МАЛОЕ ПРЕКРАСНО Экономика, в которой люди имеют значение

Даже если отбросить эти рассуждения, как относящиеся к чересчур далекому будущему, вопрос о том, приносит ли приемлемые результаты «модернизация», осуществляемая в данный момент без оглядки на религиозные и духовные ценности, стоит прямо сейчас. Что касается масс, результаты представляются катастрофическими": крах сельской экономики, растущая безработица в городе и сельской местности, рост численности городского пролетариата, лишенного пищи для тела и души.

Именно в свете непосредственного опыта и, одновременно, долгосрочных перспектив буддистскую экономику можно рекомендовать даже тем, кто верит, что экономический рост важнее любых духовных или религиозных ценностей. Ведь речь не идет о том, чтобы выбрать между «современным ростом» и «традиционным застоем». Речь идет о том, чтобы найти правильный путь развития, «Средний путь» между безрассудством материализма и неповоротливостью традиционализма; короче говоря, речь о том, чтобы найти «Правильный образ жизни».

V.  Вопрос размера[35]

Я был воспитан на такой интерпретации истории, согласно которой вначале была семья, потом семьи сошлись вместе и образовали племена, потом группы племен образовали нации, потом группы наций слились во всякие «Союзы» и «Соединенные Штаты», и вот мы, наконец, могли предвкушать возникновение единого Мирового Правительства. С тех пор как я впервые услышал эту правдоподобную историю, описанный процесс не переставал вызывать у меня чрезвычайный интерес, но я не мог не обратить внимания, что в действительности, похоже, происходит нечто обратное: стремительный рост числа национальных государств. Когда около 25 лет назад возникла Организация Объединенных Наций, в ее составе было 60 членов; к сегодняшнему дню их число увеличилось более чем вдвое и продолжает расти. Во времена моей молодости этот стремительный рост числа государств назывался «балканизацией» и считался чем-то очень плохим. Хотя плохим его называли абсолютно все, он сохранился и вот уже более 50 лет продолжается в большинстве частей света. Крупные единицы имеют тенденцию распадаться на более мелкие. Этот феномен, столь издевательски противоречащий тому, чему меня учили, нельзя оставить незамеченным, независимо от того, одобряем мы его или нет.

К тому же, я был воспитан на теории, согласно которой, чтобы процветать, страна должна быть большой — чем больше, тем лучше. Это тоже казалось вполне правдоподобным. Взгляните на добисмарковскую Германию, которую Черчилль назвал кучкой «хлебопекаренных княжеств», а затем взгляните на бисмарковский рейх. Разве неправда, что процветание Германии стало возможным только благодаря ее объединению? Тем не менее немецкоязычная Швейцария и немецкоязычная Австрия, хотя и не присоединились к Германии, в экономическом отношении были столь же успешны. Если же составить список самых процветающих стран в мире, то окажется, что они в основном очень маленькие: тогда как в списке самых больших стран в мире значительная часть — очень бедные. И это тоже дает пищу для размышлений.

Вдобавок ко всему, я был воспитан на теории «экономии от масштаба»: современная техника обусловливает тенденцию фирм и отраслей, а также наций, к постоянному укрупнению. И действительно, на сегодняшний день число крупных организаций, а возможно, и сама их величина, больше, чем когда-либо в истории. Но число мелких единиц в таких странах, как Великобритания и Соединенные Штаты тоже растет (уж точно не падает). Многие из этих мелких единиц процветают: именно им общество обязано большинством действительно плодотворных новшеств. Опять же, примирить теорию с практикой совсем нелегко; и любого, кто вырос на этих трех сопутствующих друг другу теориях, нынешняя ситуация конечно же немало сбивает с толку.

Даже сегодня всюду слышны разговоры о фатальной необходимости гигантских организаций; но, присмотревшись внимательнее, мы замечаем, что зачастую, как только организация достигает огромного размера, в ней сразу же разворачивается энергичная деятельность по созданию малого на основе большого. Выдающимся достижением г-на Слоуна было реструктурировать гигантскую компанию General Motors таким образом, чтобы она фактически превратилась в федерацию фирм более разумной величины. Попытки сходного переустройства корпорации British National Coal Board, одной из крупнейших в Западной Европе, предпринимались во времена председательства лорда Робенса: были приложены значительные усилия по внедрению такой структуры, при которой сохранилась бы единая большая организация и в то же время возник бы такой «внутренний климат», какой бывает в федерациях из множества «квазифирм». Монолит был переделан в хорошо координируемое собрание живых, полуавтономных единиц, каждая — со своими собственными амбициями и командным духом. Пока многие теоретики — возможно, не слишком знакомые с реальной жизнью — продолжают поклоняться большим размерам, практики, живущие в настоящем мире, обнаруживают колоссальное стремление там, где это возможно, выиграть за счет удобства, человечности и управляемости малого. И эту тенденцию каждый может заметить сам.

Теперь рассмотрим предмет под другим углом и спросим, что нам, собственно, нужно. Похоже, что в делах людей всегда есть потребность в двух, казалось бы, несовместимых и исключающих друг друга вещах одновременно. Нам всегда нужны и свобода, и порядок сразу. Нам нужна свобода огромного множества малых, автономных единиц и в то же время упорядоченность и скоординированность масштабного, по возможности, всемирного единства. Когда речь идет о действиях, нам явно нужны малые единицы, поскольку действие — личное дело каждого, а каждый отдельный человек в каждый отдельный момент времени может поддерживать связь лишь с очень ограниченным числом людей. Но когда речь идет о мире идей, о принципах или об этике, о неделимости мира, а также об экологии мы должны осознать единство человечества и планировать свои действия соответствующе. Или, выражаясь иначе, хотя и верно, что все люди — братья, но столь же верно и то, что, если говорить о деятельных личностных взаимоотношениях, мы можем быть братьями лишь немногим из них; им мы призваны оказывать больше братской поддержки, чем могли бы оказать всему человечеству. Каждому знакомы люди, запросто рассуждающие о человеческом братстве и при этом враждебно относящиеся к ближним, а также люди, у которых прекрасные отношения со всеми ближними и страшные предрассудки по поводу всех, кто находится за пределом их круга общения.

Что я хотел бы подчеркнуть, так это двойственность человеческих запросов в отношении размера. Нет единого решения. Для разных целей человеку нужны разные структуры, как малые, так и большие, как исключительные, так и всеобъемлющие. Между тем людям, как правило, сложно держать в голове сразу две истины, если на первый взгляд они противоположны друг другу. Люди всегда склонны требовать однозначного окончательного решения — как будто в реальной жизни бывают какие-то окончательные решения, кроме смерти. Задача любой созидательной работы всегда так или иначе состоит в восстановлении равновесия. Сегодня люди почти повсеместно страдают чрезмерным поклонением гигантизму. Поэтому необходимо настаивать на преимуществах малого — там, где они имеют место. (Если бы господствовало поклонение малому, пришлось бы приложить усилия в противоположном направлении.) Есть другой способ учесть вопрос масштаба: прежде всего нужно провести различия, расставить все по местам. Каждому виду деятельности подходит свой масштаб, и чем более активный и глубоко личный характер имеет деятельность, чем меньшее число людей может принимать в ней участие, тем больше нужно установить порядков, обеспечивающих такие взаимоотношения. Возьмем, к примеру, обучение: споры о преимуществе обучающей машины перед некоторыми другими средствами обучения бесконечны. Что ж, давайте проведем различие. Чему мы хотим научить? Сразу же становится очевидным, что одним вещам можно научить только при условии очень тесного личного контакта, тогда как другим явно можно учить en masse: посредством радио- и телеэфира, обучающих машин и т.д.

Какой масштаб подходящий? Это зависит от того, что мы пытаемся сделать. Вопрос масштаба крайне остро стоит сегодня в политических, общественных и экономических делах, да и вообще, почти везде. Каков, например, подходящий размер для города? Или: каков подходящий размер для страны? Сегодня это серьезные и трудные вопросы. Нельзя получить ответы на них, попросту введя данные в вычислительную машину. Вещи, имеющие в нашей жизни по-настоящему серьезное значение, не поддаются подсчетам — мы не можем напрямую рассчитать, что является правильным, но мы очень даже хорошо знаем, что неправильно! Мы можем распознать правильное и неправильное в их крайних проявлениях, хотя и не можем судить о них настолько точно, чтобы говорить: «Это должно увеличить на 5%» или «Это должно уменьшить на 5%».

Рассмотрим вопрос о размере города. Хотя точного ответа на подобный вопрос дать нельзя, думаю, можно вполне уверенно утверждать, что желательный размер города, скорее всего, не может превышать что-то порядка полумиллиона жителей. Совершенно ясно, что если город превышает такой размер, то это не создает никаких дополнительных преимуществ. Тот факт, что в Лондоне, Токио или Нью-Йорке счет идет на миллионы, не увеличивает реальную ценность этих городов, но лишь создает огромные проблемы и ведет к человеческой деградации. Возможно, поэтому население порядка 500 000 жителей могло бы считаться верхним допустимым пределом. Куда большую трудность представляет вопрос о нижнем пределе для действительно большого города. Даже самые огромные из городов, о которых рассказывает история, были по меркам XX века очень малы. Не вызывает сомнений, что инструменты и институты культуры города зависят от величины накопленного в данном городе благосостояния. Но то, насколько большое благосостояние жители хотят накопить, зависит от того, какому типу культуры они привержены. Философия, искусство и религия стоят очень — очень! — небольших денег. Другие типы так называемой «высокой культуры», такие как космические исследования или сверхсовременная физика, стоят уйму денег, но несколько далеки от реальных нужд людей.

Я поднимаю вопрос о подходящем размере больших городов не только потому, что он важен сам по себе, но и потому, что он, как мне представляется, имеет самое прямое отношение к вопросу о размерах наций.

Упомянутое мной поклонение гигантизму является, возможно, одной из причин (и точно — одним из следствий) развития современной техники, в особенности транспорта и средств коммуникаций. Высокий уровень развития транспортной и коммуникационной системы имеет одно безмерно значимое следствие: она дает людям свободу перемещения.

Миллионы людей, влекомые огнями большого города, переезжают, бросая деревни и маленькие городки, отправляются в огромные города, чтобы стать причиной их ненормального роста. Взгляните на Соединенные Штаты — страну, где этот процесс представлен, наверное, лучше всего. Социологи изучают проблему мегалополисов. «Мегалополисов» — потому что города стали уже слишком велики, чтобы называться «метрополисами». Они беззаботно рассуждают о постепенном сосредоточении населения Соединенных Штатов на трех полюсах, в трех необъятных мегалополисах: первый — полностью застроенная область от Бостона до Вашингтона с населением 60 миллионов человек; второй — вокруг Чикаго, еще 60 миллионов; и третий — на западном побережье от Сан-Франциско до Сан-Диего, снова полностью застроенная область с населением 60 миллионов человек. Остальная часть страны — на пути к практически полному запустению: заброшенные провинциальные городки и земля, обрабатываемая бесчисленными тракторами, зерноуборочными комбайнами и несметным множеством химикатов.

Если представлять себе будущее Соединенных Штатов именно так, то вряд ли это будущее стоит того, чтобы до него дожить. Но, нравится нам это или нет, оно станет результатом того, что люди получили свободу перемещения, результатом той поразительной мобильности рабочей силы, которую экономисты ценят превыше всего.

Все в этом мире должно иметь структуру, иначе это — хаос. До наступления эпохи массового транспорта и массовых коммуникаций структура была данностью, поскольку мобильность людей была относительно низка. Те, кто хотел сменить место, делали это, о чем свидетельствует наплыв ирландских святых, перемещавшихся по всей Европе. Существовали и коммуникации, и мобильность, но не безграничная свобода перемещения. И вот, значительная часть структуры развалилась, и страна стала походить на большое грузовое судно с незакрепленным грузом. Возникает крен, весь груз сваливается в кучу, и судно идет ко дну.

Один из ключевых элементов структуры всего человечества — это, конечно же, государство. А один из ключевых элементов, или инструментов, структуризации (если мне позволительно воспользоваться этим термином) — это границы, национальные границы. Прежде, до вторжения техники, значение границ было почти исключительно политическим и династическим: они служили ограничителями политической власти, определяя то, как много людей вы можете собрать для войны. Экономисты, боролись с тем, чтобы границы становились экономическими барьерами. Это породило идеологию свободной торговли. Но в те времена люди и вещи еще не обладали такой свободой перемещения: транспорт был достаточно дорогим, чтобы передвижение людей и товаров никогда не превышало незначительного уровня. В доиндустриальную эпоху торговали не предметами первой необходимости, а драгоценными камнями, металлами, предметами роскоши, специями и, как ни обидно, рабами. Разумеется, товары, предназначенные для удовлетворения основных жизненных нужд, приходилось производить на месте. А миграция населения, за исключением периодов бедствий, сводилась к перемещению людей, у которых, как у ирландских святых или ученых Парижского университета, были на то совершенно особые причины.

Но сейчас мобильным стал каждый человек, каждая вещь. Все структуры находятся под угрозой, все они уязвимы, как никогда прежде.

Экономика, которой, как рассчитывал лорд Кейнс, было предназначено скромное место одной из множества профессий, вроде лечения зубов, внезапно становится самым важным предметом из всех. Экономическая политика поглощает почти все внимание государства и одновременно становится еще более беспомощной. Простейшие вещи, которые всего лишь 50 лет назад можно было сделать без труда, становятся невозможны. Чем дальше богатеет общество, тем невыполнимее становятся дела, не приносящие немедленной выручки. К экономике относятся с такой рабской покорностью, что она сумела проглотить почти все проблемы внешней политики. «Да, нам не нравится союз с этими людьми, но мы зависим от них экономически, поэтому должны потакать им», — так сегодня рассуждают. Экономика неумолимо поглощает этику и ложится в основу любых прочих людских соображений. Теперь стало совершенно ясно, что такое развитие ненормально. У него, конечно, много корней, но один из очень заметных — колоссальные достижения современной техники в области транспорта и коммуникаций.

Люди, привыкшие смотреть на вещи просто и беззаботно, уверены, что быстрый транспорт и мгновенная коммуникация распахивают перед ними новые измерения свободы (в каких-то весьма тривиальных отношениях это действительно происходит). Они, однако, не замечают того, что эти достижения одновременно ведут к уничтожению свободы, поскольку из-за них, в отсутствие разумной политики и разумных мер по смягчению деструктивных последствий такого технологического развития, все становится крайне уязвимым и ненадежным.

Очевидно, что в больших странах деструктивные последствия более серьезны, ведь, как мы видели, границы задают «структуру»: порвать с родиной, пересечь границу и пустить корни в другой стране — все это требует куда большей решительности, чем перемещение в границах собственной страны. Таким образом, фактор свободы перемещения тем значительнее, чем больше размеры страны. Деструктивное воздействие данного фактора можно проследить как в бедных странах, так и в богатых. В богатых странах, таких как Соединенные Штаты Америки, он, как уже упоминалось, приводит к возникновению мегалополисов. Вдобавок, этот фактор становится причиной все более трудно решаемой проблемы деклассированных личностей, людей, которые получили свободу перемещения, но не могут найти свое место в обществе. Со свободой перемещения напрямую связаны и другие ужасающие проблемы: преступность, отчуждение, стресс, распад социальных связей на всех уровнях, включая семью. В бедных странах (особенно, напомню, в больших) этот же фактор вызывает массовую миграцию в большие города, массовую безработицу и, поскольку сельская местность лишается жизненных сил, создает угрозу голода. Результат — «дуальное общество», не обладающее каким бы то ни было внутренним единством и крайне подверженное политической нестабильности.

Возьмем для иллюстрации случай Перу. Столица этой страны — Лима, расположенная на тихоокеанском побережье, имела в начале 1920-х годов, то есть всего 50 лет назад, население 175 000 человек. Сейчас ее население приближается к трем миллионам. Некогда красивый испанский город ныне заполнен трущобами и окружен поясами нищеты, забирающимися в самые Анды. Но это еще не все. Из сельских местностей ежедневно прибывает тысяча человек — и никто не знает, что с ними делать. Социальная или психологическая структура жизни в глубинке рассыпалась — люди получили свободу перемещения и начали прибывать в столицу по тысяче в день, чтобы ютиться на клочке свободного пространства (под носом у полиции, которая приходит их вышибать), строить свои лачуги и искать работу. И никто не знает, что с ними делать. Никто не знает, как остановить поток.

Представьте себе, что в 1864 году Бисмарк присоединил бы к Германии всю Данию, а не только маленькую ее часть, и что с тех пор ничего бы не произошло. Датчане были бы немецким этническим меньшинством и, вероятно, боролись бы за поддержание существования своего языка, становясь для этого билингвами — официальным языком был бы, разумеется, немецкий. Только лишь прилежно германизируясь, они могли бы избежать участи граждан второго сорта. Неизбежно имел бы место отток наиболее честолюбивых и предприимчивых — и прилежно германизировавшихся — датчан на юг, в главные округа страны. Каков был бы тогда статус Копенгагена? Он был бы отдаленным провинциальным городом. Или представьте себе, что Бельгия — часть Франции. Каков был бы статус Брюсселя? Опять же, он был бы незначительным провинциальным городом. Нет нужды подробно объяснять, почему. А теперь представьте, что Дания в составе Германии и Бельгия в составе Франции внезапно, как сейчас очаровательно выражаются, «тронулись»[36] и захотели независимости. Зазвучали бы бесконечные пламенные речи на тему того, что эти «недостраны» не могут быть экономически жизнеспособными, что их желание независимости свидетельствует — процитируем известного политического комментатора — о «юношеской эмоциональности, политической наивности, приверженности ложной экономике и совершенно бессовестном оппортунизме».

Что же тогда говорить об экономике маленьких независимых стран? Как обсуждать проблему, которая проблемой не является? Нет таких понятий, как «жизнеспособная страна» или «жизнеспособная нация». На самом деле существует лишь проблема жизнеспособности людей: жизнеспособен человек, реальная личность, вы и я. Если индивид стоит на ногах и может заработать себе на жизнь, он жизнеспособен. Люди не приобретут жизнеспособность просто от того, что их соберут вместе в большом количестве и объединят в огромное сообщество. И люди не лишатся жизнеспособности просто от того, что большое сообщество расколется на ряд малых хорошо управляемых групп, основанных на более тесных и лучше согласованных связях. Все это ясно, как день и спорить тут совершенно не о чем. Некоторые спрашивают: «Что будет, если страна, состоящая из одной богатой провинции и нескольких бедных, распадется на части из-за отделения богатой провинции?» Скорее всего, ответ будет таким: не произойдет ничего особенного. Богатая часть и дальше будет богатой, а бедные провинции — бедными. «Ну а если до отделения богатая провинция субсидировала бедные, что тогда?» Что ж, субсидии, конечно, могут прекратиться. Но богатые редко субсидируют бедных; чаще они их эксплуатируют, пусть даже исключительно как участников торговых отношений. Эту ситуацию можно слегка маскировать некоторым перераспределением налоговых поступлений или незначительной благотворительной помощью, но последнее, чего хотели бы богатые, — это отделение от бедных.

Обычно все происходит несколько иначе, а именно бедные провинции хотят отделиться от богатых, тогда как богатые хотят удержать их, поскольку знают, что эксплуатировать бедных куда проще, когда они находятся в твоих собственных границах. Как же отнестись к бедной провинции, которая желает отделиться, рискуя лишиться субсидий?

Не нам, конечно, решать ее судьбу, но что нам обо всем этом думать? Разве проявленное ее населением желание не заслуживает уважения и одобрения? Разве мы не хотим, чтобы люди стали хозяевами своей жизни, самостоятельными, свободными? Таким образом, это тоже не проблема. Поэтому осмелюсь утверждать, что никакой проблемы жизнеспособности не существует — весь наш опыт говорит об этом. Никто никогда не считал, что для того, чтобы страна могла экспортировать свои товары по всему свету и импортировать отовсюду, ей необходимо присоединить весь мир.

А как насчет абсолютной необходимости иметь большой внутренний рынок? Это еще одна оптическая иллюзия — отождествлять «большой» рынок с большой территорией внутри политических границ. Нечего и говорить, что лучше иметь процветающий рынок, чем бедный, но располагается ли этот рынок вне политических границ или внутри них — это не особо влияет на положение дел. Никогда не слышал, что Германии обязательно нужно было присоединить Соединенные Штаты, чтобы в больших количествах экспортировать на этот весьма процветающий рынок «фольксвагены». Зато когда бедное сообщество оказывается политически привязано к богатому или управляемо им — это действительно влияет на положение дел. Почему? Потому что в мобильном обществе, где люди имеют свободу перемещения, действие закона неравновесия гораздо сильнее, чем действие так называемого закона равновесия. Кому поведется, у того и петух несется, а кому не поведется, у того не несутся и куры. Провинция, которой «повелось», высасывает все соки из менее удачливой, а слабые, не имея защиты от сильных, лишены шансов: они могут либо так и оставаться слабыми, либо эмигрировать и присоединиться к сильным. Помочь себе самостоятельно они не в силах.

Самая важная проблема второй половины XX века — это географическое распределение населения, вопрос «регионализма». Но под регионализмом здесь понимается не объединение множества государств в зоны свободной торговли, а нечто противоположное — развитие всех регионов внутри каждой страны. По сути, сегодня это самая важная тема на повестке дня всех крупнейших стран. Национализм, столь распространенный сегодня среди национальных меньшинств, как и стремление к самоуправлению и так называемой независимости — все это не что иное, как логичная и рациональная реакция людей, чей регион нуждается в развитии. Особенно это касается бедных стран, где им не на что надеяться, пока не начнется успешное региональное развитие, пока не будут приложены усилия по развитию территорий, лежащих вне столичного города и включающих всю сельскую местность, где живут и работают люди.

Если таких усилий никто не прилагает, то у бедняков остается один выбор — либо продолжать влачить жалкое существование у себя дома, либо эмигрировать в большой город, где их существование будет еще более жалким. Странно, что конвенциональная мудрость экономики наших дней бессильна помочь бедным.

Эта мудрость неизменно доказывает эффективность такой политики, результатом которой на самом деле становятся власть и обогащение тех, кто и так богат и властен. Она доказывает, что выгодно развивать только ту промышленность, которая сосредоточена как можно ближе к столице или другому большому городу, но никак не в сельской местности. Она доказывает, что крупные проекты экономически неизменно более целесообразны, чем малые, а капиталоемкие следует всегда предпочитать трудоемким. Экономическое исчисление, в том виде, в каком его практикует экономика наших дней, заставляет промышленников избавляться от человеческого фактора, потому что машины не делают тех ошибок, которые делают люди. Результат — колоссальные усилия по автоматизации человеческой деятельности и стремление к образованию все более крупных организационных единиц. Это означает, что те, кому нечего продавать, кроме своего труда, остаются в наихудшем рыночном положении, какое только возможно. Конвенциональная мудрость экономики (точнее, того, чему сейчас учат под этим названием) игнорирует бедных — тех самых людей, кому развитие действительно нужно. Экономика гигантизма и автоматизации — пережиток условий и мышления XIX века; она совершенно неспособна решить какие бы то ни было реальные проблемы наших дней. Нужна совершенно новая система мышления — система, основанная на первоочередном внимании к людям, а не к товарам (товары позаботятся о себе сами!). «Производство массами, а не массовое производство» — такой фразой можно было выразить ее суть. Вместе с тем то, что было невозможно в XIX веке, оказалось возможным в веке XX. И меры, отказ от которых в XIX веке был если не неизбежен, то, по крайней мере, понятен, стали абсолютно неотложными. Речь идет о сознательном использовании нашего огромного технического и научного потенциала для борьбы с нищетой и человеческой деградацией. Такую борьбу нужно вести в тесном контакте, прежде всего, с реальными людьми — с индивидами, семьями и малыми группами, а не с государствами и прочими анонимными абстракциями, что предполагает политическую и организационную структуру, которая сможет обеспечить этот тесный контакт.

Что означают такие слова и выражения, как «демократия», «свобода», «человеческое достоинство», «уровень жизни», «самореализация», «чувство удовлетворенности»? Что они описывают — мир товаров или мир людей? Разумеется, мир людей. Но люди могут быть самими собой лишь в малых, ясно обозримых группах. Таким образом, мы должны научиться мыслить в категориях гибкой структуры, способной иметь дело с множеством мелкомасштабных единиц. Если экономическое мышление неспособно на это, то оно бесполезно. Если оно не может выйти за рамки необъятных абстракций, таких как национальный доход, темп роста, капиталоотдача, анализ «затраты—выпуск», мобильность рабочей силы, накопление капитала, и коснуться таких реалий человеческой жизни, как бедность, фрустрация, отчуждение, отчаяние, нервные расстройства, преступления, эскапизм, стресс, столпотворение, уродство, духовная смерть, то давайте выбросим экономику в мусорное ведро и начнем с чистого листа.

Разве недостаточно «знаков времени», показывающих, что начать сначала необходимо?

РЕСУРСЫ

ЧАСТЬ вторая

VI. Величайший ресурс — образование

Люди жили и размножались на протяжении всей истории, и фактически нет такого уголка Земли, который им не приходилось бы населять, и где они не создали ту или иную форму культуры. Всегда они находили средства к существованию и возможность сделать запасы. Цивилизации строились, расцветали и в большинстве случаев достигали своего заката и гибли. Здесь не место обсуждать, почему они гибли, но можно утверждать, что всякий раз должна была иметь место какая-то неприятность с ресурсами. В большинстве случаев на той же земле впоследствии возникали новые цивилизации, что было бы совершенно необъяснимо, если бы причиной гибели цивилизаций было простое истощение материальных ресурсов. Разве такие ресурсы могли бы восстановиться?

Вся история так же, как и опыт текущего времени, указывает на тот факт, что главный ресурс создается человеком, а не природой: ключевой фактор всего экономического развития имеет свой источник в умах людей. Внезапно случается всплеск инициативы, решительности, открытий, созидательной деятельности, причем не в какой-то одной области, а сразу во многих. Возможно, никто не в состоянии сказать, где был его первоначальный источник, но мы можем наблюдать, как он поддерживает и даже усиливает сам себя посредством разного рода школ, то есть образования. Таким образом, мы можем в самом буквальном смысле назвать образование наиболее жизненно важным из всех ресурсов.

Если западная цивилизация находится в состоянии долговременного кризиса, то не будет притянутым за уши предположение — у нее что-то не так с образованием. Уверен, что ни одна цивилизация никогда не вкладывала столько энергии и ресурсов в организованное образование, а если у нас и есть какая-то по-настоящему непоколебимая вера, то это вера в то, что образование — ключ ко всему или, во всяком случае, должно им быть. Вообще говоря, наша вера в образование настолько сильна, что мы завещаем ему все наши проблемы, если никакие другие решения не работают. Век ядерной энергии принесет новые опасности? Развитие генной инженерии откроет двери для новых злоупотреблений? Коммерциализация породит новые искушения? Наш ответ — дальнейшее улучшение и распространение образования. Жизнь в современном мире становится все сложнее и сложнее — это означает, что каждому требуется образование все более высокого уровня. Недавно кто-то сказал, что «к 1984 году станет весьма желательным, чтобы даже самый заурядный человек не приходил в замешательство при необходимости использовать логарифмическую таблицу, основы интегрального и дифференциального исчисления, а также определять и употреблять такие слова, как "электрон", "кулон" и "вольт". В дальнейшем он должен научиться держать в руках не только ручку, карандаш и линейку, но также магнитную ленту, электронную лампу и транзистор. Это — условие лучшей коммуникации, как между индивидами, так и между группами». Похоже, что и международная ситуация требует, прежде; всего, чрезвычайных усилий по улучшению образования. Классическая формулировка этого тезиса была дана несколько лет назад сэром Чарльзом Сноу (ныне он лорд) в его лекции Рида:[37] «Утверждение, что мы должны стать образованными или погибнуть, несколько мелодраматично и не совсем соответствует фактам. Но утверждение, что мы должны стать образованными или уже на своем веку застать крайний упадок, вполне оправданно». Согласно лорду Сноу, гораздо успешнее всех остальных действуют русские, и они «будут иметь огромное преимущество», «пока англичане и американцы не приложат усилия к тому, чтобы стать образованнее, научиться иначе думать и иначе чувствовать».

Вспомним, что лекция лорда Сноу называлась «Две культуры и научная революция», в ней он выражал свою обеспокоенность по поводу того, что «в интеллектуальном отношении западное общество все явственнее поляризуется и раскалывается на две противоположные группы... на одном полюсе — литературно образованные интеллектуалы... на другом — представители точных наук». Он сетует на «пропасть взаимного непонимания», разделяющую эти две группы и хочет, чтобы через нее был перекинут мост. Сейчас, считает он, совершенно ясно, что этот мост необходим. Задачей предлагаемой им образовательной политики было бы, во-первых, получить столько «первоклассных специалистов, сколько только сумеет вырастить наша страна». Во-вторых, сформировать «гораздо более обширный слой высококлассных профессионалов», предназначенных для проведения вспомогательных исследований, высокоуровневого проектирования и развития. В-третьих, обучить еще «тысячи и тысячи» прочих ученых и инженеров и, наконец, обучить «политиков и управленцев, целое сообщество людей, достаточно хорошо разбирающихся в науке, чтобы иметь представление, о чем говорят ученые». Лорд Сноу, по-видимому, предполагает, что если представителей последней группы удастся сделать достаточно образованными, чтобы они, по крайней мере, «имели представление», о чем говорят настоящие люди, то есть ученые и инженеры, то мост между «двумя культурами» возможен.

Эти идеи об образовании, весьма и весьма показательные для нашего времени, оставляют неприятное впечатление, что от обычных людей, включая политиков, управленцев и прочих, нет особого толку. Они не сумели получить степень, но, по крайней мере, им нужно дать образование, достаточное для того, чтобы они имели представление о том, что происходит, и знали, что ученые имеют в виду, когда говорят — процитируем пример лорда Сноу — о втором законе термодинамики. Я сказал, что это неприятное впечатление, поскольку сами ученые никогда не устают повторять, что плоды их лабораторной деятельности «нейтральны»: обогатят ли они человечество или уничтожат его — зависит от того, как их использовать. А кому решать, как их использовать? Знания и навыки, которым обучают ученых и инженеров, ни малейшим образом не делают их компетентными в принятии таких решений — да разве можно было бы иначе говорить о нейтральности науки?

Если в наши дни возлагается столько надежд на способность образования наделять обычных людей умением справляться с проблемами, которые перед ними ставит научный и технический прогресс, то, наверное, смысл образования не сводится к тому, что вкладывает в это слово лорд Сноу. Наука и инженерия производят «знание-как», но «знание-как» само по себе — ничто, средство без цели, чистая потенция, неоконченное предложение[38]. Отождествить «знание-как» с культурой — это все равно, что отождествить пианино с музыкой. Способно ли образование помочь нам закончить предложение, обратить потенцию в реальность с выгодой для человека?

Для этого первой и главной задачей образования должна стать передача идей о ценностях, о том, к чему нам стремиться в нашей жизни. Нет сомнений, что знания-как тоже должны передаваться, но лишь во вторую очередь, поскольку было бы верхом безрассудства вложить в руки людей источник огромной власти, не удостоверившись, что у них есть разумные идеи по поводу того, что с ним делать. В настоящее время трудно сомневаться, что все человечество находится в смертельной опасности — не потому, что нам недостает научного и технического «знания-как», а потому, что мы чаще всего используем его разрушительно, не проявляя мудрости. Образование поможет нам только в том случае, если оно будет больше учить мудрости.

Я предложил считать сущностью образования передачу ценностей, но ценности не помогут нам найти путь в жизни, пока не станут для нас родными, не сделаются, так сказать, частью нашего душевного склада. Ценности, следовательно, нечто большее, чем просто формулы или догматические утверждения, они — то, чем мы мыслим и чувствуем, инструменты, с помощью которых мы познаем мир, интерпретируем его и переживаем в опыте. Когда мы мыслим, мы не просто мыслим, а мыслим идеями. Наш ум — не tabula rasa. Мы способны помыслить что-либо лишь постольку, поскольку наш ум уже заполнен всевозможными идеями — ими мы и мыслим. На протяжении всего нашего детства и молодости, пока сознание и критическое мышление еще не взяли на себя миссию цензора и стражника у ворот, несметные полчища идей проникают в наш ум. Этот период можно назвать «темными веками»: на его протяжении мы — лишь наследники. Только в более поздние годы мы можем мало-помалу научиться разбираться в полученном наследстве.

Прежде всего, язык. Каждое слово — идея. Ум, в который на протяжении «темных веков» просачивается английский, оказывается в результате заполнен набором идей, принципиально отличающихся от тех, которые представлены в китайском, русском, немецком или даже американском языках. Наряду со словами, мы усваиваем правила их использования друг с другом, грамматику — еще один пучок идей, исследование его настолько увлекло некоторых современных философов, что, по их мнению, всю философию можно свести к изучению грамматики.

Философы — и не только они — всегда уделяли очень серьезное внимание идеям как результату мысли и наблюдения. Но слишком уж мало внимания уделялось в Новое и Новейшее время изучению идей, образующих сами инструменты, при помощи которых осуществляется мысль и наблюдение. Мелкие идеи, быть может, и легко переменить на основе опыта и осознанного размышления, но когда речь идет о более значительных, всеобщих и утонченных идеях, поменять их может оказаться совсем не так просто. На самом деле, зачастую трудно даже осознать их наличие, ведь они — инструменты нашего мышления, а не его результаты. Точно так же вы видите то, что находится вне вас, но не так-то просто увидеть сам глаз, то, с помощью чего вы видите. Зачастую, даже осознав наличие таких идей, их невозможно оценить на основе обычного опыта.

Мы часто замечаем, что в умах других людей присутствуют идеи, которыми они мыслят, даже не осознавая этого. Мы называем такие идеи предрассудками — и логически это совершенно правильно, ведь они просто однажды просочились в ум и никоим образом не являются результатами суждения. Но предрассудками обычно называют такие идеи, которые явным образом ошибочны, и ошибочность их может заметить любой, кроме того, кто ими страдает. Большинство идей, которыми мы мыслим, совсем иного рода. К одним из них, например, к тем, которые встроены в слова или грамматику, вообще нельзя применить понятие истинности или ошибочности; другие определенно являются результатами суждения, а не предрассудками; наконец, третьи — молчаливые допущения или предпосылки, осознать которые может быть трудно.

Таким образом, я утверждаю, что мы мыслим идеями (или посредством идей), а то, что мы называем мышлением — это, как правило, применение уже имеющихся в наличии идей к данной ситуации или набору фактов. Допустим, когда мы размышляем о политической ситуации, то более или менее систематично применяем к ней наши политические идеи, посредством которых мы пытаемся сделать эту ситуацию понятной, «постигаемой» для нас. Сходным образом дело обстоит во всех прочих случаях. Некоторые идеи касаются ценностей: тем самым мы оцениваем ситуацию в свете наших идей-ценностей.

Очевидно, что от того, как мы интерпретируем мир и переживаем его в опыте, очень сильно зависит, какого рода идеи наполняют наш ум. Если они в основном мелкие, слабые, поверхностные и непоследовательные, то жизнь покажется пресной, неинтересной, незначительной и хаотичной. Результатом становится чувство пустоты, которое трудно вынести. Единственное, но слишком простое решение — заполнить вакуум каким-нибудь большим, фантастическим понятием — будь то из области политики или какой угодно другой, — которое внезапно словно озаряет все вокруг, придавая нашему существованию цель и смысл. Нет нужды уточнять, что здесь таится одна из больших опасностей нашего времени.

Когда люди требуют образования, они обычно имеют в виду нечто большее, чем просто привитие навыков, нечто большее, чем просто знание фактов, и нечто большее, чем просто приятное времяпрепровождение. Возможно, они и сами не могут точно сформулировать, чего именно они ищут. Но мне кажется, что в действительности они ищут идей, благодаря которым мир и их собственные жизни станут для них постигаемы. Когда нечто постижимо для вас, вы чувствуете свою сопричастность, когда нечто непостижимо, вы чувствуете отчужденность. «Не знаю» — говорят люди в бессильном протесте против непостигаемости мира, с которым они сталкиваются. Если ум неспособен привнести в мир набор — или, лучше сказать, инструментарий — по-настоящему сильных идей, то мир предстанет перед ним в виде хаоса, массы бессвязных явлений и бессмысленных событий. Обладатель такого ума подобен человеку, очутившемуся без карты в незнакомой местности, где нет ни вех, ни указателей, ни каких бы то ни было признаков цивилизации. Ничто вокруг не имеет для него смысла, не приковывает к себе его заинтересованного взгляда — он лишен средств постижения окружающей его реальности.

Вся традиционная философия представляет собой попытку создать упорядоченную систему идей, предназначенных для того, чтобы с их помощью жить и интерпретировать мир. «Философия, как ее представляли себе греки, — пишет профессор Кун, — это одна большая попытка человеческого ума проинтерпретировать систему знаков и тем самым соотнести человека с миром как всеобъемлющим порядком, в котором есть место и для него». Классическая христианская культура позднего Средневековья подарила человеку чрезвычайно полную и изумительно последовательную интерпретацию знаков, а именно систему жизнеопределяющих идей, дающую подробнейшую картину человека, вселенной и места человека во вселенной. Но эта система была впоследствии расшатана и разорвана на части. Результатом стали потеря ориентиров и отчужденность, никем не выраженные более драматично, чем Кьеркегором в середине прошлого века:

Говорят можно ковырнуть пальцем землю и понюхать, чтобы узнать, куда ты попал, я ковыряю существование, — оно ничем не пахнет. Где я? Что такое мир? Что означает самое это слово? Кто обманом вовлек меня сюда и бросил на произвол судьбы? Кто я? Как я пришел и мир? Почему меня не спросили раньше, не познакомили со здешними нравами и обычаями, а прямо втиснули в шеренгу, словно рекрута, завербованного поставщиком душ? Откуда взялась во мне заинтересованность в этом крупном предприятии, именуемом действительностью? Каков мой интерес? Разве участие это не в воле каждого? А если я обязан участвовать, то где председатель? К кому же мне обратиться с жалобой?[39]

Возможно, никакого председателя и нет. Бертран Рассел говорил, что вся вселенная — «суть лишь результат случайного сцепления атомов», и что научные теории, ведущие к такому заключению, «если и не совсем вне критики, то до такой степени достоверны, что любая философия, их отвергающая, обречена... Только на твердом фундаменте полного отчаяния можно теперь строить надежное убежище для души». Астроном сэр Фред Хойл говорит о «поистине ужасающей ситуации, в которой мы оказались. Посреди этой совершенно фантастической вселенной мы едва ли представляем, имеет ли наше существование какое-то реальное значение».

Отчужденность порождает одиночество и отчаяние, «встречу с ничто»[40], цинизм, пустые жесты неповиновения — все это видно сегодня на примере большей части экзистенциалистской философии и литературы в целом. Или же она внезапно оборачивается страстным принятием какого-нибудь рассчитанного на фанатиков учения, которое, чудовищно упрощая реальность, делает вид, что дает ответы на все вопросы. Так, какова же причина отчужденности? Никогда не переживала наука большего триумфа, никогда не была власть человечества над окружающей средой более полной, а его прогресс — более стремительным. Значит, вовсе не недостаток знания-как приводит в отчаяние не только религиозных мыслителей, таких как Кьеркегор, но и ведущих математиков и ученых, таких как Рассел и Хойл.

Мы умеем многое, но знаем ли мы, что именно нам нужно? Ортега-и-Гассет лаконично формулирует эту проблему: «В отсутствие идей мы не можем вести жизнь на человеческом уровне. От них зависит то, что мы делаем. Жить означает, не больше и не меньше, делать что-то одно, вместо чего-то другого». Если так, то что же такое образование? Это передача идей, делающих человека способным выбирать между чем-то одним и чем-то другим, или, если снова процитировать Ортегу, «прожить жизнь, которая будет чем-то большим, чем бессмысленной трагедией или внутренним переживанием позора».

Как, к примеру, помогло бы нам в этом знание второго закона термодинамики? Лорд Сноу рассказывает, что когда образованные люди сокрушаются по поводу «безграмотности ученых», он иногда спрашивает их, многие ли среди них могут описать второй закон термодинамики. Ответ, по его словам, обычно холоден и отрицателен. «А ведь этот вопрос, — говорит он, — можно считать в области науки примерным эквивалентом вопроса: читали ли вы Шекспира?» Подобное утверждение — вызов самим основам цивилизации. Настоящее значение имеет инструментарий идей, которыми, с помощью которых и посредством которых мы интерпретируем мир и переживаем его в опыте. Второй закон термодинамики — не более чем рабочая гипотеза, уместная для использования в разного рода научных исследованиях.

С другой стороны, произведения Вильяма Шекспира изобилуют самыми жизнеопределяющими идеями, касающимися внутреннего развития человека, показывают весь блеск и всю нищету человеческого существования. Разве могут эти две вещи быть равносильными? Что я теряю как человеческое существо, ни разу не слышав о втором законе термодинамики? Ответ: ничего[41]. А что я теряю, не зная Шекспира? Если только я не получу понимание из других источников, то попросту потеряю всю свою жизнь. Учить ли нам наших детей, что эти две вещи равноценны: тут — немного знания физики, там — немного знания литературы? Если мы будем так делать, то грехи отцов падут на головы детей третьего и четвертого колена, ведь именно столько времени проходит обычно с момента рождения идеи до ее полного созревания, когда она заполняет головы людей нового колена, которые начинают ею мыслить.

Наука неспособна произвести идеи, которыми мы могли бы жить. Даже величайшие идеи науки — не более чем рабочие гипотезы, полезные, когда речь идет о целях специального исследования, но совершенно непригодные для интерпретации мира и для того, чтобы направлять нашу жизнь. Таким образом, если человек ищет образования потому, что чувствует себя отчужденным и потерявшим ориентиры, потому, что жизнь кажется ему пустой и бессмысленной, то, изучая естественные науки, то есть, приобретая «знание-как», он не получит того, что ищет. Их изучение имеет свою ценность, которую я не намерен преуменьшать: благодаря ему человек очень много узнаёт об устройстве природы и об инженерном искусстве, но оно ничего не говорит ему о смысле жизни и никоим образом не излечивает его отчужденность и скрытое отчаяние.

Если так, то куда же он обратится? Возможно, несмотря на все то, что он слышит о научной революции и о том, что наш век — это век науки, он обратится к так называемым гуманитарным дисциплинам. Здесь, если ему повезет, он действительно может найти великие и жизнеопределяющие идеи, которыми он сможет мыслить, которые сделают для него мир, общество и его собственную жизнь постигаемыми. Каковы основные идеи, которые он имеет шанс найти в этой области сегодня? У меня нет возможности составить полный их список, поэтому ограничусь тем, что перечислю шесть ведущих идей — все они берут начало в XIX веке, который, насколько я могу видеть, по-прежнему господствует в умах «образованных» людей.

1. Идея эволюции: из низших форм непрерывно развиваются высшие — и это естественный и автоматический процесс. Последние 100 лет или около того реальность во всех без исключения ее аспектах систематически рассматривается сквозь призму этой идеи.

2. Идея конкуренции, естественного отбора, выживания наиболее приспособленного, претендующая на объяснение этого естественного, автоматического процесса эволюции и развития.

3. Идея о том, что все высшие проявления человеческой жизни, такие как религия, философия, искусство и проч. (Маркс назвал их «туманными образованиями в мозгу людей») — не более чем «необходимые продукты, своего рода испарения их [людей] материального жизненного процесса»[42], надстройка, воздвигнутая для того, что бы замаскировать и поддержать экономические интересы. В действительности же вся человеческая история — это история классовой борьбы.

4. Можно подумать, будто с марксистской интерпретацией высших проявлений человеческой жизни конкурирует фрейдистская, в которой они сводятся к темным побуждениям подсознания и объясняются, главным образом, нереализованным желанием инцеста в детские года и ранний подростковый период.

5. Общая идея релятивизма, которая включает отрицание всех абсолютов, размывает любые нормы и стандарты, ведет к полному подрыву идеи истины в прагматизме и оказывает влияние даже на математику, которую Бертран Рассел определил как «предмет, где мы никогда не знаем, о чем мы говорим и истинно ли нами сказанное».

6. Наконец, торжествующая идея позитивизма, согласно которой никакое знание не надежно, если его нельзя достичь методами естественных наук. Следовательно, никакое знание не подлинно, если оно не основывается на общедоступных для наблюдения фактах. Другими словами, позитивизм интересуется исключительно знанием-как и отрицает возможность объективного знания о смысле или цели.

Думаю, никто не захочет отрицать размах и влияние этих шести «больших» идей. Они — не результат какого бы то ни было строгого эмпиризма. Ни одну из них нельзя верифицировать никакими фактами. Каждая из них представляет собой гигантский прыжок воображения в непознанное и непознаваемое. Разумеется, трамплином для прыжка была маленькая площадка наблюдаемых фактов. Эти идеи не смогли бы так прочно засесть в умах людей, если бы каждая из них не содержала в себе важную долю истины. Но существенная характеристика всех этих идей состоит в их претензии на всеобщность. Эволюция подводит под свои законы все явления — не только материальные, от космических туманностей до homo sapience, но и духовные, такие как язык или религия. Конкуренция, естественный отбор и выживание наиболее приспособленного преподносятся не как совокупность наблюдений, одна из многих, а как всеобщие законы. Маркс не говорит, что историю иногда творила классовая борьба. Нет, «научный материалист», поступая не слишком-то научно, распространяет эти отдельные наблюдения, ни много ни мало, на «всю историю общества до нынешнего времени». Так же и Фрейд не довольствуется тем, чтобы сообщить о ряде клинических наблюдений, но предлагает всеобщую теорию человеческой мотивации, утверждая, например, что вся религия — не что иное, как обсессивный невроз. Релятивизм и позитивизм — это, разумеется, чистой воды метафизические доктрины, с той лишь своеобразной и ироничной особенностью, что они отрицают правомерность всякой метафизики, включая свою собственную.

Что общего у этих шести «больших» идей, помимо их не-эмпирической, метафизической природы? Каждая из них включает положение, что нечто, принимавшееся раньше за явление высшего порядка, на самом деле представляет собой «не что иное», как более утонченное проявление «низшего», если, конечно, не отрицается само различение высшего и низшего. Так, человек, подобно всей остальной вселенной, на самом деле не что иное, как случайное сцепление атомов. Различия между человеком и камнем — по большей части обманчивая видимость. Величайшие достижения человека в области культуры — не что иное, как замаскированные проявления экономической алчности или результат сексуальной фрустрации. В любом случае, бессмысленно говорить, что человек должен стремиться к «высшему», а не к «низшему», потому что нет никакого вразумительного смысла, который можно было бы приписать таким чисто субъективным понятиям, как «высшее» и «низшее», а слово «должен» — всего лишь знак деспотической мании величия.

Идеи отцов пали на головы третьего и четвертого колен, живущих во второй половине XX века. Для их создателей эти идеи были попросту результатом интеллектуальной деятельности. В третьем и четвертом коленах они стали самими орудиями и инструментами, посредством которых мир интерпретируется и переживается в опыте. Тот, кто привносит новые идеи, редко сам бывает ими ведом. Но в третьем и четвертом коленах его идеи обретают власть над человеческими жизнями: именно тогда они становятся частью того огромного скопища идей, таких как язык, которые просачиваются в ум человека в период его «темных веков».

Сегодня идеи XIX века прочно сидят в умах практически всех людей западного мира как образованных, так и необразованных. В умах необразованных людей они по-прежнему весьма запутанны и туманны, слишком слабы, чтобы сделать мир постигаемым. Отсюда и возникает жажда образования, то есть чего-то такого, что выведет нас из темного леса неразберихи и невежества к свету понимания.

Я уже сказал, что образование, затрагивающее исключительно точные науки, не может этого для нас сделать, поскольку имеет дело только со знанием-как, тогда как мы нуждаемся в понимании того, почему вещи таковы, каковы они есть, и что мы должны делать с нашей жизнью. Знание, получаемое нами от изучения каждой отдельной науки, в любом случае, слишком специфично и узкоспециально, чтобы помочь в достижении целей широкого плана. Поэтому мы обращаемся к гуманитарным дисциплинам, чтобы обрести ясное видение больших и жизнеопределяющих идей нашей эпохи. Даже в гуманитарных дисциплинах мы можем увязнуть в массе узкоспециальной учености, начиняющей наш ум множеством мелких идеек, таких же неуместных, как и идеи, которые мы можем получить из естественных наук. Но нам может улыбнуться удача (если речь вообще идет об удаче): мы можем найти учителя, который «расчистит наши умы», прояснит идеи — «большие» и всеобщие идеи, уже присутствующие в наших умах — и тем самым сделает мир постигаемым для нас.

Такой процесс действительно заслуживал бы называться «образованием». А что дает нам нынешнее образование? Видение мира как пустоши, где нет ни смысла, ни цели, где человеческое сознание — обидная и невероятная случайность, где в конечном счете реальны только боль и отчаяние. Когда — с помощью настоящего образования — человеку удается взобраться на «высоту времени» (выражение Ортеги) или «высоту идей нашего времени», он оказывается в бездне небытия. Его чувствам словно вторят слова Байрона:

Скорбь — знание, и тот, кто им богаче,

Тот должен был в страданиях постигнуть,

Что древо знания — не древо жизни[43].

Другими словами, даже гуманистическое образование, поднимая нас на высоту идей нашего времени, не может «принести благ», потому что люди совершенно справедливо ищут более изобильной жизни, а не горя.

Что же случилось? Как такое стало возможным? Ведущие идеи XIX века, якобы покончившие с метафизикой, сами по себе — плохая, извращенная, противная жизни метафизика. Мы страдаем ими как смертельным расстройством. Неправда, что знание — горе. Но губительные заблуждения приносят безмерное горе в третьем и четвертом коленах. Это заблуждения не науки, но философии, провозглашаемой от имени науки. Этьен Жильсон выразил эту мысль более 20 лет назад:

Подобное развитие событий вовсе не было неизбежным, но ускоряющийся прогресс естественных наук делал его все более вероятным. Растущий интерес к практической пользе науки был сам по себе и естественен, и справедлив, но заставил людей забыть, что наука — это знание, а практическая польза — всего лишь его побочный продукт. .. Перед лицом неожиданных успехов в деле основательного объяснения устройства материального мира, люди стали либо презирать все дисциплины, лишенные подобной доказательности, либо переделывать их по образу естествознания. Было решено, что метафизика и этика должны быть либо исключены из поля зрения, либо заменены новыми позитивными науками; в обоих случаях они были бы устранены. Этой опасной тенденцией объясняется то рискованное положение, в котором западная культура оказалась к данному моменту.

Нельзя даже сказать, что метафизика и этика были бы устранены. Напротив, все, что мы получили — плохую метафизику и отвратительную этику.

Историки знают, что метафизические заблуждения могут привести к смерти. Р.Дж. Коллингвуд писал:

Диагноз, поставленный греко-римской цивилизации Отцами Церкви, приписывает ее упадок метафизическому расстройству.. Не нападения варваров разрушили греко-римский мир... Причины были метафизического характера. «Языческий» мир, говорили они [Отцы Церкви], не сумел уберечь свои собственные основополагающие убеждения, поскольку из-за неудач метафизического анализа возникла путаница по поводу того, в чем же эти убеждения состоят... Если бы метафизика была всего лишь интеллектуальной роскошью, это не имело бы значения.

Этот отрывок без всяких изменений можно отнести к сегодняшней цивилизации. Мы запутались и не знаем, каковы наши настоящие убеждения. Наши умы могут быть так или иначе заполнены великими идеями XIX века, но наши сердца все равно в них не верят. Друг с другом воюют ум и сердце, а не разум и вера, как обычно говорят. Наш разум помутнен необыкновенной, слепой и неразумной верой в несколько фантастических и противных жизни идей, унаследованных из XIX столетия. Первейшая задача нашего разума — найти для себя другую веру, более истинную, чем эта.

Образование не поможет нам, если оно не оставляет места метафизике. Независимо от того, относится ли предмет к точным наукам или к гуманитарным дисциплинам, если его преподавание не способствует прояснению метафизики, то есть основополагающих убеждений, то оно не делает человека образованным и, следовательно, не может представлять для общества настоящей ценности.

Часто говорят, что образование терпит крах из-за чрезмерной специализации. Но такой диагноз обманчив и недостаточен. Сама специализация не является плохим образовательным принципом. Какие у нее альтернативы? Поверхностное усвоение всех основных предметов на дилетантском уровне? Или длительное studium generate, когда людей заставляют тратить время, мучаясь с предметами, которыми они не собираются заниматься в будущем, и мешают им, тем самым, погрузиться в изучение того, что им действительно интересно? Такие системы никак не могут быть правильным решением, потому что порождают тот тип интеллектуала, о котором осуждающе высказался кардинал Ньюмен: «Интеллектуал, как его представляют сегодня... это тот, у кого есть «взгляды» по всем философским вопросам и по всем злободневным темам». Такое обилие «взглядов» — скорее знак невежества, чем знания. «Я научу тебя [правильному отношению] к знанию, — сказал однажды Конфуций. — Зная что-либо, считай, что знаешь, не зная, считай, что не знаешь, — это и есть [правильное отношение] к знанию»[44].

Настоящий изъян кроется не в специализации, а в недостаточной глубине преподнесения предметов и в отсутствии осведомленности в вопросах метафизики. Преподавание наук в его нынешнем виде не предполагает осведомления учащихся ни о предпосылках науки, ни о смысле и значении научных законов, ни о месте естественных наук в космосе человеческой мысли. В результате, предпосылки науки сплошь и рядом принимаются за ее открытия. Преподавание экономической науки в его нынешнем виде не предполагает осведомления учащихся о том, какое представление о человеческой природе лежит в основе экономической теории наших дней. На самом деле многие экономисты и сами не осведомлены о том факте, что это представление неявно присутствует в их учении, и что если бы это представление изменилось, то почти все их теории пришлось бы менять. Как может учение о политике быть рациональным, если оно не исследует все вопросы вплоть до их метафизических корней? Политическое мышление неизбежно должно впасть в путаницу и окончиться демагогией, если серьезное изучение связанных с ним метафизических и этических проблем продолжает отвергаться. Путаница уже достигла таких размеров, что можно справедливо усомниться в образовательной ценности изучения многих так называемых гуманистических предметов. Я говорю «так называемых» потому, что едва ли предмет можно назвать гуманистическим, если принятое в нем представление о человеческой природе не эксплицировано.

Все предметы, вне зависимости от того, насколько они узкоспециальны, связаны с сердцевиной — они подобны лучам, испускаемым солнцем. Сердцевину составляют наши самые основные убеждения, те идеи, которые действительно имеют над нами власть. Другими словами, сердцевина состоит из метафизики и этики, из идей, которые, нравится нам это или нет, выходят за пределы мира фактов. Поскольку они выходят за пределы мира фактов, их нельзя подтвердить или опровергнуть, используя обыкновенный научный метод. Но это не означает, что эти идеи чисто «субъективны», или «относительны», или же представляют собой всего лишь произвольные конвенции. Пусть и выходя за пределы мира фактов, они должны хранить верность реальности — явный парадокс с точки зрения наших мыслителей-позитивистов. Если какие-то идеи не хранят верность реальности, то приверженность им неизбежно должна привести к катастрофе.

Образование поможет нам только в том случае, если будет создавать «полноценных людей». По-настоящему образованный человек — это не тот, кто знает всего понемножку, и даже не тот, кто знает каждый предмет во всех деталях (даже если бы такое было возможно). В действительности «полноценный человек» может почти не иметь детального знания фактов и теорий и дорожить энциклопедией «Британника» потому, что она избавляет от необходимости учить то, что знает сама, но он всегда будет поддерживать по-настоящему близкую связь с сердцевиной. У него не будет сомнений по поводу того, каковы его основные убеждения и в чем заключаются смысл и цель его жизни. Возможно, он и не будет в состоянии выразить все эти вещи в словах, но сама его жизнь станет свидетельством уверенного их понимания, обретенного благодаря внутренней ясности.

Попытаюсь объяснить несколько подробнее, что понимается под «сердцевиной». Любая человеческая деятельность представляет собой стремление к чему-то, что мыслится как благо. Это не более чем тавтология, но она помогает нам поставить правильный вопрос: «Благо для кого?» Для того человека, о стремлении которого идет речь. Таким образом, если этот человек не расставит по местам и не согласует свои многочисленные порывы, стимулы и желания, то его устремления, скорее всего, будут запутанны, противоречивы, безуспешны и, вполне вероятно, разрушительны. Очевидно, тем самым, что «сердцевина» — это место, где он должен выстроить упорядоченную систему идей о себе и мире, которая будет задавать направленность его различным устремлениям. Если он никогда не задумывался о том, чтобы это сделать (ведь он всегда так занят или просто гордится тем, что «скромно» считает себя агностиком), то и тогда сердцевина ни в коем случае не будет пустовать: в ней найдут прибежище все те жизнеопределяющие идеи, которые тем или иным образом проникли в его ум в период «темных веков». Я попытался показать, что эти идеи являют собой сегодня: полное отрицание смысла и цели существования людей на Земле, приводящее любого, кто действительно поверит в эти идеи, в полное отчаяние. К счастью, как я уже говорил, сердце зачастую оказывается сообразительнее, чем ум, и отказывается принять эти идеи во всей их полноте. Это спасает человека от отчаяния, но, создавая путаницу, приводит его в замешательство. Путаница царит в его основополагающих убеждениях, отсюда — путаница и неопределенность в его действиях. Если бы только он позволил свету сознания озарить сердцевину и задался вопросом об основополагающих убеждениях — он создал бы порядок там, где сейчас беспорядок. Тем самым он стал бы «образованным» в том смысле, что покинул бы тьму метафизической путаницы.

Но я не думаю, что он сможет добиться в этом успеха до тех пор, пока совершенно осознанно — пусть и только предварительно — не примет некоторые метафизические идеи, почти напрямую противоположные засевшим в его уме идеям из XIX века. Приведу три примера.

Тогда как идеи XIX века направлены на отрицание или устранение иерархии уровней универсума, представление об иерархическом порядке — неотъемлемый инструмент понимания. Не признавая «уровней бытия» или «степеней значимости», мы не можем сделать для себя мир постигаемым, и мы лишены всяких шансов определить собственное место, место человека, в схеме универсума. Только лишь взглянув на мир как на лестницу и определив место, отведенное на этой лестнице человеку, мы сможем признать за ним некую задачу, наделяющую его существование на Земле смыслом. Возможно, задача человека — или, если хотите, его счастье — заключается в том, чтобы достичь более высокой степени реализации своих потенций, более высокого уровня бытия, или «степени значимости», чем даны ему «от природы». Но нельзя даже проверить такое предположение, если не признать существование иерархической структуры. До тех пор пока мы интерпретируем мир посредством великих жизнеопределяющих идей XIX века, они ослепляют нас и не дают увидеть этих различий в уровнях.

Но как только мы примем существование «уровней бытия», то без труда сможем понять, почему, например, методы естествознания нельзя использовать для изучения политики или экономики и почему открытия физики — что, кстати, понимал и признавал Эйнштейн — не имеют философских следствий.

Если принять аристотелевское разделение метафизики на онтологию и эпистемологию, то высказывание о наличии уровней бытия — онтологическое. Добавлю к нему эпистемологическое: природа нашего мышления такова, что мы не можем не мыслить посредством противоположностей.

Нетрудно заметить, что на протяжении всей нашей жизни перед нами встает задача по примирению противоположностей, которые с точки зрения логики примирить нельзя. Типичные жизненные проблемы нельзя решить, оставаясь на том уровне бытия, на котором мы обычно находимся. Как примирить требования свободы и дисциплины в образовании? Бесчисленные учителя и матери действительно делают это, но никто не может записать решение на бумаге. Они делают это, прибегая к способности высшего уровня, на котором противоположности преодолеваются, — к способности любви.

Дж.Н.М. Тиррел ввел термины «конвергентный» и «дивергентный», чтобы различать проблемы, которые можно и которые нельзя решить с помощью логических умозаключений. Нашей жизнью движут дивергентные проблемы, которые нужно «прожить» и которые решаются только с приходом смерти. С другой стороны, конвергентные проблемы — самое полезное изобретение человека. Они не существуют в реальности, а создаются в процессе абстрагирования. Когда такая проблема решена, ее решение можно записать на бумаге и сообщить другим людям, которые смогут использовать это решение, не воспроизводя затраченных на него умственных усилий. Если бы с человеческими взаимоотношениями — в семье, экономике, политике, образовании и т.д. — дело обстояло так же, то... как же мне закончить предложение?.. В общем, никаких человеческих взаимоотношений больше бы не было, а были бы только механические реакции: мы все были бы живыми мертвецами. Дивергентные проблемы, так сказать, заставляют человека тянуться к более высокому уровню, их решение требует вмешательства сил высшего уровня, что порождает спрос на такие силы, а вслед за этим ведет и к росту их предложения: в результате в нашу жизнь проникают любовь, красота, добро и истина. Только с помощью этих высших сил противоположности можно примирить в процессе жизненного опыта.

Естествознание и математика занимаются исключительно конвергентными проблемами. Именно поэтому они могут развиваться поступательно, а каждое новое поколение может начинать прямо оттуда, где остановились его предшественники. Но цена этого высока. Занимаясь одними только конвергентными проблемами, мы не оказываемся ближе к жизни, а, наоборот, отдаляемся от нее. Чарльз Дарвин в своей автобиографии писал:

До 30-летнего возраста, или даже позднее, мне доставляла большое удовольствие всякого рода поэзия ... и еще в школьные годы я с огромным наслаждением читал Шекспира, особенно его исторические драмы. Я указывал также, что в былое время находил большое наслаждение в живописи и еще большее — в музыке. Но вот уже много лет, как я не могу заставить себя прочитать ни одной стихотворной строки; недавно я пробовал читать Шекспира, но это показалось мне невероятно, до отвращения, скучным. Я почти потерял также вкус к живописи и музыке... Кажется, что мой ум стал какой-то машиной, которая перемалывает большие собрания фактов в общие законы, но я не в состоянии понять, почему это должно было привести к атрофии одной только той части моего мозга, от которой зависят высшие [эстетические] вкусы... Утрата этих вкусов равносильна утрате счастья и, может быть, вредно отражается на умственных способностях, а еще вероятнее — на нравственных качествах, так как ослабляет эмоциональную сторону нашей природы[45].

Это обнищание, столь волнующе описанное Дарвином, постигнет всю нашу цивилизацию, если мы позволим сохраниться нынешним тенденциям, которые Жильсон называет «распространением позитивной науки на социальные факты». Все дивергентные проблемы можно превратить в конвергентные с помощью «редукции». Но результатом станет утрата всех высших сил, облагораживающих человеческую жизнь, и деградация не только эмоциональной стороны нашей натуры, но, вдобавок, как верно почувствовал Дарвин, наших умственных способностей и нравственных качеств. Признаки этого видны сегодня повсюду.

Настоящие жизненные проблемы — в политике, экономике, образовании, браке и т.д. — это всегда проблемы преодоления или примирения противоположностей. Это дивергентные проблемы, их нельзя решить, отталкиваясь от обыденного восприятия мира. Для их решения требуется не просто задействовать мыслительные силы, но Посвятить все свое существо. Разумеется, иллюзорные решения в виде умных формул предлагаются постоянно, но они никогда не работают долго, поскольку неизменно строятся на отрицании одной из противоположностей и тем самым ведут к потере качественного понимания человеческой жизни. В случае экономики предложенное решение может предусматривать свободу, но не планирование, или vice versa. В случае промышленной организации оно может предусматривать дисциплину, но не участие рабочих в управлении, или vice versa. В случае политики оно может предусматривать фигуру лидера в отсутствие демократии, или, опять же, демократию без фигуры лидера.

Когда приходится разбираться с дивергентными проблемами, это, как правило, изнуряет, тяготит и тревожит. Поэтому люди пытаются избежать их и скрыться от них. Занятой руководитель, весь день имевший дело с дивергентными проблемами, по дороге домой прочтет детективную историю или решит кроссворд. Но ведь он напрягал мозг весь день. Почему же он продолжает это делать? Ответ в том, что детектив и кроссворд — источники конвергентных проблем, и это помогает расслабиться. Они требуют некоторых мозговых усилий, быть может даже серьезных, но зато они не вызывают этого невыносимого напряжения в попытках дотянуться до высшего уровня — последнее свойственно исключительно дивергентным проблемам, проблемам примирения непримиримых противоположностей. Только дивергентные проблемы составляют настоящую материю жизни.

Теперь, наконец, я обращусь к третьему классу понятий метафизики. Я утверждаю, что они принадлежат метафизике, хотя обычно они рассматриваются отдельно: речь идет о понятиях этики.

Как мы видели, в XIX веке наиболее влиятельные идеи вели к отрицанию или, по меньшей мере, затушевыванию концепции «уровней бытия» и идеи, согласно которой одни вещи занимают более высокое положение, чем другие. Это, разумеется, означало крушение этики, основанной на различении добра и зла и предполагающей, что добро занимает более высокое положение, чем зло. И, как уже было сказано, грехи отцов падают на головы третьего и четвертого колен, которые росли без каких бы то ни было моральных наставлений. Люди, придумавшие идею, что «мораль — это чушь», использовали для этого ум, хорошо укомплектованный идеями морали. Но умы третьего и четвертого колен уже не укомплектованы такими идеями: они укомплектованы идеями, придуманными в XIX веке, а именно, что «мораль — это чушь», что все, представляющееся «высшим», на самом деле совершенно убого и вульгарно.

Невозможно описать возникшую в результате путаницу. Каков тот, как сказали бы немцы, Leitbild, тот путеводный образ, которым юношество могло бы руководствоваться в своем образовании и самовоспитании? Его нет, или, вернее, царит такая неразбериха и мешанина образов, что из них нельзя извлечь никакого осмысленного направляющего принципа. Интеллектуалы, функция которых должна бы состоять в наведении порядка, проводят время в рассуждениях о том, что все относительно — или еще о чем-то, что ведет к тем же заключениям. Или же они рассуждают о вопросах этики с позиций самого беззастенчивого цинизма.

Приведу пример, на который я уже ссылался выше. Он показателен, поскольку это пример одного из самых влиятельных людей нашего времени, позднего лорда Кейнса. «Еще сто лет, не меньше, — писал он, — мы должны будем убеждать себя и окружающих в том, что зло есть добро, добро есть зло, поскольку зло полезно, а добро — нет. Жадность, ростовщичество и предусмотрительность должны еще какое-то время оставаться нашими богами».