МАЛОЕ ПРЕКРАСНО Экономика, в которой люди имеют значение

	«Богатые»	«Бедные»	Весь мир
Население (млн чел.)	1617 (23%)	5292 (77%)	6909 (100%)
Потребление топлива (млн т у.э.)	15 588 (67%)	7568 (33%)	23156(100%)
Потребление топлива на душу (т у.э.)	9,64	1,43	3,35

В результате общемировое потребление топлива выросло бы с 5,5 миллиарда тонн у.э. в 1966 году до 23,2 миллиарда в 2000-м. Причины этого более чем четырехкратного роста можно было бы отнести наполовину к росту населения и наполовину к выросшему среднедушевому потреблению.

Этот раскол на две половины достаточно любопытен. Но еще любопытнее раскол между «богатыми» и «бедными». От общего роста мирового потребления топлива с 5,5 миллиарда до 23,2 миллиарда тонн у.э., то есть роста на 17,7 миллиарда тонн, на долю «богатых» приходилось бы почти две трети, а на долю бедных — немногим более одной трети. За весь 34-летний период в мире было бы использовано 425 миллиардов тонн у.э., из которых 321 миллиард, или 75%, — «богатыми» и 104 миллиарда — «бедными».

Итак, разве сказанное не представляет ситуацию в целом в крайне любопытном свете? Приведенные вычисления, разумеется, не являются предсказанием. Их, скорее, можно назвать «пробными расчетами». Я предположил очень скромный рост населения среди «богатых» и вдвое больший темп роста среди «бедных», и тем не менее именно «богатые», а не «бедные», наносят больше всего урона — если это можно назвать «уроном». Даже если бы население, классифицированное как «бедное», росло всего-навсего такими же темпами, какие были предположены у «богатых», это едва ли оказало бы значительное влияние на общемировую потребность в топливе — она уменьшилась бы лишь на десять с небольшим процентов. Но если бы «богатые» решили (я не говорю, что такой сценарий вероятен), что их нынешний уровень потребления топлива per capita и вправду достаточно высок, учитывая, что он уже в 14 раз выше, чем у «бедных», — вот это имело бы вес: несмотря на предположенный рост численности «богатого» населения, это сократило бы общемировую потребность в топливе к 2000 году более чем на треть.

Однако самое важное — это вопрос: правдоподобно ли предположение, что мировое потребление топлива к 2000 году могло бы вырасти до величин вроде 23 миллиардов тонн у.э. в год, а за рассматриваемый 34-летний период было бы использовано 425 миллиардов тонн у.э.? В свете наших нынешних знаний о запасах ископаемого топлива эта цифра неправдоподобна, даже если предположить, что четверть или треть потребленного во всем мире топлива была бы получена за счет ядерной энергетики.

Очевидно, что «богатые» постепенно исчерпывают запасы относительно дешевых и простых видов топлива, дарованных природой раз и навсегда. Именно непрекращающийся экономический рост богатых стран порождает все растущий спрос, в результате чего дешевые и простые виды мирового топлива запросто могут стать дорогими и дефицитными задолго до того, как бедные страны достигнут уровня благосостояния, образования, промышленной развитости и способности к накоплению капитала, необходимых для применения альтернативных видов топлива в сколько-нибудь значительном масштабе.

Пробные расчеты, конечно, ничего не доказывают. Когда речь идет о будущем, доказательство в любом случае невозможно, и кто-то мудро заметил, что любые предсказания ненадежны, особенно те, что касаются будущего. Что действительно требуется, так это способность суждения, и пробные расчеты способны, по крайней мере, помочь нам сделать суждение предметным. Так или иначе в самом важном отношении величина проблемы в наших расчетах преуменьшена. Рассмотрение мира как неделимой единицы неправдоподобно. Топливные ресурсы распределены очень неравномерно, и любая нехватка запасов, неважно сколь малая, немедленно разделила бы весь мир на «имущих» и «неимущих» совершенно новым образом. Особенно облагодетельствованные районы, например, Средний Восток или Северная Африка, стали бы объектом такого завистливого внимания, какое почти невозможно вообразить сегодня, тогда как некоторые районы с высоким уровнем потребления, такие как Западная Европа или Япония, оказались бы в незавидном положении отказополучателей. F.oih когда-то и существовала серьезная причина для конфликта, то вот она.

Поскольку, когда дело касается будущего — даже сравнительно недалекого, скажем, ближайших 30 лет, —-ничего нельзя доказать, всегда можно отмахнуться от даже самых угрожающих проблем, внушив себе, что непременно что-то пойдет иначе. Вполне могли бы случиться просто грандиозные, совершенно неслыханные открытия новых запасов нефти, природного газа или даже угля. И кто сказал, что доля ядерной энергии должна ограничиваться четвертью или третью от совокупного объема потребления? Поэтому проблема может быть переведена в другую плоскость, но она упорно отказывается исчезать. Ведь потребление топлива в обозначенных масштабах — если предположить, что никаких непреодолимых проблем с предложением топлива нет — вызвало бы беспрецедентную угрозу для окружающей среды.

Возьмем ядерную энергию. Некоторые утверждают, что мировые запасы руды с относительно высокой концентрацией урана недостаточны, чтобы обеспечить по-настоящему крупную ядерную программу — достаточно крупную, чтобы значительно повлиять на общемировую ситуацию с топливом, когда счет идет не просто на миллионы, а на тысячи миллионов тонн угольного эквивалента. Но предположим, они ошибаются. Будет найдено достаточно урана: его соберут с отдаленнейших уголков Земли, доставят в крупнейшие населенные пункты и приведут в высокорадиоактивное состояние. Трудно представить себе бо'льшую биологическую угрозу, не говоря уже о политической опасности, связанной с тем, что даже самая крошечная часть этого ужасного вещества может быть использована в не самых мирных целях, С другой стороны, если бы открыли новые фантастические залежи ископаемого топлива и отпала необходимость развития ядерной энергетики, проблема теплового загрязнения приняла бы такие масштабы, с какими еще не приходилось сталкиваться.

Каким бы ни было топливо при росте потребления в 4 раза, а потом в 5, в 6,,.. нет приемлемого решения проблемы загрязнения.

Ситуацию с топливом я использовал лишь в качестве примера, иллюстрирующего очень простой тезис: экономический рост, не имеющий четких границ с точки зрения экономики, физики, химии и техники, неизбежно должен зайти в тупик с точки зрения наук об окружающей среде. Такое отношение к жизни, когда средством самореализации становится фанатичное преследование благосостояния — короче говоря, материализм, — не подходит для этого мира, поскольку не содержит ограничивающего принципа, тогда как окружающая среда, в которой оно имеет место, строго ограничена. Уже сейчас окружающая среда пытается сказать нам, что нагрузка на нее в определенных отношениях становится чрезмерной. Результатом «решения» одной проблемы становятся десять новых. Как подчеркивает профессор Барри Коммонер, новые проблемы возникают не вследствие эпизодических ошибок, а в результате успехов техники.

Однако и здесь многие станут настаивать на том, что эти вопросы можно обсуждать исключительно исходя из личного оптимизма или пессимизма. При этом они будут гордиться собственной оптимистичной верой в то, что «наука найдет выход». Полагаю, такие люди могли быть правы, только если бы на лицо была сознательная и фундаментальная смена направления научной деятельности. Развитие науки и техники за последние 100 лет было таково, что опасности выросли еще быстрее, чем возможности. В дальнейшем у меня еще будет, что сказать на эту тему.

Уже сейчас имеются бесчисленные свидетельства того, что великая самоуравновешивающаяся система, какой является природа, в ряде аспектов все больше выходит из равновесия. Мы ушли бы слишком далеко от темы, если бы я попытался собрать эти свидетельства здесь. Достаточным поводом для тревоги должно служить состояние озера Эри, на которое обратил внимание профессор Барри Коммонер. Пройдет еще 10-20 лет, и в подобном состоянии могут оказаться все внутренние воды Соединенных Штатов. Иными словами, можно будет говорить о потере равновесия уже не в отдельных аспектах, а в общем. Чем дальше мы позволяем зайти этому процессу, тем сложнее будет обратить его вспять, если, конечно, точка невозврата уже пройдена.

Таким образом, мы обнаруживаем, что идея безграничного экономического роста — еще и еще, пока избыточное благосостояние не захлестнет всех — должна быть всерьез поставлена под вопрос как минимум в двух пунктах: один касается доступности основных ресурсов, а другой — способности окружающей среды переносить вмешательство предполагаемых масштабов. Очень много уже было сказано о материально-физической стороне дела. Обратимся же теперь к некоторым нематериальным сторонам.

Не может быть сомнений в том, что идея личного обогащения крайне притягательна для человека в силу самой его природы. Кейнс в своем эссе, которое я цитировал выше, убеждал нас, что еще не пришло время для «возврата к некоторым из наиболее несомненных и определенных принципов религии и традиционной добродетели: что жадность — порок, что брать ростовщический процент — преступление, что любовь к деньгам достойна отвращения».

Экономический прогресс, по мнению Кейнса, возможен, только в том случае, если мы сделаем ставку на те мощные эгоистические побуждения человека, к сопротивлению которым неизменно призывают религия и традиционная мудрость. Современная экономика движима вперед неистовством алчности и распутством на оргии зависти, и это не случайные ее черты, но сами причины ее экспансионистского успеха. Вопрос в том, могут ли эти причины действовать постоянно, или же они несут в себе семена крушения. Если Кейнс говорит, что «зло полезно, а добро — нет», то он тем самым утверждает некий факт, и его утверждение может быть истинным или ложным, или же оно может казаться истинным в краткосрочной перспективе и оказаться ложным в долгосрочной. Что же из этого соответствует действительности?

У нас, надо думать, имеется уже достаточно свидетельств того, что приведенное утверждение ложно в самом что ни на есть прямом, практическом смысле. Если систематически поощрять человеческие пороки, такие как алчность и зависть, неизбежным результатом станет ни много ни мало крах разума. Человек, ведомый алчностью или завистью, теряет способность видеть вещи такими, какие они на самом деле, видеть вещи в их полноте и законченности. Сами по себе его успехи становятся неудачами. Если эти пороки охватывают целые общества, то такие общества могут добиваться поистине поразительных свершений, но при этом становятся все менее способными на решение самых элементарных проблем повседневного существования. Валовой национальный продукт, быть может, стремительно растет, но только в оценках статистиков, а не в переживаниях реальных людей, обнаруживающих себя под все усиливающимся гнетом отчуждения, фрустрации, незащищенности и т.д. Через какое-то время даже валовой национальный продукт отказывается расти дальше — не из-за неудач науки или техники, а из-за жуткого парализующего отказа в сотрудничестве, который выражается во всевозможном эскапистском поведении не только угнетенных и эксплуатируемых, но и крайне привилегированных групп.

Можно долго причитать по поводу глупости и иррациональности мужчин и женщин, на вершинах общества и в его низах — «если бы только люди осознали свои настоящие интересы!» Но почему они их не осознают? Либо потому, что их разум помутился от алчности и зависти, либо потому, что в глубине души они сознают, что их настоящие интересы в чем-то совершенно другом. Существует революционное изречение, гласящее, что «не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом Божьим».

И здесь снова ничего нельзя «доказать». Но неужели по-прежнему кажется правдоподобным, что тяжелые социальные заболевания, поражающие сегодня многие богатые общества, — всего лишь преходящее явление, которое умелое правительство (если бы мы только получили по-настоящему умелое правительство!) смогло бы вылечить их, попросту увеличив объемы использования науки и техники или сделав применение пенитенциарной системы более радикальным?

Полагаю, всеобщее процветание в современном значении выражения не способно заложить основ для мира, поскольку подобное процветание достижимо (если оно вообще достижимо) только за счет поощрения таких человеческих побуждений, как алчность и зависть, уничтожающих разум, счастье, безмятежность и, тем самым, миролюбивость человека. Кто-то может сказать, что богатые ценят мир выше, чем бедные, но только в том случае, если чувствуют себя полностью защищенными. Однако это противоречиво по определению. Их богатство обеспечивается непомерным спросом на ограниченные мировые ресурсы, и это неизбежно выводит их на гибельную траекторию: правда, в первую очередь гибелью грозит столкновение не с бедными (которые слабы и беззащитны), а с другими богатыми.

Одним словом, сегодня мы можем говорить, что человек слишком умен, чтобы суметь выжить, не имея мудрости. Только тот действительно трудится ради мира, кто трудится для возрождения мудрости. Утверждение, что «зло есть добро, добро есть зло», — антитеза мудрости. Нереалистична, ненаучна и иррациональна надежда на то, что поиск доброты и добродетельности можно отложить, пока мы не достигнем всеобщего процветания, и что можно установить мир на Земле, упрямо ища богатств и не занимая головы духовными и моральными вопросами. Быть может, мы и могли позволить себе на какое-то время безнаказанно изгнать мудрость из экономики, науки и техники, пока были относительно неуспешны, но теперь, когда мы стали очень успешны, проблема духовных и моральных истин приобретает центральное значение.

С точки зрения экономики, центральным понятием мудрости является постоянство. Мы должны заниматься экономикой постоянства. Ни одно явление не имеет экономического смысла, если его нельзя, не впадая в абсурд, спланировать в долгосрочной перспективе. «Рост» возможен как стремление к некоей цели, которая, тем самым, будет его границей; не может быть безграничного «роста вообще». Более чем правдоподобны слова Ганди о том, что «даров Земли хватит для утоления всеобщих нужд, но не всеобщей алчности». Постоянство несовместимо с хищническим мировоззрением тех, у кого вызывает ликование что «предметы роскоши наших отцов стали предметами необходимости для нас». Поощрение и расширение потребностей — антитеза мудрости, равно как свободе и миру. Всякий рост потребностей усиливает нашу зависимость от внешних сил, которые мы не можем контролировать, а значит, усиливается и экзистенциальный страх. Только снизив свои потребности, можно подлинно снизить те трения, которые составляют изначальную причину войны и раздора.

Экономика стабильности предполагает основательную переориентацию науки и техники, которые должны открыть свои двери перед мудростью и, по сути, ввести мудрость в саму свою структуру. Научные и технические «решения», приводящие к заражению окружающей среды или к деградации социальных структур и самого человека, не приносят выгоды, какими бы гениальными или привлекательными для поверхностного взора они ни были. Машины, постоянно растущие в размерах, вызывающие все большую концентрацию экономической власти и осуществляющие все большее насилие над окружающей средой, воплощают не прогресс, а отказ от мудрости. Мудрость требует новой ориентации науки и техники в направлении органичного, чуткого, ненасильственного, элегантного и прекрасного. Часто говорят, что мир неделим — как же тогда можно построить и поддерживать мир, положив в основание безразличную науку и безжалостную технику? Мы должны искать пути к революции в науке и технике, к революции, которая подарит нам изобретения и машины, которые обратят вспять угрожающие нам всем разрушительные тенденции.

Что действительно требуется от ученых и техников? Нам нужны методы и оборудование, которые

• достаточно дешевы, чтобы быть доступными практически для каждого;

• пригодны для применения в малых масштабах;

• согласуются с человеческой потребностью в творчестве.

Эти три характеристики — условия ненасилия и гармоничной связи человека с природой, гарантирующей постоянство. Стоит проигнорировать хотя бы одно из этих трех требований, и что-нибудь неизбежно пойдет не так. Рассмотрим их по порядку.

Машины и методы, достаточно дешевые, чтобы быть доступными практически каждому, — отчего мы должны думать, будто наши ученые и техники не в состоянии их разработать? Для Ганди это было первоочередной задачей: «Я хочу, чтобы безмолвные миллионы, населяющие нашу страну, были здоровыми и счастливыми, и я хочу, чтобы они росли духовно... Если мы почувствуем потребность в машинах, они, разумеется, у нас будут. Место найдется для каждой машины, помогающей каждому отдельному человеку, — говорил он, — но машинам, которые помогают сконцентрировать власть в руках немногих и обращают массы в ничтожных работников станка — если вообще оставляют им работу, — места быть не должно».

Как заметил Олдос Хаксли, представьте, что изобретатели и инженеры сознательно поставили бы перед собой задачу обеспечить обычных людей средствами, «позволяющими выполнять действительно значимую работу, помогающими мужчинам и женщинам добиться независимости от начальников, чтобы стать своими собственными работодателями или членами самоуправляемой кооперативной группы, работающей для собственного обеспечения и для местного рынка... эта новая ориентация технического прогресса [вылилась бы] в последовательную децентрализацию населения, доступа к земле, собственности на средства производства, политической и экономической власти». Другими преимуществами, говорил Хаксли, были бы «более человеческая жизнь для большего количества людей, больше по-настоящему самоуправляющейся демократии и благословенная свобода от глупого и вредного "обучения взрослых", практикуемого крупными производителями потребительских товаров посредством рекламы»[22].

Если методы и машины должны быть достаточно дешевыми, чтобы стать всеобще доступными, то это означает, что их цена должна состоять в некоей определенной взаимосвязи с уровнем доходов в обществе, где они будут использоваться. Лично я пришел к выводу, что верхней границей для среднего объема капиталовложений на рабочее место может служить ежегодный заработок умелого и целеустремленного промышленного рабочего.

Иными словами, если такой работник обычно зарабатывает, допустим, 5000 долларов в год, то средняя цена оборудования его рабочего места ни в коем случае не должна превышать 5000 долларов. Если цена существенно выше, то рассматриваемое общество, скорее всего, постигнут серьезные беды, такие как неподобающая концентрация благосостояния в руках привилегированного меньшинства; усиливающаяся проблема «деклассированных личностей», которых не удается интегрировать в общество, что создает постоянно растущую угрозу; «структурная» безработица; непропорциональное распределение населения в результате чрезмерной урбанизации; а также фрустрация и отчуждение, зашкаливающие уровни преступности и т.д.

Второе требование — пригодность для применения в малых масштабах. О проблеме «масштаба» блестяще и убедительно написал профессор Леопольд Кор: ее отношение к экономике постоянства очевидно. Мелкомасштабные операции, независимо от их количества, всегда потенциально менее вредны для окружающей среды, поскольку мощность каждой из них мала в сравнении с природной мощью самовосстановления. Малому присуща мудрость, если только речь не идет о малом кругозоре и отрывочности человеческого знания, полагающегося куда больше на эксперимент, чем на понимание. Грубое и масштабное применение узкоспециальных знаний, подобное тому, которое мы наблюдаем ныне на примере ядерной энергии, новой сельскохозяйственной химии, технологии перевозок и т.д., неизменно оборачивается величайшей опасностью.

Хотя даже малые сообщества бывают иногда (обычно по незнанию) повинны в разрушении земель, все это детские игры по сравнению с опустошениями, производимыми гигантскими группами, движимыми алчностью, завистью и жаждой власти. Очевидно, к тому же, что люди, организованные в малые объединения, будут лучше заботиться о своем клочке земли или других природных ресурсах, чем безличные компании или страдающие манией величия правительства, вообразившие весь мир своей каменоломней.

Третье требование, возможно, самое важное из всех, — методы и оборудование должны быть такими, чтобы оставалось достаточно пространства для человеческого творчества. Никто за последние 100 лет не обсуждал эту тему так настойчиво и встревоженно, как римские папы. Что делается с человеком, если процесс производства «лишает работу любых намеков на человечность, превращая ее в чисто механическую деятельность»? Сам по себе работник превращается в извращенное подобие свободного существа.

«И вот (говорил папа Пий XI) физический труд, который даже после первородного греха был замыслен Провидением для блага человеческой души и тела, во многих случаях стал орудием извращения; ведь мертвая материя покидает заводы улучшенной, тогда как люди претерпевают там унижение и деградацию».

И снова тема столь обширна, что я могу лишь затронуть ее. Прежде всего, требуется надлежащая философия, где под работой будет пониматься не то, чем она в действительности стала, то есть не бесчеловечная рутина, которую следует как можно скорее упразднить за счет автоматизации, но нечто, «замысленное Провидением для блага человеческой души и тела». Именно работа и возникающие благодаря ей отношения являются, наряду с семьей, истинными основаниями общества. Если основания непрочны, как может быть прочным общество? А если общество болеет, как это может не стать угрозой миру?

«Война, — говорила Дороти Л. Сэйерс, — это наказание, что постигает общества, когда они живут идеями, которые слишком жестоко конфликтуют с законами, управляющими мирозданием... Не думайте, что войны — беспричинные катастрофы: они случаются, когда ложный образ жизни и мышления приводит к нестерпимым ситуациям»[23]. В экономическом отношении ложность нашего образа жизни состоит, главным образом, в том, что мы систематически поощряем алчность и зависть и тем самым создаем целую армию совершенно неоправданных потребностей. Именно грех алчности отдал нас во власть машин. Не будь алчность — умело поддерживаемая завистью — хозяином современного человека, как бы тогда получилось, что по мере роста «уровня жизни» неистовство экономизма не утихает, а экономическая выгода безжалостнее всего преследуется не кем иным, как населением богатых обществ? Как объяснить практически повсеместный отказ правителей богатых обществ, независимо от того, основаны эти общества на частной или на коллективной собственности, брать курс на гуманизацию труда? Достаточно лишь констатировать, что уровень жизни по той или иной причине снижается, и дискуссии конец. То, что наводящая уныние, бессмысленная, механическая, монотонная, безмозглая работа — это такой удар по человеческой природе, который неизбежно должен привести к эскапизму или агрессии; то, что причиненный ущерб не возместить никаким количеством «хлеба и зрелищ» — эти факты не отрицаются и не признаются, а встречаются непробиваемым заговором молчания; ведь нелепость их отрицания была бы слишком очевидной, а признать их означало бы выставить главную страсть современного общества преступлением против человечества.

Игнорирование и даже отрицание мудрости зашло так далеко, что у большинства наших интеллектуалов нет даже самой приблизительной идеи о том, что может означать это понятие. В результате, пытаясь вылечить болезнь, они всякий раз усиливают действие вызвавших ее причин. Коль скоро причиной болезни стало то, что уму позволили вытеснить мудрость, едва ли даже множество умных исследований позволит найти лекарство. Так что такое мудрость? Где ее искать? Тут мы подходим к самой сути дела: о мудрости можно прочесть в бесчисленных произведениях, но найти ее можно только внутри самого себя. Чтобы суметь ее найти, нужно сначала освободиться из-под диктата алчности и зависти. Приходящая, пусть только на миг, вслед за освобождением умиротворенность, приносит озарения мудрости, которых нельзя достичь иначе.

Они позволяют нам увидеть тщетность и неудовлетворительность жизни, прежде всего прочего посвященной преследованию материальных целей и отрицанию духовного. Такая жизнь неизбежно обращает человека против человека и нацию против нации, ведь человеческие потребности бесконечны, а бесконечного никогда нельзя достичь в материальном мире — лишь в духовном.

Человек, несомненно, должен возвыситься над этим «миром» повседневности, и мудрость указывает ему путь. Лишенный мудрости, он создает чудовищную экономику, разрушающую мир, и ищет фантастических утех, вроде высадки человека на Луну. Вместо того чтобы преодолеть «мир» в стремлении к святости, он пытается преодолеть его, добиваясь превосходства в богатстве, власти, науке или даже каком-нибудь воображаемом «спорте». Это и есть настоящие причины войны, и если сначала не устранить их, то любые попытки заложить основания мира останутся призрачными. Вдвойне призрачным будет мир, воздвигнутый на экономических основаниях, покоящихся, в свою очередь, на систематическом поощрении алчности и зависти — тех самых сил, которые и приводят людей к раздору.

Что мы можем сделать, чтобы хотя бы подступиться к усмирению алчности и зависти? Наверное, сделать намного менее алчными и завистливыми самих себя; наверное, не позволять предметам роскоши становиться для нас предметами необходимости; и даже, наверное, внимательно приглядеться к нашим предметам необходимости и подумать, нельзя ли от них отказаться или заменить менее притязательными. А если нет сил ни на что из перечисленного, то, может быть, стоит хотя бы перестать рукоплескать тому типу экономического «прогресса», которому ощутимо недостает принципа постоянства, и оказать хотя бы минимальную посильную поддержку тем, кто, не боясь обвинений в чудачестве, трудится над внедрением ненасильственных методов: борцам за сохранение окружающей среды, экологам, защитникам дикой природы, пропагандистам органического сельского хозяйства, дистрибутивам[24], практикам надомного производства и прочим? Унция практики обычно стоит больше, чем тонна теории.

Понадобится, однако, много унций, чтобы заложить экономические основания мира. Где взять силы, дабы воспротивиться таким ужасным перспективам? И где, вдобавок, взять силы, чтобы побороть неистовство алчности, зависти, ненависти и вожделения в себе самом?

Думаю, Ганди дал ответ: «Нужно осознать существование души отдельно от тела, осознать постоянство ее природы. Это осознание должно иметь характер живой веры. В конце концов, отказ от насилия не помогает тем, у кого нет живой веры в Бога любви».

III. Роль экономики[25]

Было бы преувеличением говорить, что наше экономическое будущее предрешено экономистами, однако в значительности их влияния — или, по крайней мере, влияния экономики — едва ли можно сомневаться. В современном мире экономике принадлежит решающая роль в формировании направлений человеческой деятельности, поскольку она служит источником критериев «экономически целесообразного» и «нецелесообразного», а никакие другие критерии не оказывают большего влияния на действия индивидов, групп, а также правительств. Поэтому может возникнуть мысль, что совета о том, как преодолеть опасности и трудности, с которыми столкнулся современный мир, следует ждать именно от экономистов.

Каков ответ экономистов на проблемы, обсуждавшиеся в предыдущих главах? Когда экономист выносит вердикт, что та или иная деятельность «экономически обоснована» или «экономически нецелесообразна», встают два важных и тесно связанных друг с другом вопроса: во-первых, что этот вердикт означает? Во-вторых, является ли этот вердикт информативным в том смысле, что может служить разумным основанием для практических действий?

Обратившись к истории, можно вспомнить, что когда 150 лет назад шли разговоры об учреждении должности профессора политической экономии в Оксфорде, многие отнюдь не были рады такой перспективе. Эдвард Коплстон, выдающийся ректор колледжа Ориэль, не хотел допускать в университетскую программу науку, «столь склонную поглощать все остальные». Даже Генри Драммонд (из поместья Элбери Парк), учредивший должность в 1825 году, счел необходимым подчеркнуть, что новую дисциплину нужно держать «в подобающих ей рамках». Первый профессор, Нассау Сениор, определенно не был создан для узких рамок. Уже в своей инаугурационной лекции он предсказал, что новая наука «станет в глазах общества одной из интереснейших и полезнейших наук о человеке», а также, что «человечество в массе своей находит в погоне за благосостоянием величайший источник морального самосовершенствования». Конечно, не все экономисты бросались столь амбициозными заявлениями. Джон Стюарт Милль (1806-1873) рассматривал политическую экономию «не как вещь в себе, но как часть более обширного целого; как ветвь социальной философии, столь сильно сплетенную со всеми остальными ветвями, что ее выводы, даже в пределах ее собственной области, только условно истинны и подвержены вмешательству и противодействию причин, не находящихся в ее прямом ведении». Даже Кейнс, вопреки своему (уже цитированному) совету, согласно которому «жадность, ростовщичество и предусмотрительность должны еще какое-то время оставаться нашими богами», предостерегал нас «переоценивать важность экономической проблемы или решать ее ценой других, более принципиальных и непреходящих вопросов».

Но сегодня такие слова слышны все реже. Едва ли будет преувеличением сказать, что по мере роста материального достатка экономика переместилась в самый центр общественной повестки дня, а экономические показатели, экономический рост, экономические подъемы и проч. стали предметами постоянного интереса, если не одержимости, всех современных обществ. Сегодня найдется мало выражений, означающих столь же безоговорочное и решительное осуждение, как выражение «экономически нецелесообразный». Если говорят, что деятельность «экономически нецелесообразна», это означает, что ее право на существование больше не ставится под вопрос — оно полностью отрицается. Деятельность, оказавшаяся помехой на пути экономического роста, позорна, и если кто-то сохраняет приверженность ей, то он либо вредитель, либо глупец. Вы можете назвать какую-то вещь аморальной, отвратительной, гнетущей или ведущей к деградации людей, угрожающей миру на Земле или благополучию будущих поколений, но пока вы не показали, что она «экономически нецелесообразна», вы еще не дали настоящего повода сомневаться в ее праве на существование, рост и процветание.

Что значит «экономически нецелесообразно»? Я не спрашиваю, что это значит для большинства людей: потому что это и так очевидно. Для них «экономически нецелесообразное» подобно болезни — без нее всегда лучше, чем с ней. Экономист должен быть в состоянии диагностировать болезнь, а затем умело ее вылечить. Среди экономистов, правда, нередко случаются разногласия по поводу диагноза, и еще чаще — по поводу лечения, но это лишь доказывает, что предмет необычайно труден, а экономистам, как и всем людям, свойственно ошибаться.

Но спрашивая, «что это значит», я имею в виду нечто другое: я хочу знать значение, которое возникает из самого метода экономической науки. Ответ на такой вопрос не вызывает сомнений: нечто экономически нецелесообразно, если оно не может принести достаточной денежной прибыли.

Метод экономики не дает и не может дать никакого другого значения. Были предприняты бесчисленные попытки скрыть этот факт, и они привели к очень большой путанице, но факт остается фактом. Общество, или группа индивидов внутри общества, может решить поддерживать какую-либо деятельность или сохранить те или иные активы из неэкономических (эстетических, моральных, общественных или политических) соображений. Но это не сделает их экономически целесообразными. Другими словами, экономическое суждение крайне отрывочно: из большого количества вопросов, которые, принимая решения в реальной жизни, нужно рассматривать и взвешивать сообща, экономика отвечает лишь на один — приносит ли решение денежную прибыль тем, кто его принимает, или нет.

Не советую преуменьшать значение слов «тем, кто его принимает». Например, совершенно неправильно полагать, будто экономическая методология, в общем случае, приспособлена для определения того, приносит ли деятельность группы внутри общества прибыль обществу в целом. Даже национализированные отрасли промышленности не рассматриваются с такой всеобъемлющей точки зрения. Перед каждой из них ставят финансовую цель (по сути, накладывают обязанность) и рассчитывают, что она будет двигаться к этой цели вне зависимости от ущерба, который может,быть причинен другим хозяйственным отраслям. На самом деле господствующее убеждение, которого с одинаковой страстью придерживаются все политические партии, гласит, что если каждый человек, каждое ремесло и каждая отрасль, не важно национализированная или нет, работает на получение удовлетворительной «отдачи» от используемого капитала, то это ведет к максимизации общественного блага. Даже у Адама Смита не было такой слепой веры в «невидимую руку», действующую якобы по принципу «что хорошо для General Motors, то хорошо для Соединенных Штатов».

Так или иначе, не может быть никаких сомнений в том, что суждения экономики по своей природе отрывочны. Эти суждения в силу метода узки даже и в без того узких рамках экономического исчисления. Во-первых, в этих суждениях краткосрочной перспективе придается гораздо больший вес, нежели долгосрочной — потому что в долгосрочной перспективе, как с веселой кровожадностью заметил Кейнс, мы все мертвы. Во-вторых, они основаны на таком определении издержек, из которого исключены все «бесплатные блага», то есть вся Богом данная окружающая среда, за исключением тех ее частей, которые были присвоены частными лицами. Это означает, что деятельность может быть экономически целесообразной, несмотря на то, что оборачивается сущим кошмаром для окружающей среды, а конкурирующая деятельность, ценой некоторых издержек оставляющая окружающую среду в сохранности и безопасности, будет нецелесообразной.

Экономика, кроме того, рассматривает блага исходя из их рыночной стоимости, а не из того, что они представляют собой на самом деле. Одни и те же правила и критерии применяются как к тем благам, которые приходится забирать у природы, так и к рукотворным благам, которые требуют существования природных благ и изготавливаются из них. Отношение ко всем видам благ одинаково, поскольку вся ситуация рассматривается главным образом с позиции извлечения частной прибыли, а это означает, что игнорирование зависимости человека от мира природы заложено в саму методологию экономики.

То же самое можно показать и на другом примере. Экономика рассматривает товары и услуги с точки зрения рынка, где человек, желающий купить, встречает человека, желающего продать. Первый — по самой своей сути — (охотник за выгодными сделками; его не заботит происхождение товара или условия, при которых он был произведен. Единственное, что его заботит, — получить за свои деньги как можно более ценный товар.

Таким образом, рынок представляет собой лишь внешнюю оболочку общества, своего рода показатель сиюминутной ситуации, сложившейся здесь и сейчас. Он не затрагивает глубинную суть вещей и лежащие за ними природные или социальные факты. В каком-то смысле рынок — институализированная форма индивидуализма и безответственности. Ни покупатель, ни продавец не отвечают ни за что, кроме самих себя. Со стороны богатого продавца было бы «экономически нецелесообразно» снизить цены для бедных клиентов только потому, что они нуждаются, а со стороны богатого покупателя — заплатить больше лишь потому, что поставщик беден. Равным образом, покупателю было бы «экономически нецелесообразно» отдавать предпочтение товарам отечественного производства, если импортные товары дешевле. Не его дело брать на себя ответственность за платежный баланс страны и не дело остальных рассчитывать, что он это сделает.

Есть одно важное ограничение области безответственности покупателя: он должен остерегаться покупать краденое. Нарушение этого правила не оправдывается ни незнанием, ни невиновностью в самой краже: последствия этого правила могут быть поразительно несправедливы и возмутительны. И тем не менее его требуется соблюдать в силу святости частной собственности, о которой оно и свидетельствует.

Разумеется, освобождение от всякой ответственности, за исключением ответственности перед самим собой, сильнейшим образом упрощает ведение дел. Видя, что такой подход практичен, мы можем не удивляться тому, что он так популярен среди бизнесменов. Удивляет то, что извлечение максимальной выгоды из свободы от ответственности еще и рассматривается как добродетель. Если бы покупатель отказался от хорошей сделки из-за подозрения, что за дешевизной товаров стоит эксплуатация людей при производстве или какие-то другие грязные методы (не считая воровства), он подвергся бы критике за «экономически нецелесообразное» поведение, в котором видят ни много ни мало тяжкий грех. У экономистов, и не только у них, мысль о таком эксцентричном поведении вызывает насмешку и возмущение. У религии экономики свой этический кодекс, и его первая заповедь предписывает: поступай «экономически целесообразно», когда производишь, продаешь или покупаешь. Лишь когда охотник за выгодными сделками приходит домой и становится потребителем, первая заповедь прекращает свое действие, предлагая «развлекаться» любыми приятными ему способами. Религия экономики оставляет потребителя вне своего поля зрения. Этой странной и важной черте современного мира требуется уделить больше внимания, чем уделялось до сих пор.

На рынке бессчетные качественные различия, жизненно важные для человека и общества, замалчиваются из практических соображений и не допускаются до рассмотрения. Таким образом, на арене «Рынка» власть количества празднует свои величайшие триумфы. Каждая вещь приравнена к любой другой. Приравнять вещи друг к другу значит определить для них цены и сделать их пригодными для обмена. Экономическое мышление, основанное на рыночных отношениях, лишает жизнь сакральности, ведь не может быть ничего сакрального в том, что имеет цену. Поэтому не удивительно, что если экономическое мышление захватывает все общество, то даже простым неэкономическим ценностям, таким как красота, здоровье или чистоплотность, не выжить, если они не докажут свою «экономическую целесообразность».

Чтобы втиснуть неэкономические ценности в рамки экономического исчисления, экономисты используют метод анализа издержек и выгод. Это нововведение обычно считается просвещенным и прогрессивным, поскольку позволяет хотя бы попытаться принять в расчет те издержки и выгоды, которые иначе могли бы остаться совсем без внимания. Но на самом деле это метод низведения высшего до низшего и определения цены для бесценного. Он поэтому никогда не поможет прояснить ситуацию и не приведет к просвещенным решениям — разве что к самообману и обману окружающих. Ведь попытка измерить неизмеримое абсурдна: она не дает ничего, кроме изощренного метода перехода от предвзятых понятий к предрешенным заключениям; все, что нужно для получения желаемых результатов — это приписать неизмеримым издержкам и выгодам подходящие стоимости. Но логическая абсурдность таких измерений — еще не самый большой их недостаток: куда хуже и разрушительнее для цивилизации претензия, будто все имеет цену, или, другими словами, будто деньги — величайшая из всех ценностей.

Область законного и полезного применения экономики ограничена заданными для этой дисциплины рамками, которые сами по себе совершенно недоступны для экономического исчисления. Можно сказать, что экономика стоит не на своем собственном фундаменте, что она является «производным» знанием — производным от метаэкономики. Если экономист не знает метаэкономику или, того хуже, вообще не догадывается о существовании границ применимости экономического исчисления, то он рискует повторить ошибки некоторых средневековых теологов, пытавшихся решить вопросы физики с помощью библейских цитат. Любая наука плодотворна в надлежащих границах, но становится злом и разрушительной силой, стоит ей их преступить.

Экономическая наука потому «столь склонна поглощать все остальные» — и сегодня даже больше, чем 150 лет назад, когда Эдвард Коплстон указал на эту опасность, — что затрагивает ряд очень сильных побудительных мотивов человеческой природы, таких как зависть и алчность. Тем сильнее долг, предписывающий экспертам по этой дисциплине, экономистам, понимать и прояснять ее границы, иначе говоря, понимать метаэкономику.

Что же это такое, метаэкономика? Поскольку экономика имеет дело с человеком в его окружающей среде, можно ожидать, что и метаэкономика состоит из двух частей, одна их которых имеет дело с человеком, а другая — с окружающей средой. Другими словами, можно ожидать, что экономика должна вывести свои цели и задачи из знаний о человеке и, по крайней мере, существенную часть своей методологии — из знаний о природе.

В следующей главе я попытаюсь показать, как меняются выводы и предписания экономики при смене представления о человеке и его целях в этом мире. В этой главе я ограничиваюсь обсуждением второй части метаэкономики, предполагающей, что существенно важная часть экономической методологии основана на знаниях о природе. Как я уже подчеркивал, на рынке все блага рассматриваются с одной и той же стороны, поскольку рынок является по своей сути институтом бесконечной охоты за выгодными сделками, а это означает, что игнорирование зависимости человека от мира природы свойственно методологии современной экономики, столь сильно ориентированной на рынок. В своем президентском обращении «Отсталость экономики», адресованном Королевскому экономическому обществу, профессор Э.Г. Фелпс Браун отметил, что «вклад в решение самых неотложных проблем в истории, сделанный благодаря развитию экономической теории за последнюю четверть века, незначителен». В числе таких проблем он назвал «необходимость воспрепятствовать негативному влиянию индустриализации, урбанизации и роста населения на окружающую среду и качество жизни».

По правде говоря, выражение «вклад незначителен» можно считать эвфемизмом, потому что никакого вклада вообще нет; наоборот, экономику в той форме, в какой она существует и применяется в текущий момент (с ее приверженностью чисто количественному анализу и боязливым отказом взглянуть на действительную природу вещей), можно совершенно справедливо назвать самым действенным барьером на пути к пониманию этих проблем.

Экономика имеет дело с практически безгранично разнообразными товарами и услугами, производимыми и потребляемыми столь же безгранично разнообразными людьми. Очевидно, что создание какой бы то ни было экономической теории стало бы вообще невозможным, если бы мы не были готовы пренебречь значительной частью качественных различий. Но должно быть столь же очевидным, что полное замалчивание качественных различий, хотя и упрощает теоретизирование, делает его вместе с тем полностью бесплодным. «Развитие экономической теории за последнюю четверть века» (на которое указал профессор Фелпс Браун) протекало, по большей части, в направлении количественного описания и ценой понимания качественных особенностей. Последние, можно сказать, становятся для экономики все невыносимее, поскольку требуют от экономистов проницательности и понимания практических задач, которые они не способны или не желают продемонстрировать. Например, когда экономист, решивший ограничиваться эконометрикой и чисто количественными методами, устанавливает, что валовой национальный продукт страны повысился, скажем, на 5%, он не желает, и, в общем-то, неспособен, поставить вопрос, хорошо это или плохо. Стоит ему хотя бы задаться таким вопросом, как его исследование потеряет всякую определенность: рост ВНП — это всегда хорошо, независимо от того, в чем именно он состоял, кто получил от этого выгоду и получил ли ее кто-то вообще. Представление о возможности патологического, нездорового, разрушительного или губительного роста — это, в его глазах, извращенное представление, которое нельзя допускать" к рассмотрению. В наши дни незначительное меньшинство экономистов начинают задаваться вопросом, до каких пределов «рост» может продолжаться в дальнейшем, потому что невозможность бесконечного роста в конечной окружающей среде очевидна, но даже это меньшинство не избегает чисто количественного понятия роста. Вместо того чтобы настаивать на приоритете  качественных различий, они просто заменяют рост прекращением роста, то есть одну пустоту другой.

Разумеется, иметь дело с качеством гораздо сложнее, чем с количеством, точно так же как вынесение суждений — способность более высоко порядка, чем умение считать и измерять. Количественные различия проще постичь и уж точно проще определить, чем качественные: их конкретность заманчива и придает им видимость научной точности, даже если эта точность куплена ценой замалчивания действительно важных различий в качестве. Подавляющее большинство экономистов до сих пор ставят перед собой абсурдную цель — сделать свою «науку» такой же научной и точной, как физика — как если бы между бездушными атомами и созданными по образу Божию людьми не было никакой качественной разницы.

Основной предмет экономики — это «блага». Экономисты проводят кое-какие элементарные различия между категориями благ с точки зрения их приобретателя, например, различие между потребительскими и производственными благами. По большому счету не делается никаких попыток уделить внимание тому, что эти блага представляют собой в действительности, например, созданы ли они человеком или даны Богом, можно их беспрепятственно воспроизводить или нет. Экономику интересует прежде всего поведение охотящегося за выгодной сделкой приобретателя, и все появляющиеся на рынке блага рассматриваются под одним и тем же углом независимо от их метаэкономического статуса.

Таблица 3

Природные блага	Рукотворные блага
Возобновляемые	Невозобновляемые	Изделия (3)	Услуги (4)
(1)	(2)

Но на самом деле существуют фундаментальные и жизненно важные отличия одних благ от других, которыми нельзя пренебречь, не утратив связь с реальностью. Приведенную таблицу категорий (1-4) можно считать минимальной.

Едва ли на первом этапе какое-то различие может быть важнее, чем различие между природными и рукотворными благами, ведь последние предполагают наличие первых. Совершенствование человеческого умения создавать рукотворные блага бесполезно, если ему не предшествует совершенствование умения добывать природные блага, потому что человек — не производитель, а только преобразователь, и для каждого преобразования ему требуются природные блага. В особенности его способность преобразовывать зависит от наличия сырьевых энергоресурсов, и этот факт указывает на то, что среди всех природных благ жизненно важно различать возобновляемые и невозобновляемые. Что касается рукотворных благ, то очевидно, что здесь основным является различие между услугами и изделиями. Таким образом, мы приходим, по меньшей мере, к четырем категориям благ, каждая из которых принципиально отлична от трех остальных.

Рынок ничего не знает об этих различиях. Он развешивает на все блага ценники, заставляя нас думать, что все они имеют равное значение. Нефть на сумму пять фунтов (благо из категории 1) равна пшенице на сумму пять фунтов (категория 2), которая равна ботинкам ценой пять фунтов (категория 3) или пяти фунтам за проживание в отеле (категория 4). Единственный критерий, позволяющий определить, какие из этих различных благ более важны, — это норма прибыли, которую может получить тот, кто их предоставляет. Если блага из категорий 3 и 4 приносят большую прибыль, чем блага из категорий 1 и 2, то это считается «сигналом» того, что будет «рациональным» вложить дополнительные средства в первые и уменьшить объем средств, вкладываемых в последние.

Я не собираюсь сейчас обсуждать надежность или рациональность рыночного механизма так называемой «невидимой руки». Этот вопрос обсуждается постоянно, но всякий раз остается без внимания коренная несоизмеримость друг с другом четырех вышеназванных категорий благ. Например, остается незамеченным (а если и замеченным, то не принятым всерьез при построении экономической теории), что понятие «издержек» принципиально разнится в зависимости от того, идет речь о благах возобновляемых или невозобновляемых, об услугах или об изделиях. Не вдаваясь в дальнейшие подробности, можно сказать, что экономика в своем текущем виде подходит только для анализа благ из категории 3, то есть только для изделий, но применяется ко всем благам и услугам без разбора, потому что принципиальным качественным различиям между четырьмя категориями благ никакого значения не придается.

Я называю эти различия метаэкономическими ввиду того, что их осознание должно предшествовать экономическому анализу. Еще важнее осознать существование «благ», которые никогда не появляются на рынке, поскольку не могут быть — или до сих пор не были — присвоены в частном порядке, но тем не менее составляют необходимое условие для всей человеческой деятельности. Сюда относятся воздух, вода, почва и, по большому счету, весь организм живой природы.

До недавнего времени экономисты имели более или менее веские основания рассматривать организм, внутри которого протекает экономическая деятельность, как данность, то есть как вечный и нерушимый. Изучение эффектов, оказываемых на этот организм экономической деятельностью, не было ни частью их работы, ни тем более областью их профессиональной компетенции. Поскольку сейчас появляются все новые свидетельства ущерба, наносимого окружающей среде и, в частности, живой природе, все мировоззрение и вся методология экономики ставится под вопрос. Экономическое учение, если оно не дополнено и не завершено учением метаэкономики, остается слишком узким и отрывочным, чтобы привести к верным выводам.

Когда средства ставят выше целей — а именно таков, по свидетельству Кейнса, подход современной экономики — это страшно потому, что лишает человека свободы и способности выбирать те цели, которые для него действительно важны; эволюция средств, можно сказать, диктует выбор целей. Неугомонное стремление достичь сверхзвуковых скоростей, колоссальные усилия, потраченные, чтобы высадить человека на Луну, — вот очевидные примеры, иллюстрирующие сказанное. Эти задачи были порождены вовсе не пониманием реальных человеческих нужд и чаяний, которым техника, казалось бы, должна служить, а единственно тем фактом, что необходимые для их выполнения технические средства появились в наличии.

Как мы видим, экономика «производна», она получает указания от так называемой метаэкономики. Когда указания изменяются, изменяется и содержание экономики. В следующей главе нам предстоит выяснить, какие возникают экономические законы и определения «экономически целесообразного» и «экономически нецелесообразного», когда метаэкономические основания западного материализма отбрасываются и заменяются учением буддизма. Выбор для этих целей буддизма совершенно случаен; с тем же успехом можно было бы воспользоваться учением христианства, ислама или иудаизма, а также любой другой великой восточной традиции.

IV.   Буддистская экономика[26]

Правильный образ жизни» — одно из требований Благородного Восьмеричного Пути Будды. Поэтому ясно, что должна существовать такая вещь, как буддистская экономика.

Буддистские страны часто выражали намерение хранить верность своему наследию. Например, Бирма: «Новая Бирма не видит противоречий между религиозными ценностями и экономическим прогрессом. Духовное здоровье и материальное благополучие — не враги, а естественные союзники»[27]. И вот еще цитата: «Мы успешно можем соединить унаследованные нами религиозные и духовные ценности с выгодами, которые дарует современная техника»[28]. И еще: «Для нас, бирманцев, — святой долг заботиться о том, чтобы и наши мечты, и наши действия были в согласии с нашей верой. Этому принципу мы будем следовать всегда»[29].

При этом такие страны неизменно допускают для себя возможность строить планы экономического развития средствами современной экономики. Они обращаются к экономистам из так называемых развитых стран за советом, за помощью в формировании политического курса и планировании долгосрочного развития («пятилеток», или как там это называют?). Не похоже, чтобы хоть кто-то задумывался над тем, что буддистский образ жизни требует возникновения буддистской экономики, подобно тому, как современная экономика возникла из материалистического образа жизни.

Сами экономисты, подобно большинству специалистов, страдают своего рода метафизической слепотой, предполагая, что их дисциплина являет собой совершенно беспредпосылочную науку, толкующую об абсолютных и неизменных истинах. Некоторые доходят до того, что утверждают, будто экономические законы так же свободны от «метафизики» или «ценностей», как и закон тяготения. Нам, однако, не нужно вступать в методологические споры. Вместо этого возьмем некоторые фундаментальные принципы и посмотрим на них с точки зрения современного экономиста и с точки зрения буддистского.

Все согласны с тем, что основополагающим источником благосостояния является человеческий труд. И вот, современные экономисты дошли до того, что стали рассматривать «труд» или работу как всего-навсего необходимое зло. С точки зрения нанимателя, труд — это, как ни посмотри, всего лишь статья издержек, которую если и нельзя устранить, скажем, за счет автоматизации, то нужно свести к минимуму. С точки зрения работника, труд сам по себе обладает отрицательной полезностью: работать — значит жертвовать досугом и комфортом, а зарплата — своего рода компенсация за эту жертву. Следовательно, идеал нанимателя — иметь выпуск, не нанимая рабочих, а идеал наемного рабочего — получать доход, не нанимаясь на работу.

Такое отношение к делу, безусловно, имеет крайне далеко идущие последствия как в теории, так и на практике. Если идеальная работа — это отсутствие работы, то любой метод, позволяющий «сократить рабочую нагрузку», считается хорошим. В отсутствие автоматизации самый действенный метод — это так называемое «разделение труда», классическим примером которого стала воспетая Адамом Смитом в его «Богатстве народов»[30] булавочная фабрика. В данном случае оно связано не с обыкновенной специализацией, которую человечество практиковало с незапамятных времен, а с разделением каждого производственного процесса на мельчайшие части. В результате чего конечный продукт может быть произведен с огромной скоростью, причем каждому из участников потребуется совершить не более одного незначительного и в большинстве случаев не требующего квалификации движения.

С точки зрения буддиста, работа имеет по меньшей мере троякое предназначение: дать человеку возможность применять и развивать свои способности, позволить ему преодолеть собственную эгоцентричность, объединившись с другими людьми для общей задачи, и создавать блага и услуги, необходимые для становящегося бытия. Следствия, вытекающие из этого воззрения, бесконечны. Такая организация работы, которая делает ее в глазах рабочего бессмысленной, скучной, отупляющей или нервирующей, была бы самым настоящим преступлением: она означала бы внимание к товарам, а не к людям, ужасающий недостаток сочувствия и привязанность к самым примитивным сторонам мирского бытия. И точно так же борьба за досуг, как альтернатива работе, рассматривалась бы как проявление полного непонимания одной из основных истин человеческого бытия, а именно, что работа и досуг — взаимодополняющие части одного и того же жизненного процесса, и их нельзя разделить, не уничтожив радость работы и блаженство досуга.

Таким образом, с точки зрения буддиста, существует два типа механизации, которые нужно четко различать: один состоит в совершенствовании навыков и возможностей человека, а другой — в передаче человеческой работы механическому рабу, в услужении у которого человек оказывается сам. Как отличить одно от другого? «Ремесленник, — говорит Ананда Кумарасвами, — человек, одинаково хорошо разбирающийся как в современном Западе, так и в древнем Востоке, — всегда может сам провести тонкое различие между машиной и орудием, если ему позволить это сделать. Ковроткацкий станок — это орудие, приспособление для того, чтобы держать основные нити вытянутыми, пока пальцы ремесленника будут их ворсовать; но механический ткацкий станок — машина, его роль в уничтожении культуры состоит в том, что он выполняет ту часть работы, которая предназначена человеку»[31]. Таким образом, ясно что буддистская экономика должна очень сильно отличаться от экономики современного материализма, поскольку для буддиста сущность цивилизации заключается не в приумножении потребностей, а в очищении человеческих нравов. В то же время первоочередное влияние на формирование нравов людей оказывает их работа. Работа, выполняемая должным образом и в условиях, отвечающих человеческому достоинству и свободе, благословляет и тех, кто ее делает, и то, что они производят. Индийский философ и экономист Дж.Ч. Кумараппа резюмирует этот подход следующими словами:

Если должным образом принимать во внимание то, какова работа по своей природе, она станет для высших способностей тем же, что еда — для физического тела. Она питает и взращивает высшего человека и заставляет его создавать лучшее из того, на что он способен. Она направляет его свободную волю в подобающее ей русло и дисциплинирует прячущееся внутри него животное, ставя его на путь развития. Она дает человеку великолепное подспорье для того, чтобы продемонстрировать свою шкалу ценностей и развить свою личность[32].

Если у человека нет возможности получить работу, то он в отчаянном положении — не просто потому, что у него нет источника дохода, но потому, он лишен той живительной силы, которую дает дисциплинированная работа и которую ничем нельзя заменить. Современный экономист может прибегать к чрезвычайно сложным вычислениям, чтобы выяснить, выгодна ли полная занятость или, быть может, «экономически целесообразнее» будет поддерживать неполную занятость, чтобы обеспечить бо'лыпую мобильность рабочей силы, более стабильную заработную плату и т.д. Фундаментальным критерием успешности для него является, попросту, количество благ, произведенных за данный период времени. «Если предельная неотложность получения благ низка, — пишет профессор Гэлбрейт в «Обществе изобилия», — то низка и неотложность найма последнего человека или последнего миллиона человек»[33]. И еще раз: «Если ... в интересах стабильности мы можем позволить себе некоторую безработицу — высказывание, характерное, кстати говоря, для крайних консерваторов прошлого — то мы также можем позволить себе снабдить безработных благами, которые позволят им поддерживать привычный уровень жизни».

С точки зрения буддиста, в этих рассуждениях истина ставится с ног на голову, потому что благам придается большее значение, чем людям, а потреблению — больше значение, чем созидающей деятельности. Мы переносим акцент с рабочего на продукт работы, то есть с человека на то, что стоит ниже человека, и оказываемся во власти сил зла. Буддистское экономическое планирование было бы с самого начала ориентировано на полную занятость, а его первоочередной целью было бы дать работу каждому, кто нуждается во «внешнем» рабочем месте. Буддист максимизировал бы занятость вместо того, чтобы максимизировать производство. Женщины, в большинстве своем, не нуждаются во «внешнем» рабочем месте, поэтому широкомасштабная занятость женщин в офисах или на заводах рассматривалась бы как признак серьезного экономического просчета. В частности, позволять матерям маленьких детей работать на заводах, пока их дети растут беспризорниками, было бы, в глазах буддистского экономиста, столь же экономически нецелесообразным, как в глазах современного экономиста — наем квалифицированного рабочего в солдаты.

Тогда как материалиста интересуют главным образом блага, буддиста — освобождение. Но буддизм — это «Средний путь», и поэтому он ни в коем случае не противоречит материальному благополучию. Путь к освобождению преграждает вовсе не благосостояние, а преданность благосостоянию, не наслаждение приятными вещами, а одержимость ими. Таким образом, ключевые понятия буддистской экономики — простота и ненасилие. С точки зрения экономиста, чудо буддистского жизненного уклада заключается в его совершенной рациональности — поразительно малые средства ведут к чрезвычайно удовлетворительным результатам.

Современному экономисту очень трудно понять сказанное. Он привык мерить уровень жизни объемом годового потребления, постоянно предполагая, что тот, кто потребляет больше, «состоятельнее» того, кто потребляет меньше. Буддистский экономист оценил бы такой подход как безмерно иррациональный, поскольку потребление — лишь средство обеспечить человеческое благополучие, то целью должно быть достижение максимума благополучия при минимуме потребления. Если, например, одежда нужна для поддержания достаточно комфортной температуры и привлекательного внешнего вида, то задача состоит в том, чтобы эти функции выполнялись при наименьших возможных усилиях, то есть предпочтение следует отдавать долговечной одежде, производство которой требует как можно меньше тяжелого труда. Чем меньше нужды в тяжелом труде, тем больше сил остается для искусства и творчества. Высшей степенью экономической нецелесообразности было бы, скажем, прибегать, как это делают на современном Западе, к портняжному делу, в то время как намного лучшего результата можно достичь, умело облачаясь в простые куски ткани. Верхом неосмотрительности было бы изготавливать быстро изнашивающуюся одежду, и верхом варварства — уродливую, с виду поношенную или вульгарную. Сказанное по поводу одежды равным образом относится ко всем предметам человеческих потребностей. Владение собственностью и потребление — это лишь средства для достижения целей, а буддистская экономика представляет собой систематическое учение о том, как достичь целей минимальными средствами.

Вместе с тем современная экономика в качестве единственной цели всякой экономической деятельности рассматривает потребление, принимая за средства факторы производства — землю, труд и капитал. Короче говоря, буддистская экономика стремится с помощью оптимальных моделей потребления максимизировать человеческое чувство удовлетворенности, а современная — с помощью оптимальных моделей производства максимизировать потребление. Нетрудно понять, что образ жизни, нацеленный на оптимальное потребление, требует значительно меньше усилий, чем образ жизни, подчиненный стремлению к максимизации потребления. Поэтому не стоит удивляться, что, скажем, жизнь бирманца куда меньше отягощена заботами, чем жизнь гражданина Соединенных Штатов, несмотря на то, что количество трудосберегающего оборудования, используемого в Бирме, — капля в море по сравнению с тем, что задействовано в США.

Очевидно, что простота и ненасилие тесно связаны. Оптимальная модель потребления, позволяющая людям достигать высокой удовлетворенности средствами относительно незначительного потребления, дает им возможность вести жизнь, свободную от серьезного давления и забот, и выполнить основное предписание буддистского учения: «Прекрати творить зло; старайся творить добро». Поскольку материальные ресурсы нигде не безграничны, очевидно, что люди, удовлетворяющие свои потребности за счет скромного использования ресурсов, с меньшей вероятностью будут друг с другом на ножах, чем те, кто зависим от высоких темпов их использования. Равным образом, люди, живущие локальными самодостаточными сообществами, с меньшей вероятностью окажутся вовлечены в масштабное насилие, чем те, чье существование зависимо от всемирной торговой системы.

Поэтому, с точки зрения буддистской экономики, производство на основе местных ресурсов и для местных нужд — наиболее рациональный способ экономического существования. Тогда как зависимость от товаров, импортируемых издалека, с последующей необходимостью производить товары для экспорта неизвестным людям, живущим где-то далеко, крайне экономически нецелесообразна и может быть оправдана лишь в исключительных случаях и лишь в малых масштабах. Подобно тому, как современный экономист согласился бы, что высокий уровень потребления услуг по транспортировке людей между их домом и местом работы — беда, а не признак высокого уровня жизни, буддистский экономист придерживался бы взгляда, что ситуация, когда человеческие нужды удовлетворяются из удаленных источников, а не из расположенных поблизости, свидетельствует, скорее, о неудаче, чем об успехе. С точки зрения первого, статистика, показывающая рост числа тонн/миль перевозок на душу населения страны, является, скорее, доказательством экономического прогресса, тогда как последний — буддистский экономист — увидел бы в ней свидетельство крайне нежелательных негативных изменений в модели потребления.

Другое бросающееся в глаза различие между современной и буддистской экономикой связано с исполь эксплуатация во все больших объемах — акт насилия по отношению к природе, который почти неизбежно должен привести к насилию между людьми.

Один только этот факт мог бы дать пищу для размышления даже тем жителям буддистских стран, которым нет никакого дела до доставшихся им в наследство религиозных и духовных ценностей и которые горячо желают как можно скорее приобщиться к материализму современной экономики. Прежде чем отвергнуть буддистскую экономику как ничего не стоящую ностальгическую мечту, они, возможно, хотели бы подумать над тем, может ли путь экономического развития, начертанный современной экономикой, привести их туда, где они действительно хотят быть. Ближе к концу своей смелой книги «Грозное будущее человечества» профессор Калифорнийского технологического института Харрисон Браун дает следующую оценку:

Тем самым мы видим, что подобно тому, как индустриальное общество фундаментальным образом нестабильно и подвержено возврату в аграрное состояние, нестабильны и условия, обеспечивающие поддержание внутри него индивидуальной свободы, ведь они исключают жесткую организацию и тоталитарный контроль. Действительно, изучив все прогнозируемые трудности, которые угрожают существованию индустриальной цивилизации, трудно понять, как совместить стабильность и поддержание индивидуальной свободы[34],