительной деятельностью. Многие профессии, «кормящиеся» за счет накладных расходов, просто исчезли бы — предоставлю читателю самому назвать их. Уменьшилась бы потребность в бессмысленных развлечениях и прочих наркотиках, и, несомненно, значительно снизилось бы число заболеваний.

Можно было бы сказать, что это романтическая и утопичная картина. Вполне справедливо. Современное индустриальное общество лишено романтики и, уж точно, не утопично, ведь с ним-то мы и имеем дело в реальности. Но оно в очень большой беде и не подает надежд на выживание. Нам непременно придется иметь смелость мечтать, если мы хотим выжить сами и дать шанс на выживание нашим детям. Троякий кризис, о котором я говорил, никуда не денется, если мы будем просто продолжать в том же духе, что и раньше. Он будет усугубляться и закончится катастрофой, если мы не придем к новому образу жизни, совместимому с удовлетворением настоящих нужд человеческой природы, с сохранением здоровья живой природы вокруг нас и ресурсов, дарованных нам Землей.

Задача эта и вправду не из простых — не потому, что новый образ жизни, который отвечал бы этим важным требованиям и положениям, невозможно вообразить, а потому, что нынешнее потребительское общество подобно наркоману, для которого, сколь бы несчастным он себя не ощущал, крайне сложно слезть с иглы. С этой точки зрения (и несмотря на множество других умозаключений, которые можно привести), трудные дети Земли — это именно богатые общества, а не бедные.

Кажется чуть ли не милостью провидения, что мы, богатые страны, нашли в себе душевные силы хотя бы для того, чтобы обратить внимание на третий мир и попытаться уменьшить его бедность. Несмотря на разнородность мотивов и сохранение эксплуататорских практик, я считаю, что эта перемена во взглядах богачей, случившаяся совсем недавно, благородна. И она может спасти нас: ведь бедность бедных, в любом случае, лишает их возможности перенять нашу технику. Они, конечно, часто пытаются это сделать, а затем переживают страшные последствия этих попыток: массовую безработицу, массовую миграцию в большие города, упадок сельской местности и невыносимые социальные трения. На самом деле им нужно то же, что и нам, та самая вещь, о которой я веду речь, — техника иного рода, техника с человеческим лицом, которая, вместо того чтобы делать человеческие руки и мозги излишними, поможет им стать намного производительнее, чем когда-либо прежде.

Как сказал Ганди, чтобы помочь бедным нужно не массовое производство, а производство массами. Система массового производства, основанная на сложной, чрезвычайно капиталоемкой, требующей большого количества энергии и сберегающей человеческий труд технике, предполагает, что вы уже богаты, поскольку, чтобы создать и оборудовать одно-единственное рабочее место, нужны значительные капиталовложения. Система производства массами мобилизует бесценные ресурсы, которыми располагают человеческие существа, — их умные мозги и умелые руки — и снабжает их первоклассными орудиями. Техника, применяемая для массового производства, по своей сути насильственна, самоубийственна в силу своего подхода к невозобновляемым ресурсам и отупляюще воздействует на человека. Техника, с помощью которой производят массы, задействуя лучшее из современных знаний и накопленного опыта, способствует децентрализации, совместима с законами экологии, трепетно относится к редким ресурсам и предназначена служить человеческой личности, а не делать ее слугой машин. Я назвал ее промежуточной техникой, чтобы подчеркнуть, что она далеко превосходит примитивную технику прошлых веков, но в то же время намного проще, дешевле и доступнее, чем супертехника богатых. Ее можно также назвать техникой для самопомощи, или демократической техникой, или техникой народа. Это техника, доступ к которой может получить каждый, которая не закреплена за теми, кто уже богат и могущественен. Я рассмотрю ее подробнее в следующих главах.

Хотя мы и обладаем всеми нужными знаниями, нам, кроме того, требуется приложить систематические, творческие усилия, чтобы сделать использование такой техники реальностью, сделать так, чтобы она была на виду и имелась в наличии повсеместно. Мой опыт показывает, что вернуться к простоте и прямоте намного труднее, чем продвинуться в направлении еще большей сложности и изощренности. Увеличить сложность может любой третьесортный инженер или исследователь, но чтобы снова сделать вещи простыми, нужен талант к настоящим прозрениям. А эти прозрения не так-то легко наступают у людей, допустивших собственное отчуждение от настоящей, производительной работы и от самоуравновешивающейся природной системы, которая всегда безошибочно знает меру и границы. Любая деятельность, не знающая самоограничивающего принципа, идет от дьявола. В нашей работе с развивающимися странами мы вынуждены, по меньшей мере, осознавать ограничения, которые накладывает бедность, и эта работа может стать для нас всех полезной школой: подлинно пытаясь помочь другим, мы можем получить знания и опыт, которые пригодятся, чтобы помочь себе самим.

Полагаю, уже виден конфликт подходов, которые будут определять наше будущее. С одной стороны я вижу людей, считающих, что с нашим трояким кризисом можно справиться текущими методами, если применять их еще упорнее, — я называю их бегущими без оглядки. С другой стороны стоят люди, ищущие нового образа жизни, пытающиеся вернуться к некоторым основным истинам о человеке и его мире, — я называю их идущими домой. Давайте допустим, что бегущие без оглядки, подобно дьяволу, имеют в распоряжении все лучшие мелодии или, по крайней мере, самые известные и популярные. Вы не можете стоять на месте, потому что, говорят они, стоять на месте, значит идти ко дну; вы должны идти вперед; в современной технике нет ничего плохого, кроме того, что она еще не доведена до совершенства — давайте же сделаем ее совершенной. Доктора Сикко Мансхольта, одного из самых выдающихся руководителей Европейского экономического сообщества, можно цитировать как типичного представителя этой группы: «Больше, дальше, быстрее, богаче — таков девиз сегодняшнего общества». По его мнению, мы должны помочь людям приспособиться, «поскольку альтернативного пути нет». Это рассуждение типично для бегущих без оглядки, которые говорят почти в том же тоне, что Великий Инквизитор Достоевского: «Зачем же ты пришел нам мешать?» Они указывают на взрывной рост населения и на возможность всемирного голода. Естественно, мы не должны быть малодушными — надо смотреть только вперед. Если люди начнут протестовать и восставать, нам понадобится более многочисленная и хорошо оснащенная полиция. Если беды коснутся окружающей среды, нам понадобятся более строгие законы о загрязнении и скорейший экономический рост, чтобы оплачивать меры по предотвращению загрязнения. Если начнутся проблемы с природными ресурсами, мы перейдем на синтетические, если начнутся проблемы с ископаемыми топливами, мы перейдем с реакторов на медленных нейтронах к быстрым, к реакторам-бридерам и от деления ядра к ядерному синтезу. Нет неразрешимых проблем. Лозунги бегущих без оглядки каждый день врываются на первые полосы газет с одним и тем же посланием: «Прорыв совершил — кризис отложил!»

А что же другая сторона? Ее составляют люди, глубоко убежденные, что техническое развитие приняло плохой оборот, и что его направление необходимо изменить. Разумеется, термин «идущий домой» имеет религиозные коннотации. Ведь нужна большая смелость, чтобы сказать «нет» моде и соблазнам нашего века и задаться вопросом об исходных предпосылках цивилизации, которой, казалось бы, суждено завоевать весь мир; только глубинные убеждения могут дать требуемую силу. Если бы ее дал простой страх перед будущим, она, по-видимому, исчезла бы в решающий момент. У настоящего идущего домой не самые лучшие мелодии, зато у него самые страстные тексты, не уступающие госпелам. Для него нет более лаконичного изложения ситуации, в которой он оказался, в которой мы все оказались, чем притча о блудном сыне. Как ни странно, в Нагорной проповеди даны достаточно точные указания по поводу того, как прийти к мировоззрению, которое могло бы привести нас к Экономике Выживания:

• Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

• Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

• Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

• Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

• Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Может показаться, что, связывая эти заповеди блаженства с проблемами техники и экономики, мы делаем чересчур смелое заявление. Но не может ли быть такого, что мы именно потому и оказались в беде, что так долго не могли установить эту связь? Нетрудно разглядеть, что эти заповеди могут значить для нас сегодня:

• Мы бедные, а не полубоги.

• Нам есть о чем плакать, и мы вовсе не вступаем в золотой век. Наш подход должен быть основан на кротости, на духе ненасилия. Малое прекрасно.

• Мы должны заботиться о справедливости и правде.

• Все это, и только это, позволит нам стать миротворцами.

Представление о человеке, на котором основываются идущие домой, отлично от того, которое мотивирует бегущих без оглядки. Утверждение, что последние верят в «рост», а первые — нет, было бы слишком поверхностным. В известном смысле все верят в рост, и это правильно, ведь рост — неотъемлемая характеристика жизни. Однако все дело в том, чтобы дать идее роста качественное определение: ведь всегда найдется множество того, что должно расти, и множество того, что должно уменьшаться.

Столь же поверхностным было бы утверждение, что идущие домой не верят в прогресс, который тоже можно назвать неотъемлемой характеристикой всякой жизни. Все дело в том, чтобы определить, что же составляет прогресс. И идущие домой убеждены, что направление, в котором, пренебрегая всеми законами природной гармонии, двинулась и продолжает двигаться современная техника (в сторону непрекращающегося увеличения размеров и скоростей, в сторону ужесточения насилия), противоположно прогрессу. Отсюда призыв к тому, чтобы произвести переучет и найти новые ориентиры. Переучет показывает, что мы в данный момент занимаемся уничтожением фундамента собственного существования. Что касается смены ориентиров, она основана на том, чтобы вспомнить, в чем на самом деле состоит человеческая жизнь.

Так или иначе каждому придется занять одну из сторон в этом великом столкновении. «Оставить этот вопрос экспертам» означает занять сторону бегущих без оглядки. Сегодня основное содержание политики — это экономика, а основное содержание экономики — техника. Если политику нельзя оставить экспертам, то экономику и технику — тоже.

Основания для надежды дает тот факт, что простые люди часто способы смотреть на вещи более широко и «гуманистически», чем обычно это делают эксперты. Сила простых людей, которые сегодня ощущают себя совершенно бессильными, состоит не в том, чтобы открывать новые направления деятельности, а в том, чтобы отдавать свою поддержку и симпатии группам меньшинств, которые их уже открыли. Приведу два примера, уместных в связи с обсуждаемой темой. Один относится к сельскому хозяйству, которое по-прежнему остается самой грандиозной деятельностью человека на Земле, а другой — к промышленной технике.

Современное сельское хозяйство делает ставку на внесение в почву, в состав удобрений для растений и в корм для животных все больших количеств химических продуктов, длительное влияние которых на плодородие и здоровье почвы вызывает серьезнейшие опасения. Людям, разделяющим такие опасения, обычно возражают, что стоит выбор между «отравой и голодом». Во многих странах есть очень успешные фермеры, которые не прибегают к подобным химикатам — здоровье и плодородие их почвы не вызывает никаких сомнений. В течение последних 25 лет частная добровольная организация — британская Ассоциация почвы (Soil Association) — занимается изучением взаимосвязи жизни почвы, растений, животных и человека, предпринимает и поддерживает соответствующие исследования и старается информировать общественность обо всем новом в данной области. Ни упомянутые успешные фермеры, ни Ассоциация почвы не сумели заручиться официальной поддержкой или признанием. Обычно от них отмахиваются, называя «навозными чудаками», ведь они явно в стороне от основного течения современного технического прогресса. Их методы отмечены печатью ненасилия и смирения перед лицом бесконечно тонкой системы природной гармонии, что противоречит образу жизни современного мира. Но, возможно, если мы осознаем, что современный образ жизни создает для нас смертельную угрозу, то найдем в себе душевные силы поддержать этих первопроходцев и даже присоединиться к ним, а не игнорировать их и высмеивать.

В сфере промышленности действует Группа развития промежуточной техники[98]. Она занимается систематическими исследованиями того, как помочь людям достигнуть независимости и самодостаточности. Ее работа нацелена в первую очередь на техническую помощь странам третьего мира, но результаты этой работы привлекают все больше внимания и со стороны тех, кого беспокоит будущее богатых обществ. Ведь эти результаты показывают, что промежуточная техника, техника с человеческим лицом, действительно возможна, что она жизнеспособна и что она вновь включает в технический процесс человеческое существо с его умелыми руками и творческими мозгами. Она служит не массовому производству, а производству массами. Это, как и Ассоциация почвы, частная добровольная организация, существующая за счет общественного финансирования.

Я не сомневаюсь, что техническое развитие можно пустить в новом направлении — в направлении, которое приведет технику обратно к настоящим нуждам человека, то есть, помимо прочего, к человеческим размерам. Человек мал, и, следовательно, малое прекрасно. Стремиться к гигантизму значит стремиться к саморазрушению. И какова же цена смены ориентиров? Напомним себе, что подсчитывать цену выживания — извращение. Без сомнения, когда результат стоит того, цена должна быть уплачена. Чтобы сменить направление развития техники, заставив ее служить человеку, а не уничтожать его, нужно в первую очередь использовать силу воображения и отринуть страх.

ТРЕТИЙ МИР

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XI. Развитие[99]

Несколько лет назад в Белой книге британского правительства по заокеанскому развитию была обозначена следующая задача помощи другим государствам:

Делать все, что в наших силах, чтобы помочь развивающимся странам обеспечить их жителей материальными условиями для развития своих способностей, для того чтобы жить полной и счастливой жизнью и последовательно достигать лучшей доли.

Можно усомниться, что сегодня для этих слов был бы выбран столь же оптимистичный тон, однако лежащая в их основе философия осталась неизменной. Возможно, случилось своего рода крушение иллюзий: задача оказалась гораздо сложнее, чем можно было подумать, и в странах, только что получивших независимость, это подтвердят. В частности, два явления вызывают тревогу во всем мире: массовая безработица и массовая миграция в большие города. Две трети человечества, если и не распрощались окончательно с надеждой «жить полной и счастливой жизнью», последовательно достигая лучшей доли, то, похоже, так же далеки от нее, как были всегда. Поэтому было бы неплохо бросить взгляд на проблему в целом.

Сейчас многие вновь обращаются к этой проблеме. Беда, как полагают некоторые, заключается в том, что помощи оказывается слишком мало. Сторонники такого взгляда признают наличие множества нездоровых и губительных тенденций, но полагают, что более массированная помощь сможет компенсировать их.

Если имеющиеся средства не позволяют организовать помощь, столь массированную, чтобы она достигла каждого, то в этом случае, полагают они, ее следует сосредоточить на тех странах, где успех представляется наиболее правдоподобным. Всеобщего одобрения это предложение, что не удивительно, не получило.

Одна из наиболее губительных и нездоровых тенденций, наблюдающаяся фактически во всех развивающихся странах, — это формирование все более выраженной «дуальной экономики», при которой соседствуют два различных жизненных уклада, отделенных друг от друга такой пропастью, словно они принадлежат к двум разным мирам. Это не та ситуация, когда людей объединяет общий для всех образ жизни, но одни богаты, а другие бедны. Это ситуация, когда бок о бок сосуществуют две группы людей с разным образом жизни, и даже самый скромно живущий представитель одной группы ежедневно тратит во много раз больше, чем зарабатывает самый усердно работающий представитель другой. Социальные и политические трения, возникающие вследствие дуальной экономики, слишком очевидны, чтобы их нужно было описывать.

Взглянув на типичную развивающуюся страну с дуальной экономикой, мы, по всей вероятности, увидим, что 15% населения заняты в современном секторе, который по большей части локализован в одном или двух больших городах. Остальные 85% населения живут в сельской местности или маленьких городках. По причинам, о которых я напишу ниже, значительная часть усилий по развитию направлена на большие города, это означает, что 85% населения в основном игнорируются. Что с ними будет? Предположение, что современный сектор в больших городах будет разрастаться, пока не поглотит почти все население (что, конечно, действительно случилось во многих ныне высокоразвитых странах), было бы крайне нереалистичным. Даже богатейшие страны стонут под бременем, которым неизбежно оборачивается такое неравномерное распределение населения.

Во всех течениях современной мысли главную роль играет понятие эволюции. Но вот к экономической теории развития это не относится, хотя, казалось бы, слова «развитие» и «эволюция» — практически синонимы. Какой бы ни была логика эволюционной теории в каждом конкретном случае, она определенно отражает наш опыт экономического и технического развития. Представим себя посетителями какого-нибудь современного промышленного учреждения, скажем, огромного нефтеперерабатывающего завода. Бродя по этому необъятному, фантастически сложно организованному пространству, мы вполне можем поразиться, что человеческий ум способен был выдумать нечто подобное. Сколько глубины познания, изобретательности и опыта воплощено в этом оборудовании! Как такое возможно? Ответ в том, что вся эта конструкция не появилась в готовом виде благодаря чьему-то личному уму, — она возникла в процессе эволюции. Сначала она была совсем простой, потом что-то добавлялось, что-то совершенствовалось, и конструкция становилась все более и более сложной. Но даже то, что мы непосредственно видим на нефтеперерабатывающем заводе, — это, как говорится, всего лишь вершина айсберга.

То, что мы видим во время нашего посещения, намного уступает тому, чего мы не видим: сложным и необозримым распределительным системам, посредством которых сырая нефть поступает на завод, а бесконечные партии переработанных продуктов, тщательно приготовленные, упакованные и проштампованные, достигают своих бесчисленных потребителей. Все это остается скрытым от нашего взора, так же как интеллектуальные достижения, стоящие за отработанными технологиями планирования, организации, финансирования и сбыта. И менее всего нашему взору доступна та колоссальная система образования Если имеющиеся средства не позволяют организовать помощь, столь массированную, чтобы она достигла каждого, то в этом случае, полагают они, ее следует сосредоточить на тех странах, где успех представляется наиболее правдоподобным. Всеобщего одобрения это предложение, что не удивительно, не получило.

Одна из наиболее губительных и нездоровых тенденций, наблюдающаяся фактически во всех развивающихся странах, — это формирование все более выраженной «дуальной экономики», при которой соседствуют два различных жизненных уклада, отделенных друг от друга такой пропастью, словно они принадлежат к двум разным мирам. Это не та ситуация, когда людей объединяет общий для всех образ жизни, но одни богаты, а другие бедны. Это ситуация, когда бок о бок сосуществуют две группы людей с разным образом жизни, и даже самый скромно живущий представитель одной группы ежедневно тратит во много раз больше, чем зарабатывает самый усердно работающий представитель другой. Социальные и политические трения, возникающие вследствие дуальной экономики, слишком очевидны, чтобы их нужно было описывать.

Взглянув на типичную развивающуюся страну с дуальной экономикой, мы, по всей вероятности, увидим, что 15% населения заняты в современном секторе, который по большей части локализован в одном или двух больших городах. Остальные 85% населения живут в сельской местности или маленьких городках. По причинам, о которых я напишу ниже, значительная часть усилий по развитию направлена на большие города, это означает, что 85% населения в основном игнорируются. Что с ними будет? Предположение, что современный сектор в больших городах будет разрастаться, пока не поглотит почти все население (что, конечно, действительно случилось во многих ныне высокоразвитых странах), было бы крайне нереалистичным. Даже богатейшие страны стонут под бременем, которым неизбежно оборачивается такое неравномерное распределение населения.

Во всех течениях современной мысли главную роль играет понятие эволюции. Но вот к экономической теории развития это не относится, хотя, казалось бы, слова «развитие» и «эволюция» — практически синонимы. Какой бы ни была логика эволюционной теории в каждом конкретном случае, она определенно отражает наш опыт экономического и технического развития. Представим себя посетителями какого-нибудь современного промышленного учреждения, скажем, огромного нефтеперерабатывающего завода. Бродя по этому необъятному, фантастически сложно организованному пространству, мы вполне можем поразиться, что человеческий ум способен был выдумать нечто подобное. Сколько глубины познания, изобретательности и опыта воплощено в этом оборудовании! Как такое возможно? Ответ в том, что вся эта конструкция не появилась в готовом виде благодаря чьему-то личному уму, — она возникла в процессе эволюции. Сначала она была совсем простой, потом что-то добавлялось, что-то совершенствовалось, и конструкция становилась все более и более сложной. Но даже то, что мы непосредственно видим на нефтеперерабатывающем заводе, — это, как говорится, всего лишь вершина айсберга.

То, что мы видим во время нашего посещения, намного уступает тому, чего мы не видим: сложным и необозримым распределительным системам, посредством которых сырая нефть поступает на завод, а бесконечные партии переработанных продуктов, тщательно приготовленные, упакованные и проштампованные, достигают своих бесчисленных потребителей. Все это остается скрытым от нашего взора, так же как интеллектуальные достижения, стоящие за отработанными технологиями планирования, организации, финансирования и сбыта. И менее всего нашему взору доступна та колоссальная система образования (от начальных школ до университетов и специализированных исследовательских учреждений), которая по сути необходимое условие всего остального, и без которой не было бы ничего из того, что мы непосредственно видим на заводе. Как я уже сказал, посетитель видит лишь вершину айсберга: невидимым остается в 10 раз больше, и без этого «невидимого» не имело бы никакого смысла «видимое». Если общество или страна, где построен завод, не обеспечивает эту «невидимую составляющую», то завод либо просто не работает, либо становится, по сути дела, инородным телом, жизнь которого зависит от какого-то другого общества. И вот, обо всем этом легко забывают, потому что таковы современные веяния: видеть и осознавать только видимое, забывая о тех невидимых вещах, которые делают видимые возможными и позволяют им функционировать.

Не обстоит ли дело так, что относительная неудача попыток помощи (по крайней мере, их разочаровывающая неэффективность) как-то связана с нашей материалистической философией, мешающей разглядеть самые важные условия успеха, которые по большей части невидимы? Даже если мы не упускаем их из виду полностью, то склонны относиться к ним так же, как мы относимся к материальным вещам, которые можно планировать, покупать за деньги и включать в реестр, следуя какому-нибудь исчерпывающему плану развития. Другими словами, мы склонны воспринимать развитие не в терминах эволюции, а в терминах сотворения.

Наши ученые с полной уверенностью твердят нам, что все вокруг сформировалось посредством мелких мутаций, прошедших сквозь сито естественного отбора. Даже Всевышнему отказывается в способности сотворить нечто сложное. Все сложное, говорят нам, результат эволюции. Но наши специалисты по развитию, похоже, считают, что они умнее Всевышнего, что с помощью так называемого планирования они могут создавать самые сложные вещи одним махом, могут заставить Афину — в полном обмундировании, блистательную, пышущую жизнью — появиться не из головы Зевса, а прямо из ничего.

Конечно, иногда удается сделать нечто выдающееся и из ряда вон выходящее. То тут, то там успешно реализуют какой-нибудь проект. Всегда возможно создать маленькие ультрасовременные островки в доиндустриальном обществе. Но эти островки затем придется защищать, словно крепости, и обеспечивать всем необходимым, так сказать, на вертолетах — иначе окружающее море поглотит их. Как бы ни развивались события, независимо от того, будут эти островки успешны или нет, они породят «дуальную экономику», о которой я уже говорил. Они не могут быть включены в окружающее общество, и, в целом, разрушают его единство.

Между делом можно заметить, что сходные тенденции имеют место даже в некоторых богатейших обществах, где они проявляются в непомерной урбанизации и формировании «мегалополисов», приводя к тому, что посреди океана изобилия остаются районы нищих, деклассированных, безработных и нетрудоспособных.

До недавнего времени эксперты по развитию редко упоминали о дуальной экономике и родственных ей бедах — массовой безработице и массовой миграции в большие города, а если и упоминали, то лишь для того, чтобы посетовать на них как на «явления переходного периода». Вместе с тем всем стало понятно, что время само по себе не сможет нас от них исцелить. Напротив, если не противостоять дуальной экономике сознательно, она вызывает, как я назвал это, «процесс взаимного отравления», когда успешное промышленное развитие в больших городах разрушает экономическую структуру глубинки, которая, в отместку, становится источником массовой миграции в большие города, отравляя их и делая совершенно неуправляемыми. По предварительным оценкам Всемирной организации здравоохранения и экспертов, таких как Кингсли Дэвис, численность населения больших городов достигнет 20, 40 и даже 60 миллионов человек — для огромного количества людей это будет означать такое обнищание, какое невозможно вообразить.

Существует ли альтернатива? В том, что развивающиеся страны не могут существовать без современного сектора, особенно там, где они непосредственно контактируют с богатыми странами, едва ли можно сомневаться. Что нужно поставить под вопрос, так это неявное допущение, что современный сектор можно расширить до состояния, когда в нем окажется занято фактически все население, и это можно сделать довольно быстро. Философия, господствующая на протяжении последних 20 лет, выражается формулой: «Что хорошо для богатых, должно быть хорошо и для бедных». Это убеждение имело поистине далеко идущие последствия, что легко увидеть, изучив список развивающихся стран (Тайвань, Южная Корея, Филиппины, Вьетнам, Таиланд, Индонезия, Иран, Турция, Португалия, Венесуэла), в которых американцы и их союзники — в том числе и русские — сочли мудрым и необходимым построить «мирные» ядерные реакторы. Во всех этих странах бесконечно остро стоят проблемы сельского хозяйства и восстановления деревни, поскольку большая часть их нищего населения живет в сельской местности.

Отправная точка всех наших рассуждений — это бедность, или, вернее, та степень бедности, которая означает нищету, унижает человеческую личность и делает ее посмешищем. Наша первая задача — определить и осознать те ограничения, которые накладывает эта степень бедности. И снова наша сугубо материалистическая философия склоняет нас видеть лишь «материальные возможности» (выражаясь словами Белой книги, которую я уже цитировал) и упускать из виду нематериальные факторы. Я уверен, что среди причин бедности материальные факторы, такие как нехватка природных богатств или капитала или недостаток инфраструктуры, совершенно вторичны. Первоочередные причины крайней бедности нематериальны, они заключаются в определенных изъянах образования, организации и дисциплины.

Развитие начинается не с экономических благ, оно начинается с людей и их образования, организации и дисциплины. Без этих трех факторов все ресурсы остаются скрытым, неиспользованным потенциалом. Существуют процветающие общества, наделенные лишь самыми скудными природными богатствами. После войны у нас была масса случаев наблюдать первоочередность невидимых факторов. Каждая страна с высоким уровнем образования, организации и дисциплины, как бы сильно она ни была разорена, явила «экономическое чудо». По большому счету все это было чудесами лишь для тех, чье внимание сосредоточено на верхушке айсберга. Верхушка была разбита вдребезги, но основание, которое составляют образование, организация и дисциплина, никуда не делось.

Вот в чем заключена центральная проблема развития. Если первоочередные причины бедности — это изъяны в образовании, организации и дисциплине, то уменьшение бедности зависит в первую очередь от устранения этих изъянов. Так можно объяснить, почему развитие не может быть актом сотворения, почему его нельзя предопределить, оплатить и исчерпывающе спланировать, почему оно требует процесса эволюции. Образование не совершает «скачков», оно — постепенный и в высшей степени тонкий процесс. Не совершает «скачков» и организация: она должна формироваться постепенно, чтобы отвечать меняющимся обстоятельствам. И почти то же самое можно сказать дисциплине. Все три фактора должны формироваться шаг за шагом, а первейшей задачей политики развития должно быть содействие этому формированию, или, выражаясь иначе, этой эволюции. Все три фактора должны становиться собственностью не одного лишь крошечного меньшинства, а общества в целом.

Если оказываемая помощь направлена на внедрение новых экономических практик, то эти практики только в том случае будут выгодными и жизнеспособными, если их можно поддерживать на том уровне образования, которого достигли уже достаточно широкие группы людей. Кроме того, эти практики только в том случае будут по-настоящему ценными, если будут вести к улучшениям в образовании, организации и дисциплине. Все это можно растянуть во времени, но никак не перескочить. Если внедряемые экономические практики требуют особого образования, особой организации и особой дисциплины, никоим образом не присущих обществу, принимающему помощь, то эти практики скорее помешают здоровому развитию, чем поспособствуют. Они останутся инородными телами, которые нельзя ассимилировать и которые лишь еще сильнее обострят проблему дуальной экономики.

Отсюда следует, что развитие — не та проблема, которой должны заниматься экономисты в первую очередь, и меньше всего ей должны заниматься экономисты, основывающие свои экспертные оценки на сугубо материалистической философии. Нет сомнений, что на определенных стадиях развития и для выполнения строго обозначенных технических задач найдется применение экономистам каких угодно философских убеждений — но только в том случае, если общая генеральная линия политики развития (которая должна затронуть все население) заранее четко определена.

Новый образ мыслей, необходимый в сфере помощи и развития, будет отличаться от старого, поскольку потребует воспринимать бедность всерьез. Ему будут чужды механические умозаключения, вроде «что хорошо для богатых, должно быть хорошо и для бедных». Он будет предполагать заботу о людях со строго практической точки зрения. Почему заботу о людях? Потому что люди — главнейший и изначальный источник какого угодно благосостояния. Если их оставляют без внимания, если ими помыкают самозваные эксперты и своевольные плановики, то ничто и никогда не принесет настоящих плодов.

Следующая глава — немного сокращенная версия доклада, написанного в 1965 году для организованной ЮНЕСКО в Сантьяго (Чили) Конференции по вопросам применения науки и техники для развития Латинской Америки. В то время в дискуссиях по вопросам экономического развития техника почти неизменно принималась как «данное», и вопрос сводился к тому, как передать эту данную нам технику тем, кто ею пока не обладает. Считалось очевидным, что лучшее — это самое новое, а идея, согласно которой новейшие изобретения могут оказаться бесполезными для насущных нужд развивающихся стран, поскольку не вписываются в текущие условия и не отвечают ограничениям, накладываемым бедностью, становилась предметом насмешек. И все-таки текст стал тем фундаментом, на котором в Лондоне была основана Группа развития промежуточной техники.

XII. Социальные и экономические проблемы, требующие развития промежуточной техники[100]

ВВЕДЕНИЕ

Сегодня во многих уголках мира бедные становят­ся беднее, а богатые — богаче, и похоже, что сло­жившиеся формы иностранной помощи и планиро­вания в области развития не в состоянии преодолеть эту тенденцию. По сути, зачастую кажется, что они ее поощряют, ведь всегда проще помочь тем, кто может помочь себе сам, чем помочь беспомощным. Почти во всех так называемых развивающихся странах имеется современный сектор, в котором рабочие и жизненные уклады похожи на таковые в развитых странах. Но в них также имеется несовременный сектор, к которому относится подавляющее большинство населения, и в котором рабочие и жизненные уклады не только глу­боко неудовлетворительны, но и находятся в процессе все ускоряющегося упадка.

В данном случае меня интересует исключительно проблема помощи людям в несовременном секторе. Я не подразумеваю, что нужно прекратить всякую кон­структивную работу в современном секторе, да и нель­зя сомневаться, что она в любом случае продолжится.

Подразумевается другое, а именно, что все успехи в со­временном секторе наверняка останутся иллюзорны­ми до тех пор, пока огромному множеству людей, чья жизнь сегодня характеризуется не только страшной бедностью, но и отсутствием надежды, не будет обе­спечен здоровый рост или, по крайней мере, здоровые условия для стабильности.

ПОТРЕБНОСТЬ В ПРОМЕЖУТОЧНОЙ ТЕХНИКЕ

Положение бедных

Каково типичное положение бедных в большинстве так называемых развивающихся стран? Их возможно­сти по трудоустройству столь ограничены, что, сколь­ко бы они ни трудились, им не выбраться из нищеты. Они полностью или частично безработны, а когда им время от времени все-таки удается найти работу, их производительность крайне низка. У некоторых есть земля, но зачастую ее слишком мало. У многих нет ни земли, ни шансов ее получить. На селе им не на что на­деяться, и они бегут в большие города. Но и в больших городах для них нет работы, и, конечно, нет жилья. И все-таки они стекаются в города, поскольку в них шансы найти какую-то работу выше, чем в деревнях, где они — ничто.

Часто считают, что явная и скрытая безработица в сельской местности возникают исключительно в силу роста населения.

Действительно, нет сомнений, что это важный фак­тор. Но те, кто придерживается этой точки зрения, должны еще объяснить, почему дополнительные люди не могут выполнять дополнительную работу. Говорят, они не могут работать потому, что на них не хватает «капитала». Но что такое «капитал»? Это продукт че­ловеческой работы. Нехваткой капитала можно объ­яснить низкий уровень производительности, но не низкие возможности трудоустройства.

Но факт остается фактом: огромное количество лю­дей не работают или работают от случая к случаю. Из-за этого одни бедны и беспомощны и зачастую дохо­дят до такого отчаяния, что покидают деревни, чтобы найти хоть какой-то способ существования в большом городе. Сельская безработица вызывает массовую ми­грацию в большие города, приводя к таким темпам их роста, которые были бы обременительны даже для бо­гатейших обществ. Сельская безработица становится городской безработицей.

Помощь тем, кому она нужна больше всего

Проблему можно сформулировать совсем просто: что мы можем сделать, чтобы оздоровить экономическую жизнь вне больших городов, в маленьких городках и деревнях, где в большинстве случаев по-прежнему живет от 80 до 90% всего населения? До тех пор пока усилия по развитию сосредоточены главным образом на больших городах (где открывать новые отрасли промышленности, снаряжать для них работников и руководство, а также находить финансирование и рынки, чтобы они могли поддерживать свое сущест­вование, проще всего), конкуренция со стороны таких отраслей будет и дальше подрывать и разрушать не­сельскохозяйственное производство в остальных час­тях страны, вызывать дополнительную безработицу вне больших городов ускорять миграцию брошен­ных на произвол судьбы людей в неспособные их при­нять города. Процесс «взаимного отравления» не бу­дет остановлен.

Поэтому важно, чтобы хотя бы часть (значитель­ная!) усилий по развитию обходила стороной большие города и была напрямую направлена на создание «аг­ропромышленной структуры» в сельской местности и маленьких городках.

В связи с этим важно подчеркнуть, что в первую оче­редь нужны рабочие места, буквально миллионы рабочих мест. Никто, разумеется, не стал бы утверждать, что выработка на одного рабочего не имеет значения, но первоочередным соображением должна быть не максимизация выработки на рабочего, а максимиза­ция возможностей по трудоустройству для полностью или частично безработных. Для бедняка иметь шансы на трудоустройство — величайшая из всех потребно­стей, и даже скудно оплачиваемая и относительно не­производительная работа лучше, чем праздность. Вы­ражаясь словами г-на Габриеля Ардана, «охват должен предшествовать совершенству»[101].