Помоги проекту - поделись книгой:
Подняв брошенный мешок, Ханца закинула его за плечи рядом со своим. Ноша теперь была больше самой Ханцы, но придерживала она ее одной рукой; возможно, ее и вовсе не надо было держать — мешки спокойно лежали на спине, согнутой так, будто Ханца кланялась в пояс — они расположились удобно, оглядываясь на нас с откровенной издевкой.
Ханца взяла Тоне за руку, и мы пошли дальше…
Не знаю, где сейчас Ханца. Недавно я видел женщину в поношенной, заплатанной одежонке, с изможденным чахоточным лицом и спокойными глазами; на руках она несла грудного ребенка, двое детей цеплялись за ее юбку. Ссутулившись, она переходила дорогу усталыми маленькими шажками; на углу она остановилась и засмотрелась куда-то вдаль… Думаю, это была Ханца…
Мы озябли, промокнув под дождем до костей, холод вздымался с затопленной водой равнины, струился с серого неба, наполняя наши сердца отчаянием. Нам было так страшно, что мы не решались оглядеться по сторонам. Теперь и меня все настойчивее охватывало желание остаться здесь, лечь прямо в грязь, в лужу. Мы обменялись с Лойзе сочувственными взглядами…
В эту минуту раздался странный звенящий звук, словно посреди поля на самых высоких нотах зазвонил небольшой колокол. Это Ханца начала громко молиться.
И сразу нам стало легче, не так жутко, поутихла тоска. Казалось, будто вместе с нами вся равнина читает длинную, печальную молитву.
Мы замолчали, когда дошли до оврага. Здесь и в самом деле нас ждал конец.
Овраг был широкий, от дождя он до верху наполнился желтой водой, которая быстро текла, вздымая мутные волны. Через овраг было перекинуто тоненькое бревнышко, почти не обтесанное, круглое и скользкое, перил никаких не было и в помине. Мы остановились перед оврагом, и ужас охватывал нас все сильнее, подкатывался к самому горлу, будто кто-то сдавливал нам шею. Я весь затрясся, когда Ханца ступила на бревнышко.
Она сделала осторожный шажок маленькой грязной ногой, постояла и пошла медленно, согнувшись под тяжелой ношей, переставляя ноги так, словно шутки ради идет по канату. За нею шагнул Лойзе, а за ним следом я; все мы перебрались на тот берег, хотя чувствовали себя после этого совсем изнуренными, ноги у нас дрожали, будто мы странствовали целую вечность — миновали долгую, крутую, полную опасностей дорогу. На той стороне остался один Тоне. Он тупо поглядывал на нас, опустив беспомощно руки, словно они у него онемели.
— Иди сюда! — крикнула Ханца.
Что-то пробормотав, Тоне с размаху шагнул на бревно, так что вода захлестнула мосток, и в два прыжка был на нашем берегу. Но тут он покачнулся и упал.
— Ну, пошли дальше! — попросила его Ханца.
— Разве ты не видишь, что конца не будет? — закричал Тоне. — Нет его, нет!
Его действительно не было. Мы шли еще долго, но оставались все на том же месте. Перед нами простиралась все та же равнина, пустое пространство, которое за нами словно смыкалось. Да, тут было что-то загадочное — поле передвигалось вместе с нами. С неба до земли со всех сторон спускался огромный серый занавес, он и сбивал нас с толку, возможно, мы ходили по кругу…
В какую бы сторону мы ни взглянули, куда бы ни устремились наши усталые, робкие мысли, всюду было только пустынное безмолвное поле; вся земля превратилась в безлюдную равнину, и вся наша жизнь тоже. А мы все ходили и ходили вкруговую, и конца не было этому наваждению…
Неожиданно тропинка расширилась, превратившись в разъезженную проселочную дорогу.
— Значит, там холм! — воскликнула Ханца.
И действительно, справа показался холм, на вершине которого между деревьев что-то белело. Мы ускорили шаг, легче двигались ноги, и Ханца даже немного разогнула спину.
Но от усталости и огорчений страх и малодушие не покидали наши сердца, они замирали, как пойманный воробей, к которому протянулась рука, готовая свернуть ему шею. На дороге нам повстречался бродяга в лохмотьях, и мы бросились от него наутек — по траве, через лужи и овражки…
Тогда вдруг словно свершилось чудо. Перед нами возникла широкая мощеная дорога, и в тот же миг озарился восток — от земли до неба триумфальной аркой изогнулась яркая радуга. И в дальней дали показался большой белый город — радуга изливала на него все свое сияние.
Сердца наши радостно устремились к этому чуду. У Лойзе заблестели глаза, и он воскликнул:
— Туда, ребята!
Да, там была цель. Теперь мы знали, куда нас влекло сердце, когда оно переполнялось печалью. Там была новая жизнь, было спасение и все грядущее…
Мы шагнули в ту сторону, но что такое? Ноги наши не слушались, они были словно опутаны длинной веревкой, тянувшей нас назад, на пустынное бескрайнее поле, где обитала смерть. Мы остановились, на этот раз даже Ханца. Тоне сел у придорожного верстового столба, бросив котомку прямо в траву. Лойзе остановился посреди дороги, глядя широко раскрытыми глазами на огромный белый город, залитый светом радуги. Но радуга угасала, вместе с ней угасал и город. Голова Лойзе бессильно поникла… Назад, назад, в пустынное поле!
Мы до того устали, что не могли больше сделать ни шага. На холме ударил колокол, он звучал так скорбно, словно это был погребальный звон. Лойзе хотел сесть в траву у дороги, чтобы немного отдохнуть, но, опустившись на колени, повалился ничком на землю. И у меня было ощущение, будто я стою на качелях, подо мной колышется дорога, качается холм…
Радуга угасла, и на востоке снова сомкнулись тучи, припустил дождь. И мне показалось, будто мы опять среди бескрайнего пустынного поля, все идем, идем, а конца нет и никогда не будет…
Когда мы ехали домой на громыхавшей колесами крестьянской телеге и от усталости спали, мне снилось, что мы все еще идем, идем по безбрежной мертвой равнине, а конца ей все нет и не будет во веки веков.
Этот случай я вспоминаю в часы безысходной тоски и бесплодных душевных порывов.
В потемках
Смеркалось. Час был еще не поздний, но с запада надвинулись тучи — серая, густая, бесформенная мгла, за которой исчезло солнце. Вечер выдался жаркий и душный, окна были открыты, и в комнату залетали клубы уличной пыли. А комната была маленькая, почти пустая, против дверей — два разбитых окна, в простенке между ними висело зеркало в позолоченной, но уже почерневшей раме, тоже выщербленное посередине, у одной стены стоял диван, перед ним — стол и два стула, по другую сторону комнаты — кровать, а над нею изображение Божией Матери с младенцем Иисусом на руках.
В комнате было трое детей. Ана, двенадцатилетняя девочка, сидела на низенькой скамеечке и что-то штопала. Время от времени она поглядывала на сестру Тончку и брата, игравших за столом в домино. Серьезное, почти старушечье лицо Аны было некрасивым — худым и узким, прекрасны были только глаза, большие, удивительно спокойные, какие бывают у людей, многое переживших на своем веку. Сама она была долговязой и неуклюжей, ходила большими мужскими шагами. Более ребячьим и веселым было личико ее сестры, живо блестели ее глазенки, алели пухлые губки. Брат, самый младший из них, похож был на Ану — такое же серьезное, хотя и более широкое лицо, с нездоровым, землистым оттенком кожи.
Тучи охватили уже полнеба, комнату все больше заволакивал мрак. Поднявшись, Ана прислонилась к окну и засмотрелась на дорогу в ожидании матери. Пора бы ей вернуться, верно, шесть часов уже, не меньше.
Ана подсела к столу, чтобы поиграть с сестрою и братом, но тут же передумала, сердце ее сжималось от какого-то тревожного чувства, в котором она сама не могла разобраться. Тоскливо бывает по вечерам, когда в комнате смеркается слишком рано, и небо за окном подернуто тучами.
Брату Тине тоже надоело играть. Он оперся локтями о стол, и в эту минуту лицо его казалось совсем стариковским. Тончка встала и отправилась в кухню поискать, нет ли чего в шкафу.
Где-то вдали прогремел гром, тучи уже подступали к городу, нависали над крышами. Подул ветер, вздымая с дороги пыльные вихри.
Тине спросил:
— Ана, а чья это карета проезжала тут утром?
Спрашивая, он не ждал ответа. Экипаж был красивый, раззолоченный, и на кучере шитая золотом ливрея. Карета промелькнула и исчезла, словно ехал в ней сам император. Но у Тине было такое чувство, будто в этой красивой карете воплотилось все, о чем он мечтал, — пасхальная ночь, императорская Вена, апельсины и пирожные… Кучер хлестнул лошадей, и карета скрылась из вида.
Тончка заплакала в кухне.
— Ана, у нас совсем не осталось хлеба?
— Погоди, вот придет мама!
— А почему она не приходит?
На лице Тончки уже не было прежнего веселья, в глазах ее тоже отразилась тревога.
— Ну, а что нам принесет мама? — вслух мечтал Тине, не ожидая ответа.
Все трое задумались. Обычно они были не прочь поговорить о вкусных вещах, которые им может принести мама, но сейчас почему-то у них было тяжело на душе. Верно потому, что тоскливо бывает по вечерам, когда в комнате смеркается слишком рано и небо за окном подернуто тучами.
Ана вернулась к окну и высунулась на улицу, волосы ее развевал ветер. Она смотрела то направо, то налево — вот сейчас покажется мать с белым свертком под мышкой, принесет работу, принесет хлеба. Но ее все не было видно. Ана взглянула вверх — небо уже целиком закрывали тучи, темные, тяжелые, несущие дождь.
— Ана, зажги свет, темно!
Ана пошла в кухню за лампой, но в ней почти не было керосина — всего лишь на какие-нибудь полчаса, не больше. Ну, к тому времени вернется мама, а может, еще и раньше. Поколебавшись, Ана зажгла лампу.
Но лампа в тот вечер как-то странно горела и не могла разогнать темноту. Тени, столпившиеся за окном, вползали в комнату и ни за что не хотели отступать. Только над столом светился желтый круг, а в комнате было темно и на улице тоже.
— А куда ушла мама? — спросила Тончка.
Ана ничего не могла ответить. Мать отправилась, как это часто бывало, неизвестно куда. Дети знали только, что вернется она с белым свертком под мышкой.
Задумавшись, Ана неожиданно вздрогнула, в груди у нее что-то кольнуло.
И Тине в эту минуту тоже почувствовал страх.
— Давайте играть! — позвал он, и все сели за стол вокруг лампы. У них не было ни мелочи, ни орехов, так что играли «в долг». Но окончив первую партию, они играть перестали. Было так тяжело, будто затевается что-то неладное, страшное, руки налились тяжестью, были словно чужие, оцепенело лежали на коленях или опирались на стол.
Может, это оттого, что догорала лампа и тени заглатывали остатки света? Становилось все темнее, на склонившихся к лампе лицах появились желтые блики. Такие лица бывают у покойников, когда у смертного одра трепещет пламя свечей.
Ана выглянула на улицу, там еще можно было кое-что различить, потому что поодаль на углу горел фонарь; крупные капли дождя прибивали дорожную пыль.
— Ана, посмотри сама, не осталось ли хлеба в шкафу?
— Не осталось.
— И ни одного яблока?
— Подожди, вот придет мама!
Только теперь Ана призадумалась над тем, как сегодня мать собиралась в дорогу. Припомнила и такое, на что обычно не обращала внимания. Но сейчас, вспомнив все мелочи, она испугалась непонятной, растущей в сердце тревоги.
После полудня мать без конца ходила по комнате от окна до дверей и обратно, снова и снова, понурив голову и скрестив на груди руки. Дети, Тине и Тончка, были внизу на улице, и сама Ана лишь изредка забегала домой. Когда она заглядывала в дверь, мать по-прежнему молча, тяжелыми шагами ходила по комнате и ни разу не подняла на нее глаза. А когда уже стало смеркаться, мать набросила платок и вышла, ни на кого не взглянув и не сказав ни слова; Тине отправился было за ней, но она не обернулась, он постоял на углу и поплелся домой.
Ана чувствовала в душе беспокойство, но не могла понять, чем оно вызвано. Обычно перед уходом мать вела себя точно так же, она всегда ходила по комнате от окна до дверей и обратно, понурив голову и скрестив на груди руки с озабоченным, суровым лицом… И пусть бы так было обычно, только не сегодня, очень уж нагоняют тоску такие мрачные вечера.
— Свет гаснет! — воскликнул Тине в испуге, словно близилось что-то недоброе.
Подойдя к лампе, Ана выкрутила фитиль, стало светлее, но желтый круг на столе сразу же снова начал меркнуть, пламя в лампе становилось все ниже.
Дети смотрели на это угасавшее пламя — оно уже потрескивало, рассыпаясь красными искрами, огонек догорал, последний красноватый отблеск трепетал на испуганных лицах, вплотную придвинувшихся к лампе. Ана еще покрутила фитиль, и в тот же миг все поглотила тьма, глаза были широко открыты, но ничего не видели.
Тончка заплакала: Мама!
Заплакала, но сразу же испугалась и умолкла. В этой немыслимой тьме, заполнившей всю комнату, всю улицу за окном, весь мир, даже плач звучал слишком звонко и радостно.
Шел дождь, струи иногда с силой хлестали по стеклу, словно стучалась невидимая рука.
— Уже поздно! — произнес Тине срывающимся голосом, ему было жутко в этом безмолвии, но хныкать он не решался.
Едва Тине это сказал, как в соседней квартире отозвались часы, сквозь тонкую стенку был четко слышен их резкий, надтреснутый бой — казалось, ломаный нож вонзается в тишину. Испорченные часы били не переставая, дети насчитали тринадцать ударов, затем что-то заскрежетало, словно с неистовой быстротой завертелось бесчисленное множество крохотных шестеренок, и все затихло.
Страх, закравшись в души детей, порождал необычные мысли, никогда не возникающие среди бела дня, затаенно ждущие в мозгу своего часа. Они иногда бывают и веселыми, только радость эта недужная, она не порхает ярким мотыльком под солнцем и не звенит, как громкая песня — молчит, придавленная тяжестью думы, как живой человек, положенный в гроб.
Вот придет мама с полными руками пакетов и, весело улыбаясь, скажет: «Смотрите, ребятки, что я вам принесла! Ну, совсем заждались? Возьми-ка керосин, Тине! Ана, почисть лампу!» Она подойдет к столу и развернет многочисленные свертки… Может, она уже поднимается по лестнице… Надежда притаилась, боясь спугнуть шум долгожданных шагов. Но разве это были шаги? Что-то зашелестело и утихло, удалилось, шаги прозвучали только в мыслях, а так как мысли снова стали грустными, шаги больше не слышались.
Но радостная надежда оставила свое зернышко, оно опять проклюнулось, пошло в рост и зацвело пышным цветом.
Может, неожиданно изменится вся жизнь — наступит конец заботам, не будет и этого мрака. Происходят же на свете чудеса, о них так много рассказывается в книгах, ну а если уж написано в книге, значит, все это правда. «Однажды шел по дороге парень-горемыка, был он голодным, вдруг навстречу ему богатый барин, похлопал паренька по плечу и говорит…» А еще про пастуха… «Жил-был пастух, он пас хозяйских овец, но ему очень хотелось посмотреть белый свет. И вот проезжает мимо богатая карета, из нее выходит барин…» И еще про то, как не было у людей ни муки, ни хлеба… «Не осталось ни муки, ни хлеба, и пошел тогда мальчик в церковь и стал молиться. И вошел туда богатый человек и…» Постоянно творятся чудеса на свете, почему бы и сейчас не свершиться чуду? Разве можно, чтобы не сбылись все эти надежды? Разве не грешно даже думать, будто Бог их не слышит? Мысли детей, устремленные к свету, уносились в тридевятое царство…
От налетевшего ветра задрожало и настежь распахнулось окно, словно открытое сильной рукой. Затряслись двери, чуть не сорвавшись с петель.
Ана пошла затворить окно. Ее колотила дрожь, страх перерос в ужас.
Тончка закричала:
— Я боюсь, Ана, зажги свет!
Они бродили по комнате в поисках огарка свечи. Ходили на носках, осторожно, пугаясь всякий раз, когда кто-нибудь задевал за стул или за кровать. На улице была непроглядная тьма, лил дождь, потоки которого струились по стеклам.
Ана вздрогнула, натолкнувшись на что-то холодное, на незнакомую руку.
— Кто здесь? Это ты, Тончка?
— Я тут, у кровати.
— А кто со мной рядом?
— Я у окна, — отозвался Тине.
— Кто-то здесь был и дотронулся до меня холодными пальцами. Давайте сядем за стол рядышком и прижмемся друг к другу.
Все трое уселись на диван и, взявшись за руки, крепко прижались друг к дружке.
Но стоило Ане посидеть тихонько, как она призадумалась. Странные мысли, уже давно мелькавшие у нее в голове, теперь обрели большую отчетливость, возникавшие перед глазами картины еще сильнее пугали ее. Ана стремительно встала, ее трясло так, что стучали зубы.
Ее поразила мысль, которую она не осмеливалась ни осознать до конца, ни выразить словами. Человек умер бы на месте, заглянув ей в лицо в эту минуту. Дрожа как в ознобе, Ана пыталась защищаться, но не в силах была поднять руки, чтобы спрятать в них лицо, а в голове все росла мысль, чудовищная, беспощадная.
Пошатываясь, Ана прошла по комнате, нащупала в углу за кроватью большой платок и набросила его на себя.
Тончка и Тине сквозь тьму различали, как по комнате движется что-то черное.
— Куда ты, Ана? — спросили они в испуге.
— Пойду поищу маму.
Младшие брат и сестра прижались друг к другу еще теснее.
— Приходи скорей, вместе с мамой приходи! — просили они чуть слышно, боясь потревожить зловещую тишину, затаившуюся во тьме.
Ана приоткрыла дверь, но вдруг ей стало жутко, перепугались и младшие.
— Не уходи! Останься с нами!
В кухне была кромешная тьма, но Ане почудилось, будто из темноты кто-то шагнул ей навстречу. Она в ужасе отпрянула и вернулась в комнату. Когда дверь приоткрылась, Тончка и Тине почувствовали, словно темнота стала еще гуще, им показалось, что они вовсе не дома, а где-то далеко в лесу одни среди ночи, дождь хлещет над ними по черной листве, а за ближайшим деревом их караулит смерть.
— Не уходи, останься с нами!
Ана села к ним на диван, руки ее бессильно легли на колени, голова опускалась все ниже, почти касаясь стола.
Поделиться книгой: