Помоги проекту - поделись книгой:
— Почему не приходит мама? — спросила Тончка.
— Может быть…
Тине хотел высказать свою мысль, но она вдруг ошеломила его — страшная и бескрайняя. В комнате было совсем темно, и все же, когда он обернулся к Ане, они прочли эту мысль друг у друга в глазах и даже почувствовали, как оба бледнеют.
— Если бы зажечь свет!
Снова стали искать свечу, но им страшно было тихих шагов и незнакомых теней, передвигавшихся с такой осторожностью, — казалось, по комнате ходят чужие люди.
Тончка подошла к окну.
— Смотрите, там свет!
На углу горел фонарь, маленький желтый огонек едва пробивался сквозь ливень и ночь. Все трое прижались к окну и уставились на дремотное желтоватое пламя. Но вскоре оно у них на глазах затрепетало, заколыхалось от налетевшего ветра и погасло. Дети крепко обнялись, чтобы как-то унять охватившую их дрожь.
Как только в сознании Аны возникла страшная мысль, она ясно себе представила, как ходит мать по улицам под таким ливнем. Она надела только легкий платок, который промок теперь до нитки, влажные волосы липнут ко лбу. Мама дрожит от холода, ветер продувает тонкое намокшее платье, колет иголками кожу, проникает в сердце. Никогда раньше Ана не всматривалась в лицо матери так пристально, как в эту минуту. Узкое, исхудалое, с покрасневшими суровыми глазами. Она всегда была такой с тех пор, как умер отец, и все же Ана никогда не видела мать так отчетливо, словно сейчас впервые в жизни ее по-настоящему разглядела.
Все трое разом вздрогнули, распахнули окно. Им послышался голос матери, прозвучавший внизу. В открытое окно ворвался ветер, холодные капли ударили в лицо, по комнате пронесся шум, что-то зашелестело на кровати, на диване. Они высунулись в окно.
— Мама!
Но ее не было. По улице, качаясь, медленно брел пьяный, он перешел через дорогу и исчез за углом.
— Мама!
Сильный порыв ветра заставил их отшатнуться и закрыть окно.
Тончка всхлипывала, но не плакала в голос.
— Нужно ее найти… я пойду! А вы ложитесь на кровать и накройтесь с головой. Я скоро вернусь.
Уложив брата и сестру в постель и укрыв их одеялом, Ана закуталась в большой платок. Затем осторожно открыла двери и, миновав темную кухню и прихожую, спустилась по лестнице. Везде было темно, обычно на лестнице зажигали лампочку, но сегодня она не горела. Ана пробиралась ощупью, шла медленно, чтобы не оступиться. Сердце ее томила страшная, тяжкая мысль, которую невозможно было выразить словами ни про себя, ни вслух, губы сами собой шевелились, шепча молитву, но душа ее не слыхала. Когда Ана переступила порог, ее подхватил ветер, обнял могучими руками, будто хотел поднять в воздух и бросить вниз, ударить о стену. Платок слетел с ее головы, в лицо хлестали ледяные струи, она дрожала от холода всем телом.
— Куда ты, Ана?
Прижавшись к стене, она широко открыла глаза, но никого не увидела. Кто-то отчетливо окликнул ее, это был голос матери.
— Мама!
Но вокруг не было ни души, на безлюдной улице только лил дождь и бушевал ветер.
Несказанный ужас охватил Ану, она низко склонила голову, прижала платок к груди и помчалась домой. Ветер подталкивал ее, швырял из стороны в сторону, лишь у самого порога она услышала собственный голос, оказывается, она плакала, но ветер заглушал ее плач, и никто не мог его услышать, даже мама. Когда Ана вернулась домой, ее всю трясло от холода и страха. Сбросив платок, она принялась расхаживать по комнате. Она ходила уже довольно долго, как вдруг остановилась, пораженная сознанием, что шагает точно так же, как мать, — с низко опущенной головой и скрещенными на груди руками. И она испугалась, что ходит, как мать.
Тончка и Тине лежали в постели. Они тесно прижались друг к другу, но с головой не накрылись; боясь темноты, они все-таки всматривались в нее широко раскрытыми глазами. Глаза их привыкли к потемкам и многое различали, но то, что они видели, их пугало. Вот стоит диван, а на нем кто-то сидит, отчетливо вырисовывается огромная тень. Тени собрались и у окна, они двигаются по комнате, словно в поисках света. Наконец двери с шумом распахнулись, и в комнату ворвался ветер. Глаза детей были прикованы к дверям, они видели как днем и узнали Ану, но в то же время не хотели ее узнавать. Вошедшая ходила по комнате тяжелыми шагами, опустив голову и скрестив на груди руки, размеренно, от дверей до окна и обратно.
— Мама! — робко прошептал Тине, и сердце его замерло в ожидании ответа. Он знал, что надежда его напрасна, и все же надеялся…
Ответа не было.
Ана стояла посреди комнаты все еще со скрещенными на груди руками.
Почему это должно было случиться и почему именно сегодня? Жизнь текла однообразно — мама всегда ходила по комнате от окна до дверей и обратно. С чего бы сегодня все это кончилось? Но когда Ана про себя облекла в слова страшную и беспредельно скорбную мысль, надежда воспротивилась ей из последних сил. Нет, нет, не может этого быть!.. Ана закричала, заплакала в голос, все тело ее содрогалось от рыданий. Шатаясь, она подошла к постели, и заплакали все трое.
На улице лил дождь, шумел ветер, в окно стучалась невидимая рука. Дети слышали, как тихонько, словно украдкой, открылась входная дверь — сердца их замерли в ожидании. Кто-то шел по кухне тяжелой поступью, но осторожно и медленно, вот этот кто-то принялся нащупывать двери в комнату, и они распахнулись с такой легкостью, будто отворились сами собой. На пороге остановилась огромная тень, дети вглядывались все пристальнее, и глаза их от страха открывались все шире. В дверях стоял человек высоченного роста, почти касаясь потолка огромной черной шапкой. На нем была черная шуба до пят, а лица его дети различить не могли — оно все заросло черной бородищей. Человек стоял и не двигался с места, а они, как завороженные, не могли оторвать от него глаз. Он все виделся им — тень его оставалась на пороге, хотя дверь так же тихонько закрылась и на том месте уже никого не было. Когда они поняли, что в дверях никого больше нет, их затрясло, как на сильном морозе, но никто не издал ни звука.
В комнате было темно и тихо, а снизу все еще слышалось какое-то постукивание. Вдруг с улицы вразнобой донеслись голоса — резкие, громкие, грубые; тяжелые быстрые шаги по мостовой звучали все ближе, кто-то хрипло ругался, кто-то пел разудалую песню — это из трактира возвращались пьяные. Что-то грохнуло оземь под самыми окнами, послышался топот бегущих ног, шаги постепенно удалялись и наконец затихли…
После каждого неожиданного шума тишина в комнате становилась еще страшнее, словно всякий раз угасал огонек и непроглядная тьма вокруг наполнялась новыми зловещими тенями…
Надежда была упрямой — человек, лежащий в гробу, был еще жив, он был жив и стучался в крышку гроба.
— Хоть бы скорей пришла мама! — просила Тончка.
— Хоть бы зажегся свет!
Ана обеими руками схватилась за голову, но, почувствовав на висках свои руки, испугалась, вспомнив, что мать точно так же хваталась за голову, стоя у кровати или сидя за столом.
— Разденьтесь и спите, раз уж нет света, а когда уснете, придет мама… может быть…
Ана сказала «может быть», и сердце ее мучительно сжалось — она опять облекла в слова страшную и беспредельно скорбную мысль.
Тине приподнялся на постели.
— Никогда уже не придет мама! Никогда!
В этот миг без шума отворились двери — открывались они медленно, пока не распахнулись настежь. Но на пороге никого не было. И так же, как и открылись, они стали медленно и бесшумно закрываться. Налетевший с улицы ветер раскрыл окно…
На лестнице послышались шаги…
Наверх, на второй этаж! Женский голос воскликнул:
— О Иисус, о Пресвятая Мария!
— Правильно сделала! — проворчал грубый мужской голос. Шаги приближались, за дверью показался свет. Двое мужчин, склонившись, несли что-то белое…
Дети крепко обнялись, крик замер в горле, в широко открытых глазах застыл неведомый ужас.
Святой Иоанн в селе Бильки
Когда сквозь оконце грез мне привидится дальняя родина, в сердце мое словно кто-то выплеснет наполненный горечью ковш; всякий раз передо мной предстает и село Бильки — высокая, стройная колокольня у подножья горы, белые горделивые дома в окружении пышных садов, плодородные поля и поросшие сочной травой луга, простирающиеся вплоть до болота.
Среди набожных словенских сел Бильки, несомненно, самое благочестивое и добродетельное. Никакая сила на свете не в состоянии поколебать эту истину, если бы даже нашелся такой нечестивый безбожник, который дерзнул бы посягнуть на нее.
Безусловно, Бильки — самый благочестивый и добродетельный церковный приход, и в то же время нет другого такого прихода, которому ради своего благочестия довелось бы претерпеть столько мытарств и напастей, недаром старинная поговорка гласит: чем дороже хранимое сокровище, тем больше и заботы о нем.
Был в Бильках священник, еще при жизни его следовало бы причислить к лику святых. Он был очень худ и бледен, ибо жил, можно сказать, одной молитвой, постом да покаянием. Куда бы он ни пошел, где бы ни повстречался людям, он вечно был погружен в благочестивые размышления. Разговоров о мирских делах не любил, каждое его слово служило Небу, указывая путь к спасению. Проповедовал он так благостно и задушевно, что любой грешник наверняка расплакался бы навзрыд, да только в Бильках грешников не было.
Прихожане любой другой церкви на коленях благодарили бы Бога за то, что ниспослал им такого апостола. Но бильчане по праву чувствовали себя обиженными. К обедне они не ходили, проповедей не слушали, даже исповедь и причастие были у них не в чести.
Они говорили:
— Неужто мы так согрешили перед Богом и церковной властью, что нам нужен святой для обращения нас на путь истинный? Посылали бы святых угодников в другие села, где они более к месту! Не желаем, чтобы нас учили благочестию; и потом, еще вопрос, насколько подлинна его святость, может, это одно притворство или гордыня!
И в глаза, и за глаза говорили священнику такие слова, но он принимал их со смирением в сердце, даже не вздохнул ни разу, только все горячее молился и проповеди его становились еще благостней и задушевней. Такое поведение вконец разозлило прихожан.
— Он потешается над нами! — сказали они. — Прикидывается святым угодником, чтобы принизить наше благочестие! Его святость — греховное надругательство!
Церковь совсем опустела, даже старухи и ребятишки перестали в нее ходить, а мужчины решили:
— Пойдем к епископу и пожалуемся!
Отправились они к епископу и так ему сказали:
— Прислали вы нам священника, а он невесть что — не человек и не святой! Так похваляется своей святостью, что это скорей богохульство, а не пример для прихожан. От превеликой гордыни он даже в чистейшем глазу находит сучок. Утешает там, где утешения не надо, жалеет тех, за кого нужно радоваться, вздыхает, когда в пору веселиться. В каждом его слове, каждом взгляде и поступке только одна проповедь: смотрите на меня, берите пример с меня и бейте себя в грудь, грешники! Если он и вправду святой, пошлите его к настоящим грешникам, а если притворщик, накажите по заслугам.
Так говорили прихожане из села Бильки.
Епископу не хотелось обижать самое благочестивое и самое добродетельное село из всех словенских сел, и он направил святого угодника в захудалый церковный приход, где царил такой разврат, что и сам папа римский не смог бы наставить прихожан на путь праведный.
Когда святой угодник прощался с селом, не было ни флагов, ни праздничных арок, ни торжественных проводов, ни рыданий. Возчик из соседнего прихода уложил на телегу убогие пожитки священника, усадил его самого и, со злостью хлестнув лошадей, погнал их по безлюдной улице. Никто не сказал на прощанье ни единого доброго слова, даже занавески на окнах были задернуты. Но священник поднял руку, благословляя каждый дом в своем бывшем приходе, и в сердце его не было горьких упреков…
С трогательной любовью приветствовали бильчане своего нового священника-избавителя. С горы гремели торжественные залпы, перед церковью возвышались два шеста с флагами, на улице через каждые тридцать шагов стояли увитые зеленью праздничные арки. Это было истинное торжество.
Прихожане собрались возле церкви под первой, самой пышной аркой. С колокольни раздавался перезвон, подобный веселой песне, разносящейся далеко вокруг над залитыми солнцем полями. На пыльной дороге показалась коляска, она все приближалась и наконец въехала в село. Когда она остановилась перед набожными прихожанами, из нее выпрыгнул краснощекий, толстобрюхий священник, отец Матевж, тут же начавший обеими руками весело здороваться со своей паствой.
— Бог в помощь, братья и сестры! А ну, скорей в церковь, исполним, что положено! Без всяких там комедий и церемоний! А ну за мной — пастырь ведет овечек, как подобает! Что, учитель хочет выступить с речью? Нет надобности, и так знаем что к чему!
Еще и половина прихожан не успела войти в церковь, а отец Матевж уже стоял перед алтарем. Из-за мешавшего ему толстого живота он как-то странно вертелся. Верующие, органист и певчие никак не могли за ним поспеть. Священник уже возгласил Te Deum[1], когда другие еще не закончили воздавать хвалу Господу Богу. Служба завершилась, отец Матевж быстро и ловко благословлял своих новых прихожан, когда подоспели запыхавшиеся от бега священники из соседних приходов. Взглянув на них искоса, отец Матевж насмешливо ухмыльнулся.
— Что, перехитрил вас? — сказал он чуть ли не вслух и молодецким шагом направился к ризнице…
Пыхтя, взгромоздился на кафедру старый священник из соседнего села и принялся витиевато читать длинную проповедь, он восхвалял нового священника, отца Матевжа, как только мог, но его славословие не имело большого успеха, прихожане переглядывались и кашляли без надобности.
— Был святой, теперь прислали разбойника! — сказали они.
И почти угадали. В первое же воскресенье он прочел такую удивительную проповедь, что благочестивые прихожане сгорали от стыда. Он говорил:
— Что нам таиться друг от друга, если каждый из нас рожден женщиной? Я ведь хорошо знаю, что вы грешники, воры, прелюбодеи и распутники, каких немного найдется на свете, но кто станет порицать вас за это? Если я буду вас укорять, вы сделаетесь еще хуже, если я начну вас просить исправиться, вы прикинетесь обиженными, а за глаза надо мной посмеетесь, ну, а если я наложу на вас покаяние, вы, чего доброго, мне ночью дом спалите. Как же нам быть с вами? Оставайтесь такими, какие вы есть, ходите к обедне и исповедуйтесь, не обсчитывайте меня, когда будете платить церковную подать, и держитесь подальше от полицейских, а в остальном рассчитывайтесь с Богом сами, как велит вам совесть, я не потащу вас за уши ни из ада, ни из чистилища. Человек может попасть на небо и окольным путем, вы не святые, я тоже не ангел. Аминь!
Такова была проповедь отца Матевжа, но еще более непристойной была его жизнь, все его поступки.
Он ходил по селу не в черной сутане до пят, как его предшественник — святой угодник, а в сером сюртуке, едва доходившем ему до колен. Шляпу он носил набекрень, в зубах держал длинную сигару и при этом подмигивал направо и налево, смотря по тому, где примечал дородную особу женского пола. Дома у него был запасец вина, да еще какого! Но он захаживал и в трактир, где играл в карты и пел песни вместе с пьяными. Не было во всем обширном церковном приходе ни одного человека, который постыдно не уснул бы и не свалился под стол, в то время как священник еще весело пел и пил, а затем твердым шагом направлялся в свой белый дом при церкви.
Осенью соблазн увеличился десятикратно. Отец Матевж собственной персоной обходил весь свой обширный приход, собирая подать. Прихожане видели его на высоком возу с сеном, откуда он, улыбаясь, обозревал все село. Воз качался, так как сена было нагружено на две сажени в высоту, а священник восседал на жерди, как на коне; он был с непокрытой головой, с засученными рукавами. Такой непристойности в билькском приходе до сих пор не бывало.
Вскоре прихожане разинули рты еще шире. В доме священника поселилась молодая бабенка со смазливым лицом и складной фигурой, — священник объявил, что это его сестра, но ему не поверили даже дети. Каждый, кто проходил ночью мимо церковной усадьбы, видел свет в окнах и слышал звон стаканов, сопровождаемый веселым пением.
Многое спустили бы прихожане отцу Матевжу, ибо человек есть человек, будь он даже помазанником Божиим, и не всякому дано родиться в благочестивом билькском приходе. Но священник вел себя, как легкомысленный мальчишка, не только в мирских делах, но и в церковных. Обедню он служил наспех, причем настолько быстро, что женщина, задержавшись у кропильницы, могла пропустить службу от начала до конца: священник, пономарь и служка сновали у алтаря с такой поспешностью, словно косари на лугу перед дождем. Крещение, исповедь, предсмертное причастие, похороны — все обряды он исполнял будто в шутку, только забавы ради. Лишь при венчании он усердствовал немного больше, зато потом до утра пировал на свадьбе.
Так он колобродил несколько недель, и люди совсем перестали ходить в церковь. Потолковав, мужчины решили:
— Святой угодник насмехался над нашим благочестием, выставляя напоказ свою святость, а этот, с его распутством, потешается над нами еще больше! Тот притворщик ставил себя в пример: вот, мол, какой я, и вам следует быть такими! А этот в насмешку указывает на себя: я вот какой, а вы еще хуже! Пойдем к епископу и пожалуемся!
Отправились они к епископу и все ему объяснили:
— Раньше у нас был святой угодник, а теперь настоящий безбожник! Тот нас унижал притворной добродетелью, а этот срамит нас перед Богом своим непристойным поведением! Ведь каков пастырь, таковы и овцы, — так судят люди, а Бог и подавно! Дайте нам достойного священника!
Епископ был в большом затруднении, не зная, что ему делать с этим благочестивым приходом. Он перебрал в уме всех священников своей обширной епархии, но не нашел среди них ни одного подходящего: этот был слишком толстый, другой слишком тощий, третий чересчур веселый, четвертый излишне печальный, пятый очень уж набожный, шестой легкомысленный. Не видя выхода из создавшегося положения, епископ с горячей молитвой обратился к самому Господу Богу и просил его послать священника для билькского прихода.
Бог долго раздумывал и наконец принял премудрое решение:
— Уж святым апостолом, обращавшим в истинную веру чернокожих язычников, билькский приход наверняка будет доволен!
И повелел своему апостолу Иоанну отправиться священником в Бильки.
Бильчане были очень довольны и чувствовали себя польщенными. Отец Матевж поспешно с ними простился. Батрак погрузил его вещи, сколько их было, на ломовую телегу, бабенка подхватила вожжи, а священник — кнут. Когда он стегнул лошадей, прихожане бросились за ним вдогонку, чтобы оказать ему прощальные почести насмешками и камнями. Тогда отец Матевж остановил лошадей и, обернувшись к прихожанам, прокричал во все горло:
— Я вам не по вкусу пришелся, самого дьявола вам надобно! Мерзок негодяй, но если он прикидывается святым, он мерзок вдвойне. Вы меня еще попомните, когда вас черти драть будут, а я посмеюсь над вами с небес! Счастливо оставаться, подонки!
Бильчане швыряли ему вслед каменья, а он показывал им кукиш, пока тонкая колоколенка не скрылась из вида…
Святой Иоанн выполнил повеление Господа Бога. Он отправился в билькский приход с легким сердцем и множеством готовых проповедей в мыслях. Еще радостнее стало у него на душе, когда он услышал благозвучный перезвон колоколов и увидел на шестах перед церковью цветные флаги.
— Уже издали видно, что из всех словенских сел это и вправду самое благочестивое и добродетельное!
Так сказал святой Иоанн, когда его коляска остановилась перед первой, увитой зеленью триумфальной аркой, дугою нависшей над улицей. Почтительно приветствовали его прихожане, а учитель произнес прочувствованную речь:
— Много у нас было священников, но ни один из них не был достоин своего прихода! Нам посылали лицемеров, гордецов, нечестивцев и распутников, приносивших селу только посрамление да горе! Теперь, кажется, овцы нашли наконец своего пастыря!
Не проронив ни слова в ответ, святой Иоанн вошел в церковь.
— Заносчив! — сказали прихожане.
В церкви он не смотрел никуда, кроме дарохранительницы и молитвенника, даже в конце богослужения не взглянул украдкой на прихожан.
— Черствая душа! — сказали прихожане.
Сосед-священник подошел к кафедре и произнес длинную проповедь — восхваление нового пастыря, отца Иоанна. Однако проповедь эта не помогла.
Удрученными и оскорбленными вышли прихожане из церкви и сказали:
— Он ведет себя так, словно попал к каким-то заморским туземцам! Прежние пастыри нас донимали, а уж этот нам покажет!
Как они сказали, так и случилось.
Святой Иоанн, обращавший когда-то в истинную веру чернокожих, в первое же воскресенье произнес такую проповедь, что бильчане ее слушали, широко рты разинув.
— Вернитесь на путь праведный, притворщики, — говорил он, — прозреть вам нужно, пока не поздно! Милостив и терпелив Господь, но в конце концов пробьет час его праведного гнева. Думаете, я не читаю все как есть в ваших сердцах? Едва я успел поздороваться с вами у церкви, как увидел вас насквозь, и душа моя преисполнилась скорбью. Вы, из всех грешников величайшие грешники, дерзаете называть своих пастырей лицемерами, гордецами, нечестивцами и распутниками! Если святого угодника именуешь разбойником, то как окрестить истинного разбойника?
Поделиться книгой: