Власть мертвых

Добрыня неожиданно поддержал Максима.

– Да, чего это тебя в зайчики потянуло, Жирный? Ты ж вроде говоришь, нормально все с женой… Дать тебе контакт хорошего сексолога?

– Дать тебе хорошего пинка? – огрызнулся Радик.

Еще какое-то время они обменивались неумными остротами и ели, запивая пряные блюда негазированной водой. Максим поднялся, не дожидаясь десерта, сославшись на дела.

Он и в самом деле решил ненадолго заехать в офис, чтоб подписать повестку общего собрания и закрыть договор с подрядчиком. Прощаясь с приятелями, понял, что они приготовились уже вдвоем обсудить его персону, как только что обсуждали Котова. Но не это было причиной кислой послеобеденной отрыжки на душе. «Два медведя в одной берлоге». Странно, что именно Радику удалось сформулировать мысль, смутно беспокоившую Максима последние месяцы, когда в судебном процессе отца наметился благоприятный перелом.

Максим часто думал о тех качествах, которые помогали отцу хладнокровно принять испытание, сломившее бы многих. Во время нечастых тюремных свиданий он пытался уловить в голосе, во взгляде, в резком очерке похудевших скул признаки неизбежной слабости – жалобу, тоску, упрек судьбе. Но отец держался стоически, описывал свой быт и отношения с сокамерниками в юмористическом ключе, посмеиваясь над собой, и за этим смехом стояло не юродство отчаяния, но трезвость и воля к жизни. Эрнест Карпцов, который виделся с ним на правах адвоката почти каждую неделю, рассказывал, что тот много читает, в том числе литературу по экономике и финансовому анализу, качает мускулы и даже начал осваивать йогу. В свои дальнейшие планы отец Максима не посвящал, но можно было предположить, что по выходе на свободу тот захочет получить возвраты по счетам от бывших партнеров, семьи Сирожей, хорошо нагревших руки на разорении чужого бизнеса.

Оставались невыясненные вопросы и в деле с тройным убийством, организацию которого отцу пытались вменить в начале расследования. За отсутствием прямых улик следствие не смогло доказать его причастность к загадочной казни криминального авторитета Лени Свояка и его подручных. Но Максим почему-то был уверен, что по выходе на свободу тот захочет сам разобраться в подробностях этого дела, до сих пор не раскрытого. Так или иначе, Максим не мог избавиться от тревожных ощущений, думая о том, какие перемены принесет в его налаженную жизнь возвращение отца.

Голос Лары пробивался сквозь какой-то технический шум и от этого звучал сипло и грубовато.

– Я в аэропорту, еду в город! У меня две встречи, потом в гостиницу, часов в десять – у тебя.

– Заехать? – предложил он.

– Не надо, дорогой. Просто будь дома.

Их связь с Ларисой началась больше года назад, как-то стремительно, без романтических прелюдий. Помогая Максиму разбираться в налаженных отцом финансовых схемах, посвящая в тайны оффшорной каббалистики, Лара с самого начала дала понять, что интересуется им не только как деловым партнером. Максим без раздумий взялся завершить начатую отцом операцию по перемещению активов фонда в «незасвеченные» банки и отчитался за каждый доллар. По закрытии этой многоступенчатой сделки Лариса приехала в Петербург и отдалась ему в гостиничном номере с той же спокойной доброжелательностью, с какой обсуждала детали сотрудничества. Предупредила, когда приедет в следующий раз.

Они стали встречаться – в гостиничных номерах, в квартире Максима, всегда на короткое время, что придавало этим свиданиям особую цену, от раза к разу повышая градус чувств. За передвижениями Ларисы часто следили журналисты, к тому же она не хотела выставлять в смешном свете своего постоянного партнера, вице-президента компании, с которым продолжала многолетние почти семейные отношения. Про высокопоставленного мужа они почти не говорили, но Максим не мог представить, чтобы Лара стала говорить о нем неуважительно. Только иногда она шутила: «Когда в семье всего один муж, он вырастает эгоистом».

Максим сам не до конца понимал, что его так зацепило в Ларисе. Конечно, ему льстил интерес известной и очень состоятельной женщины, нравилось обладать ею, хотя в сексе она была консервативна и предпочитала самые безыскусные способы. Загадку ее притягательности нужно было искать не в области нежных чувств. Миниатюрная, моложавая, усредненно-миловидная благодаря усилиям косметологов и врачей, она была словно железной изнутри, неспособной на слабость. И странным образом Максима привлекала эта жесткость – упругая, звенящая, непохожая на деревянную твердость деда, негибкость Марьяны или благородный металл внутренних доспехов отца. Ее булат закалялся в кузницах бажовских сказов, в избах-кострах староверов, в доменных печах советских пятилеток, в пламенной крови ее родителей-комсомольцев, с изобильной Украины уехавших по зову партии «осваивать севера».

Ко всему прочему, Максима завораживала способность Ларисы стратегически просчитывать каждый свой шаг и его последствия. На Рождество, когда она с дочерьми и семьей брата отправилась на горнолыжный курорт в Сьерра-Невада, а Максим поехал за ними и поселился в отеле неподалеку, она, видимо, уже предполагала, чем закончится это путешествие. Максим заметил, что становится предметом ссор между «девочками», и только тогда Лариса открыла свой план – женить его на старшей дочери. Когда он изумленно рассмеялся, она спокойно возразила:

– Что здесь смешного? Я с самого начала думала об этом. Мне нужен зять, который мог бы войти в бизнес и много работать. Мне нравится твоя семья, я не вижу катастрофы в истории с твоим отцом, он повел себя как порядочный человек, хотя и наделал ошибок. Они друзья с Владимиром Львовичем, так что этот брак никого не удивит. К тому же, что немаловажно, ты здоров, красив и вполне боеспособен. Поверь мне, я насмотрелась на балбесов из наследников нашего круга. А тебе я могу доверять.

В тот момент Максим почувствовал себя уязвленным, но позже понял, что план Ларисы отвечает интересам всех сторон, включая его самого. Позволив событиям развиваться по предначертанному сценарию, он вскоре убедился, как легко завоевать сердце девушки, к которой равнодушен сам. Несколько месяцев спустя он стал официальным женихом Кристины и тут же словно взлетел к порогу чиновничьего Олимпа, вознесенный покровительствующей ему богиней.

Обе девочки пошли, что называется, ни в мать, ни в отца. Кристине было двадцать два года, когда-то ей улучшили форму носа, подбородка и скул, она занималась теннисом и в семье считалась красавицей. Двадцатилетняя Аглая, приземистая и крепко сбитая, не любила спорт, из принципа отказалась от пластики, носила очки и довольствовалась титулом умницы. Лара называла их своими оранжерейными орхидеями. Выращенные на почве, обильно унавоженной деньгами, привыкшие получать все самое лучшее, сестры имели лишь отдаленное представление о реальной жизни. Обе были воспитаны по-европейски, держались корректно с прислугой, уважали чужую независимость, свободно объяснялись на иностранных языках, могли поддержать разговор о поэзии и музыке, об устройстве космоса и мобильного телефона. Обе хранили нетронутость, без стеснения говорили об этом и не одобряли сверстниц, бестолково отдающих свою девственность случайным мужчинам на случайных вечеринках, под действием алкоголя или одурманивающих веществ.

В качестве жениха Максим был предъявлен Владимиру Львовичу и крестному невесты – действующему министру. Затем его познакомили с узким кругом «статусных» людей, мнение которых по тем или иным причинам заботило Ларису. Было решено, что до завершения главной части крупного строительного проекта, в котором участвовала и компания Максима, молодые будут жить попеременно в Питере и Москве, затем окончательно переберутся в столицу. За это время для них должен был быть построен и отделан загородный дом в престижном Подмосковье. Также по окончании «испытательного срока» Максиму была обещана доля в громоздком семейном бизнесе и полноправное членство в совете директоров.

Только после помолвки Максим окончательно осознал, что из двух сестер ему больше нравится младшая, Аглая, но было уже поздно менять решение, и он уверил себя в том, что бесхарактерная Кристина лучше справится с ролью его жены и матери будущих детей. Тщеславие не давало забыть, что о такой блестящей женитьбе не мог и мечтать никто из его друзей.

В этой истории лишь одно обстоятельство смущало по-настоящему – то, что рано или поздно Кристина может узнать о связи Максима с Ларисой. Та часто напоминала, что им пора бы прекратить встречаться, но Максим все откладывал окончательный разрыв. Он чувствовал, что ему нелегко будет заглушить в себе нежность к маленькой женщине, владеющей большими тайнами.

Лара подъехала без четверти одиннадцать, на такси. Максим видел в окно, как она под дождем пробежала от машины к подъезду, прикрывая голову сумочкой. Он помог ей снять плащ, хотел поцеловать, но она с улыбкой отстранилась.

– Подожди, дай мне опомниться.

– Что ты выпьешь? Вина? Коньяка?

– Нет. Хочу горячего чая… Погодка у вас! – увидев букет в гостиной, кивнула. – Мне? Спасибо, оценила.

Пока Максим делал чай, она достала сигарету.

– У меня есть новости. Твой отец скоро выйдет на свободу, будет оправдательный приговор, это уже решенное дело. Володя хочет пригласить его в команду, еще успеем обсудить. Думаю, тебе нужно устроить вечеринку, что-нибудь в петербургском стиле. С костюмами, с оформлением, с хорошими фотографиями. Ты же должен представить невесту своей семье и друзьям. Выбери тему, мы сошьем девочкам платья. Что-нибудь элегантное. Например, Серебряный век.

– Хорошо, – ответил Максим. – У нас есть люди, которые этим занимаются.

– Не будем откладывать в долгий ящик. Вы ведь уже переспали? – Она взглянула быстро и внимательно. – Ну хорошо, не так важно, я тебе доверяю. И еще. Не обижайся, что вмешиваюсь в личные дела, но я должна знать… У тебя есть какие-то отношения на стороне? Пойми правильно, Кристинка еще не повзрослела, да и глуповата в житейских вопросах. Вещи, которые мы воспринимаем спокойно, могут ее больно ранить. Одним словом, все твои прошлые связи нужно прекратить.

Максим попробовал неловко отшутиться.

– Жаль, конечно, что придется распустить мой гарем, но раз ты настаиваешь…

Лариса шумно отхлебнула чаю.

– Скажи мне, только откровенно… это твой ребенок?

– Nescio quid sit. He понимаю, о чем ты, – сразу закрылся Максим, чувствуя досаду за то, что его личная жизнь, очевидно, стала предметом изучения корпоративной службы безопасности.

– Ты прекрасно знаешь о чем. У той женщины, с которой ты встречался… Кажется, она певица, ее зовут Татьяна, сейчас она живет в Твери. У нее растет ребенок. Ты имеешь к этому отношение?

Максим смотрел на нее, раздумывая, что ответить. Ему до сих пор было тяжело вспоминать эту историю.

Полтора года назад, по возвращении из Швейцарии, когда их с Таней отношения разрушились уже окончательно, та заявила, что ждет ребенка. Всегда предусмотрительный в таких вопросах, Максим был удивлен, решил перепроверить факты и сделал неприятное открытие. Выяснилось, что Татьяна отправилась с ним в Петербург, а затем в Швейцарию, уже беременная от другого мужчины. На таком фоне всплески нежности, признания в любви, разговоры о совместном будущем смотрелись довольно неприглядно. Максим думал, что смог бы, наверное, отнестись к этому факту иначе, если бы она честно призналась во всем. Возможно, он принял бы ее ребенка или, по крайней мере, стал помогать в его воспитании. Но то, что Таня изменяла ему и лгала без всякого смущения и без смягчающих обстоятельств, он воспринял как удар одновременно и в спину, и ниже пояса.

– Я, кажется, говорил тебе, что свободен от личных обязательств, – ответил он, выдерживая прямой спокойный взгляд Ларисы. – Я думал, этого будет достаточно.

– Ну-ну. – Она сжала его руку маленькой ладонью. – Не обижайся, дорогой. Раз ты говоришь, значит, так и есть. Я тебе верю. Но все же нужно уладить формальности.

– Какие формальности?

– Нужно сделать экспертизу. – Она остановила его жестом, показывая, что возражения не принимаются. – Мы должны обезопасить семью от возможных претензий этой женщины.

– Я не собираюсь этим заниматься! – заявил Максим. – Это глупо и унизительно.

– Тебе и не нужно, – кивнула она, словно ожидала именно такого ответа. – Специалист возьмет у ребенка образец крови или слюны – не знаю, что там нужно… И мы получим официальное подтверждение. Я могла бы это поручить своим, но не хочу огласки. Будет лучше, чтобы за это взялся кто-нибудь из ваших людей. Например, Эрнест Карпцов. Он внушает доверие – грамотный и не болтливый.

Не дожидаясь ответа, она встала и подошла к зеркалу, начала расчесывать волосы.

– Знаешь, – сказал Максим, наблюдая за ее размеренными движениями, – с тех пор, как я стал заниматься семейным бизнесом, я вполне окуклился из богемной бабочки в представителя своего класса хищников. Но с тобой я чувствую себя травоядным и пушистым, как кролик, который подружился с удавом.

– Конечно, так и есть, – пожала плечиками Лара. – Вы кролики по сравнению с нами. Вы учитесь в престижных гимназиях, в европейских университетах, а я выросла в бараке под Норильском. Туалет во дворе, колонка на улице. По будням ругань на общей кухне, по праздникам – драка с поножовщиной. Нас, девчонок, вечером никуда не пускали. Если выйдешь после девяти, нарвешься на шпану из соседнего поселка, затащат в лесополосу и изнасилуют все по очереди.

Максим мгновенно представил эту сцену и почувствовал возбуждение.

– С тобой такое было?

– Нет, я была осторожная. Потом, все боялись моих братьев-спортсменов. А подружки многие через это прошли.

– Это тот брат, который живет в Испании? – полюбопытствовал Максим, глядя, как она снимает жакет и расстегивает пуговицы блузки.

– Да. Второго убили в девяностые. – Она подошла, потрепала его по волосам. – Стрижку новую сделал. Тебе идет. Ты вообще у нас красавчик.

– У вас? – переспросил он с улыбкой.

– Ну, ты же теперь наш. – На секунду отстранившись, она добавила: – Да, чтобы закончить тему – не беспокойся за свои проекты. Владимир Львович хочет, чтобы твой отец занялся кое-какими нашими делами, на другом уровне. А твоя структура закрепится полностью за тобой… Все это, конечно, нужно будет обсуждать.

– Но не сейчас? – проговорил Максим.

– Не сейчас, – улыбнулась Лариса и по-кошачьи запрокинула голову.

Солнце и плоть

Ох, уж эти мне ребята!

Будет вам ужо мертвец.

Александр Пушкин

Еще полтора года назад, в Аргентине, во время долгого лежания в больничных палатах, Игорь смог убедить себя, что должен принять новые обстоятельства жизни как выигрыш и второй шанс. Он чувствовал, что иначе погрузится в черную дыру отчаяния, а молодое, сильное, быстро выздоравливающее тело требовало любого будущего, кроме небытия. Примириться с настоящим и преодолеть притяжение прошлого он заставил себя не благодаря, а скорее вопреки настойчивости Майкла, который целыми днями не отходил от его постели, заменяя сиделку и медсестру, заботливо растравляя душевные раны.

В те дни Коваль то обещал ему скорый приезд Измайлова и перебирал всевозможные обстоятельства, которые этому мешали, то убеждал, что тюремное заключение и конфликт с партнерами лишают Георгия возможности связаться с ним, то «подбадривал» новостями о ходе уголовного расследования. В конце концов Игорь сам попросил больше не напоминать о том, что должно быть похоронено и забыто. Он знал, что никто не приедет за ним в Буэнос-Айрес. Еще в подвальной комнате без окон, где провел несколько страшных часов, он догадался, что Измайлов не намеревался спасать его, а предпочел, так же как и перед своей женитьбой, отречься и уйти.

Когда улеглась первая боль, Игорь смог думать об этом без обиды. Он понимал, что Георгию тоже непросто было вычеркнуть его из своей жизни; что, вероятно, тот не мог поступить иначе и, видимо, тоже страдал. Но отменить случившееся было невозможно, и Майкл Коваль, который оплачивал лечение, искренне заботился о нем, дипломатическими правдами или неправдами оформил ему аргентинский паспорт, а затем вид на жительство в Италии, заслуживал по меньшей мере благодарности.

Позволив Майклу любить себя, Игорь не мог и не обещал полюбить в ответ, но Коваль принял эти условия, и постепенно между ними установилось подобие близких отношений, хотя настоящей близости не было никогда. Новость об освобождении Измайлова нарушала эту шаткую гармонию, заставляя Игоря бороться с неутолимым нервным беспокойством. Он убеждал себя, что его место – рядом с Майклом, которому он должен быть благодарен на всю жизнь, что Георгий забыл его, и больше нет причин возвращаться в Россию. И все же на душе его было смутно, и эта тревога выливалась в желание хоть каких-то перемен.

С присущей ему чуткостью Майкл ловил изменения в его душевном настрое и все эти дни ни на минуту не отпускал от себя. Они ездили в Марсалу за покупками и почтой, которую Коваль получал в туристической фирме, обсуждали в офисе подрядчиков план работ по ремонту дома, купались в море и обедали в рыбной траттории на побережье. Дома вместе разбирали багаж – вещи, которые Коваль привез для Игоря, и новые приобретения в свою коллекцию фарфора. Майкл мог часами протирать и разглядывать свои статуэтки, рассказывая историю каждой. Он рассказал и о римской золотой монете, которую купил по случаю гораздо дешевле ее настоящей цены.

Гиена и Павиан, как Игорь называл про себя филиппинских слуг, всегда вертелись где-то поблизости, готовые подсматривать, подслушивать и угождать хозяину. Сам Игорь был на положении лошади или собаки – дорогостоящей хозяйской собственности, требующей особого ухода и присмотра. Они следили за его питанием, убирали в его комнате, сторожили его днем и ночью, но вели себя так, что ему ни разу не пришло в голову попытаться наладить с ними человеческий контакт.

– Филиппинцы – лучшая прислуга, о которой только можно мечтать, – хвастался Майкл за завтраком у Чистяковых, к которым они поехали в воскресенье, чтобы провести весь день. – У них в крови жесткая социальная иерархия, это впитывается с младенчества. Поэтому не может быть ни тени фамильярности или неподчинения хозяину. В особенности белому человеку.

– Нет, я брезгую, – возражала Оксана Вениаминовна, от которой даже сейчас, с утра, пахло конюшней. – Я не расистка, но мне не нравится, когда мою еду готовят негры или азиаты. Понимаю, когда нужна просто дешевая рабочая сила, в этом Восток не знает себе равных. Но подпустить близко я могу только европейскую прислугу. Наша Настя нас вполне устраивает, даже без поклонов и вставаний на колени…

– Ваша Настя долго в семье и знает свое место, – соглашался Майкл. – Но мне всегда не везло с русскими людьми. Я говорю обобщенно – включая Украину и так далее… Они слишком любят совать нос в чужие дела. Мне нечего скрывать, но в бизнесе и в домашней жизни есть области, в которые не хочется пускать посторонних.

Игорь, который редко участвовал в разговорах за столом, молчал и сейчас. Но Оксана вдруг обратилась к нему:

– А ты что скажешь, Игорь? Ты же, наверное, общаешься с прислугой даже больше, чем Майкл?

Он ответил:

– Роза хорошо готовит разную еду.

– Это очень усердные люди, обученные специально по уходу за домом, а не бывшие бухгалтеры или библиотекари, как в России, – торопливо добавил Майкл, словно боялся, что Игорь сболтнет что-то лишнее. – Они вполне устраивают нас обоих.

Чистяковым Игорь был представлен как приемный сын Майкла, что подразумевало приемлемую легитимность, хотя все они, включая главу семейства, очевидно, знали об истинном положении вещей. Похоже, никого из них это не смущало, только младший Чистяков, тощий, жухло-рыжий, безнадежно некрасивый юноша двадцати с чем-то лет, проявлял нервное внимание к Игорю и держался с ним настороже.

– По-моему, филиппинцы – просто говорящие обезьяны, – пробормотал он себе под нос.

Мать расслышала и одернула.

– Виталик, такие вещи не озвучивают. Конечно, я бы тоже не посадила их с нами за стол, но не вслух…

Меняя тему, старшая дочь, смешливая полненькая Лида, стала пересказывать анекдот о русской туристке в Италии, которая сообщает по телефону матери, что без ума от кьянти. Соль анекдота заключалась в том, что мать решила, что Кьянти – фамилия жениха, которого дочь наконец-то себе нашла. Сама Лида, кажется, встречалась с каким-то местным парнем, но родители не принимали их отношения всерьез, все поджидая «подходящего человека».

– Неприязнь к людям другой расы – естественный биологический механизм. На этом зиждется структура общества, – заметил Майкл, возвращаясь к своей первоначальной мысли. – Мы, представители «золотого миллиарда», меньше всего заинтересованы в социальном и национальном равенстве – кто тогда будет убирать наши дворы, чинить канализацию? Голод и подчиненная психология азиатских народов – основа мировой экономики, не будем об этом забывать.

– Да, – согласилась Оксана Вениаминовна. – И вообще, если не все люди одинаково умны и талантливы, то же можно сказать и про народы. Европейцы создали великую культуру и заслуживают привилегированного положения.

Лида снова свела разговор к шутке:

– А вот мне кажется, самое привилегированное положение должны занимать лошадки. Они ведь умнее, благороднее и справедливее большинства людей.

– Вы смотрите на вещи, как император Калигула, – проговорил, возвышая голос, Майкл, – он даже привел лошадь в Сенат, чтобы она управляла Римом.

«Вечно надо умничать», – с неприязнью подумал Игорь и тут же мысленно осекся. В последние дни он постоянно винил себя, что не может принять и полюбить Майкла, как любил когда-то Георгия – со всеми недостатками, дурными привычками, телесным и душевным несовершенством.

После завтрака осматривали конюшню, купались на ближнем пляже; под вечер пили чай в саду, где летали бесшумные нетопыри.

– Значительная часть из того, что мы называем «личностью», объясняется структурой и химическими реакциями мозга, – говорил Майкл. – Не нужно обольщаться, мы – не загадка вселенной. Просто биологические структуры, перерабатывающие органику, чтобы рано или поздно также стать объектом переработки. Вирус – не менее сложная и даже более приспособленная к жизни система, чем человеческий организм…

– Нет, я не верю в теорию эволюции, – возражала Оксана Вениаминовна. – Я не могу принять мысль, что человек произошел от обезьяны. Все-таки есть какая-то высшая сила, называй как угодно… Иначе непонятно, где конечная цель? Каков смысл?

– Смысл в том, чтобы получить от жизни максимум удовольствия, – улыбался вставными зубами Коваль.

– И все? Только физиология? Нет, я не могу это принять…

В седьмом часу, когда уже спустились ранние здесь сумерки, Игорь ушел в сад. Пробрался через заросли алоэ и сел на еще теплое каменное ограждение, слушая однообразную перекличку цикад и шорох ящериц в сухой траве.

Майкл нашел его минут через десять. Мягко упрекнул:

– Опять куришь… Тебя что-то беспокоит?

– Просто хотел побыть один.

– Извини, если помешал.

– Все нормально, – проговорил Игорь, отворачиваясь. – Просто одна сигарета.

Майкл помолчал с минуту, потом присел рядом на камни, осторожно коснулся его колена.

– Ты скучаешь. Может, нам поехать куда-нибудь на пару недель – в Рим, в Париж? Повторить наш чудесный рождественский вояж? Сходим в клуб. Тебе, наверное, хочется общаться со сверстниками. В тот раз ведь все было неплохо?

Игорь плюнул на окурок, вспомнив «тот раз» в Риме, когда для «общения со сверстниками» Майкл заказал двух украинских парней-проституток. Сначала они вместе гуляли по городу, осматривали Колизей и какие-то церкви, а потом Майкл повез их в гей-сауну. Игорю весь тот день было неловко и скучно. В сауне он не мог отделаться от воспоминаний о своем питерском приятеле Бяшке, от его фирменных присказок, вроде того, что любовь к спортсменам – это форма зоофилии и что в групповухе всегда можно захалявить, главное – оставить ноги в кадре.

– Нет, я не хочу как в тот раз, – проговорил он довольно резко.