Словенская новелла XX века в переводах Майи Рыжовой

Словенская новелла XX века в переводах Майи Рыжовой

От издательства

Книга, которую читатель держит в руках, представляет сразу два больших издательских проекта Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М. И. Рудомино. С одной стороны, это второй выпуск серии, посвященной мастерам художественного перевода (в первом было представлено творчество замечательного переводчика-англиста Владимира Александровича Харитонова). Одновременно это и второй сюжет в международном проекте «Словенский Глагол», основной целью которого является взаимное обогащение культур двух славянских стран — России и Словении. Главным партнером Библиотеки иностранной литературы со словенской стороны выступает Государственное агентство книги Республики Словения.

Полна творческих замыслов

Личность Майи Ильиничны Рыжовой, яркого переводчика, глубокого исследователя и прекрасного человека, оказалась на пересечении двух проектов совсем не случайно.

Будущий ученый, который посвятит свою долгую жизнь изучению словенской литературы и культуры, Майя Рыжова родилась в разгар лета в селе Гостилицы (ныне Ломоносовский район Ленинградской области). Переехав в Ленинград, в годы войны оставалась в городе на протяжении всего периода блокады, от первого до последнего дня. Поступив на филологический факультет Ленинградского университета, Майя Рыжова успешно закончила его славянское отделение. В те времена ни в одном советском вузе не было специализации по словенистике, но именно в университетские годы состоялась первая встреча молодой студентки со словенской литературой (опосредованно — через сербские источники). После получения диплома Майя Ильинична работала в Ленинградской группе Института славяноведения АН СССР, что дало ей возможность с головой погрузиться в постижение словенской поэзии, истории ее развития и взаимосвязей с русской культурой, — не уходя все же и от первой своей специальности. В 1969 г. она стала членом «Матицы Сербской».

У Института славяноведения уже давно нет отделения в Санкт-Петербурге, но зато до сих пор именно в нем сосредоточены основные силы отечественной словенистики — во многом благодаря ее первопроходцам Е. И. Рябовой и М. И. Рыжовой. Хотя в 1975 г. Майя Ильинична была вынуждена сменить основное место работы, она никогда не разрывала научных и личных контактов с коллегами по московскому институту, участвуя во многих литературоведческих проектах. Один из самых значимых — фундаментальная «История литератур западных и южных славян» в 3-х томах (1997, 1997, 2001), для которой М. И. Рыжовой написана глава о словенской литературе рубежа XIX–XX вв. Позже этот труд в немного измененном виде вошел и в отдельное издание «Словенская литература от истоков до рубежа XIX–XX веков» (2010).

В 1975–1983 гг. Майя Ильинична — сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом), где ею написаны многие работы, в том числе посвященные русско-словенским литературным связям. Совсем скоро выйдет в свет ее монография «Словенская поэзия конца XIX — начала XX веков и русская литература».

Майя Ильинична Рыжова всегда много времени, сил и души отдавала переводам — стихов и прозы — как со словенского, так и с сербского языков, тем самым внося значимый вклад в сближение и взаимопонимание наших народов. Участник многих поэтических антологий, переводчик целого ряда романов и несчетного числа произведений «малой прозы» — как классиков словенской литературы, так и современных писателей, она полна творческих замыслов.

Российские и зарубежные коллеги и друзья, мы бесконечно ценим ее труд, самоотдачу, верность выбранному пути, высокие моральные качества и принципиальность, готовность откликнуться и помочь, прежде всего молодым, ищущим свою дорогу в науке и литературном творчестве, ученым и переводчикам. Для нас особенно приятно, что книга выходит в Москве в преддверии юбилея Майи Ильиничны. Мы желаем ей еще многих лет плодотворной деятельности, выхода новых книг, крепкого здоровья и нескончаемого оптимизма.

Друзья и коллеги

Иван Цанкар (1876–1918)

За праздничными лепешками

Сейчас, в минуты безутешной тоски и бесплодных душевных порывов, мне вспоминается случай из далекого прошлого…

Когда я проснулся, было прекрасное утро. Сияло солнце, по небу неслись редкие, беспокойные осенние облака, а под ними — по дорогам, по крышам и полям — скользили тени, убегая за горы, в дальнюю даль.

Я поспешно оделся, выпил второпях чашку ячменного кофе и стал собираться в путь. Отыскав большой мешок из-под картошки, я кое-как залатал его, чтобы он совсем не развалился. За окном, вызывая меня, крикнул Лойзе, я перекинул мешок через плечо, взял в руку палку и вышел из дому.

Кажется, мне тогда исполнилось десять лет, Лойзе был еще младше. Не знаю, как выглядел я, помню только, что Лойзе был очень маленьким и хилым, с бледным нежным лицом и большими строгими глазами. Он говорил, что хочет стать художником — Бог весть, о чем он мечтал. Сейчас он уже либо умер, либо затерялся где-то на белом свете, в таком обширном, необъятном.

Мы остановились перед домом наших соседей, откуда вышел Тоне с таким же большим мешком, заброшенным за плечо. С ним появилась и его сестра Ханца. Она была меньше нас всех, голову она повязала большим материнским платком, из-под которого выглядывало крохотное, болезненное личико. Я взглянул на нее и подумал, что ей не выдержать такой долгой дороги. Но она пошла с нами.

Поначалу мы нигде не задерживались, шагали быстро и весело. Ночью прошел дождь, под босыми ногами хлюпала грязь. Мы закатали штаны до колен, а Ханца повыше подоткнула свою длинную юбку. Вскоре мы стали подниматься в гору, омытая водой дорога была здесь гладкой, слегка подсохшей. Тоне ударился ногой о камень и, присев, стал травой обтирать проступившую кровь.

Деревня наша была уже под нами внизу, а еще дальше на равнине светлели белые домики ближнего городка. Все казалось таким чистым и свежим, будто умытым; празднично сверкало круглое основание шпиля на колокольне приходской церкви. А здесь, на горе вокруг нас была безлюдная, тихая Божия обитель.

Мы еще раньше условились, что не пойдем за праздничным подаянием ни в деревню, ни в городок. Там от дома к дому слонялись толпы детей, нищих, странников в лохмотьях. Люди гнали их от порога, а если и выносили хлеба, то сердито ворчали, захлопывая двери.

Лойзе первым придумал другое. Широко раскрыв большие глаза, он сказал нам:

— Там, за горами, все иначе. Уж оттуда-то мы не вернемся с пустыми мешками. Нам вынесут яблок, груш полные корзины и кукурузных лепешек, какие там пекут, — они такие плоские, золотистые, а пахнут до чего вкусно… корочки румяные потрескались, как на пироге… Да мало кто решится пойти так далеко!

Дорога теперь плавно спускалась вниз, в тихую долину, где протянулись узкие полосы пахотной земли. И сразу же исчезла из виду оставшаяся за нами равнина, мы были совсем одни — над нами лишь небо, по которому бежали осенние облака. До сих пор мы то и дело перебрасывались словечком, но в этот миг, когда между нами и равниной, нашим привычным, хотя и неуютным обиталищем, пролегла гора, мы невольно умолкли. Неожиданно изменилось все вокруг, и сами мы стали другими. В сознании моем смутно и боязливо мелькнула мысль: а не вернуться ли нам? Мы переглянулись, но продолжали путь.

Было такое чувство, будто мы идем уже долго. Дорога то поднималась в гору, то снова спускалась вниз, и везде она была одинаковой — совсем одинаковыми казались холмы и вырубки, полосы вспаханной земли и черные грушевые деревья, росшие у дороги. Будто мы не двигались с места, и все вокруг оцепенело, как заколдованное. Только по небу мчались торопливые облака.

Тоне перемахнул через росший вдоль межи терновник и взбежал на холм, чтобы осмотреться вокруг.

— Там село, вон блестит колокольня! — крикнул он весело.

— Я знал, что мы куда-нибудь придем! — спокойно произнес Лойзе, и мы пошли дальше.

И вправду, село было уже близко, но оно так заросло деревьями, что мы его не заметили, пока не подошли вплотную. Сначала показалась лишь маленькая, грустная церквушка, стоявшая на низком округлом холме; колоколенка с позолоченным основанием шпиля тянулась вверх, но не могла высоко подняться — она была чуть выше старого ореха, росшего за ней на погосте.

Оглядевшись по сторонам, мы вошли в сени первого дома. Остановились сразу же за дверью и прижались к стене; в сенях было темно, пахло свежеиспеченным хлебом.

Мы начали молиться, прочитали «Отче наш», но слышен был лишь тоненький голосок Ханцы — она стояла впереди всех, сложив руки в молитве, и ничуть не робела.

Двери открылись, мы замолчали, высунулась голова крестьянина в большой меховой шапке, лицо хмурое, небритое. Послышалось ругательство, дверь захлопнулась.

— Подождем! — сказал Тоне, но сам чуть подался назад, к порогу. В темноте, в глубине сеней раздались быстрые женские шаги, что-то заскрипело, и, наконец, появилась батрачка; она вынесла нам небольшую корзинку сухих груш и четыре кукурузные лепешки — маленькие, сплюснутые, но пахнувшие очень вкусно. Батрачка эта была толстой, неопрятной и неприветливой; она искоса посмотрела на нас и вернулась в дом, не проронив ни слова. Тут же, в сенях, мы присели на пол, пересчитали груши, поделили их и, рассовав по мешкам, отправились дальше.

Деревня была маленькая, очень грязная и безлюдная. Дома жались друг к другу, словно куры на насесте, и всюду стояла такая тишина, будто в каждом доме лежал покойник. Из-за садовой ограды показался мальчишка, какое-то время он молча разглядывал нас, затем протяжно, с забавным подвыванием в голосе что-то прокричал и, подняв с земли камень, швырнул нам вдогонку.

— Голодными побирушками нас обозвал! — рассердился Тоне; он хотел было погнаться за мальчишкой, да передумал и только крикнул:

— Попробуй-ка спустись к нам в долину, ты, деревяннобашмачник!

Тоне неожиданно для самого себя придумал слово «деревяннобашмачник»; мы рассмеялись и вошли в сени следующего дома.

Пока мы читали молитву, перед нами, подбоченясь, стоял широкоплечий парень. Он смотрел на нас и слушал, не двигаясь с места. Но едва мы умолкли, как он не спеша протянул руку и взял стоявшую в углу толстую дубинку; мы подхватили мешки и бросились наутек, ноги увязали в жидкой грязи по самую щиколотку.

Мы обошли всю деревню — не пропустили ни одного дома; в конце концов у каждого из нас было по два крейцера, да и в мешках кое-что набралось. Крейцеры нам дала одна старушка, но за это мы должны были прочесть немало молитв; Тоне заметил, что старуха плохо слышит, и поэтому пропустил несколько повторений «Богородице, Дево, радуйся».

— Нам нельзя так долго задерживаться, — пояснил он.

Едва мы снова вышли на дорогу, как село скрылось в листве деревьев, из него не доносилось ни звука, не лаяли даже собаки; казалось, село вымерло, и над ним, словно над могилой, ярко светился крест — это чуть высовывалась верхушка низенькой колокольни.

Теперь мы круто спускались вниз. Дорога была широкая, сплошь разъезженная, вся в жидкой грязи, так что во время ходьбы брызги летели даже на рубашку. Здесь гоняли на водопой скотину. Внизу, под обрывом, в глухом сумрачном месте была небольшая ложбинка, наполненная желтой водой. Дорога вела нас мимо нее в продолговатую неширокую долину, похожую на овальное корыто.

Долина эта была вся в зелени — красивая, спокойная, будто праздничная. По другую сторону на скалистых склонах светились на солнце две или три маленькие белые деревеньки, они глядели на нас приветливо, словно горлицы. А внизу по долине протекала неширокая речушка, с тихим журчанием она скрывалась в зарослях ивняка. И дорога здесь была хорошая, ровная, усыпанная мелким белым песком. У дороги в долине стояла новая часовенка Матери Божией, и мы преклонили перед ней колена. Вокруг веяло таким радушием, что на душе у каждого из нас стало легко и светло, словно сам Бог глянул на нас с высоты…

В этой долине нам выпала удача. Люди здесь были подобны солнечным зеленым лугам, белым деревенькам и новой часовенке у дороги. Они нас не гнали от своих порогов, и мешки наши быстро наполнялись. В просторных сенях одного из домов нас усадили за стол, мы ели пшеничный хлеб, запивая его холодным сладким грушевым сидром. Перед нами стояла дородная крестьянка и обо всем нас расспрашивала.

Не знаю, существует ли еще на свете эта долина; чудится мне, будто ее уже нет…

И снова мы были в пути, долина далеко внизу; вот еще одно дерево, один поворот, и она полностью скрылась из вида. Перед нами простиралась совсем пустынная местность. Тогда второй раз во время нашего странствия мы остановились и вопросительно переглянулись. Но все же пошли дальше, будто кто-то тянул нас за рукав.

Мы прошли еще совсем немного, когда заметили, что небо над нами больше не было ясным, как прежде. Облака уже так не спешили — усталые и ленивые, они еле ползли все в одну сторону, к северу. Тучи протягивали друг другу руки и сливались воедино, голубые просветы на небе исчезали, словно там, наверху, кто-то запирал светлые окна.

— Будет дождь! — проронил Тоне.

Ни Лойзе, ни я ему не ответили. Бог весть, что творилось тогда в моей душе, но я ощущал, что Лойзе разделяет мои чувства и мысли.

«Куда угодно, только вперед! — думал Лойзе. — Даже если польет дождь!»

Ханца шла позади всех, она немного ссутулилась и уже тяжело дышала, но мы не обращали на нее внимания.

Мы попали в неведомый край, несказанно печальный, какого я еще никогда не видывал. Холмы поросли чахлым кустарником и низкими деревьями; ветер почти утих, так что все было неподвижно, только вдали, на самом высоком холме неторопливо и равномерно шевелилось что-то высокое, словно там стояла сама смерть, размахивая своей косой. Между холмами глубоко врезались в землю узкие овраги, в них по белым камням струилась желтая дождевая вода.

Дороги почти не было, мы шли по грязным тропинкам или вдоль колеи, а иногда шагали напрямик через холмы, по крутым склонам, так что приходилось даже карабкаться на четвереньках. И нигде не было видно ни одного дома, не было слышно ни звука — бесконечным был этот край, пустынный и однообразный.

— А мы не заблудились? — спросила Ханца. На лице ее выступил пот, губы искривились, словно она собиралась заплакать.

Мы стояли на высоком гребне холма, откуда было видно далеко вокруг.

— Ну почему заблудились? Вон церковь Трех Святых, — утешал Тоне Ханцу и самого себя. Мы посмотрели в ту сторону — вдали, высоко, там, где начиналось серое небо, виднелась белая точка.

— А теперь, ребята, скоро будет холм, вот где нас ждет удача! Там всего три дома, а вокруг лес из одних фруктовых деревьев. В долине и на склонах сплошные яблони — как сосны и буки в нашем лесу.

У Лойзе заблестели глаза, у меня стало легче на сердце, а Ханца ускорила шаг. Яблони вместо сосен и буков! Да что там яблоки! В мешках у нас набралось их немало. Но тут было что-то иное, лучшее — сладость надежды… Не обязательно, чтобы там были яблоки, пусть будет что угодно…

Почти всю дорогу, с самого утра, мы шли молча.

Тоне, дома постоянно голодный, думал о кукурузных лепешках, о яблоках, о сладком грушевом сидре; и у Ханцы были подобные мысли, родные постоянно били ее, она весь день нянчила маленького ребенка и никогда не наедалась досыта; девочка мечтала о белом хлебе, о ярком пестром платке, может, даже о серебряных сережках; поэтому глаза ее были такими странными, словно она смотрела и ничего не видела. Оба они — брат и сестра — направлялись в удивительные края, где стояли дома из пряников с крышами из белого сахара. Оба шли и молчали.

И Лойзе мечтал. Его мечты еще больше напоминали чудесную многоцветную сказку — насколько прекрасную, настолько и невероятную. Он никогда не ел господской пищи, но, скорее всего, и не стремился к этому; лицо его было бледным, болезненным, а глаза горели, как пламя. Думаю, потому он плохо и кончил, что был таким…

Мы остановились. По ту сторону пригорка белела дорога, красиво петляя между величавыми деревьями. Шли мы туда весело, но когда вступили на эту дорогу, она больше не была такой красивой и белой, как нам казалась раньше. Может, когда мы смотрели на нее издали, сквозь облака проглянуло солнце. Грязь на дороге подсохла только сверху, но стоило на нее ступить, как нога проваливалась и скользила. Трава у дороги была еще мокрой, на деревьях иногда вздрагивали отдельные ветви, стряхивая на нас крупные капли.

Среди деревьев стоял большой крестьянский дом — снизу каменный, сверху деревянный, крытый соломой. Маленькие оконца смотрели с каким-то недобрым лукавством, словно они нас издали приметили и теперь злорадно подмигивают, здороваясь с нами. Мы подошли уже близко, нигде не было ни души. И почему-то — мы сами этого не могли понять — в наши сердца закрался страх.

— Ну, все-таки пошли туда, Господи, благослови, — расхрабрился Тоне и медленно ступил вперед.

Вдруг откуда-то из хлева или сарая выскочило что-то черное и бросилось к нам. Это был огромный пес, но он не лаял, приближаясь большими бесшумными кошачьими прыжками. До нас оставался всего один прыжок, в этот миг длинная веревка, на которой был привязан пес, туго натянулась и рывком отбросила его назад, так что он даже перекувырнулся. Тогда он хрипло залаял и ринулся на нас снова.

Тоне схватил за руку Ханцу, чтобы она не упала, и побежал, увлекая ее за собой, по траве, по камням, по грязи — напрямик. Мешок развязался, из него посыпались яблоки, в грязь упала кукурузная лепешка; Лойзе на бегу обернулся, поднял лепешку и помчался дальше. Мы бежали до тех пор, пока дом не исчез из вида. Запыхавшиеся, потные, мы наконец остановились. Ханца вся выпачкалась в грязи, на лице и руках у нее были ссадины, но она не плакала.

Мы не смели взглянуть друг другу в глаза и не решались заговорить. Молча, с горестным чувством в душе, отправились мы дальше.

А дорога становилась еще более пустынной. Теперь она круто спускалась вниз и была такой скользкой, что мы то и дело падали. Лойзе разок засмеялся, когда шлепнулся в грязь, но тут же умолк, словно испугавшись своего голоса. Сначала нам казалось, будто равнина, простиравшаяся под горой, совсем близко — рукой подать. Но мы все шли и все падали, а конца пути не было, словно подножье горы опускалось ниже и ниже. Как-то Тоне оглянулся и увидел, что Ханца сидит в грязи. Она сидела и спокойно смотрела на нас.

— Что ты, Ханца?

Она встала, и мы пошли дальше, все вниз и вниз. Ноги наши облепил такой толстый слой грязи, будто все мы надели плотные чулки. Тягостно было и тоскливо, но Лойзе как будто этого не чувствовал: путь долог и труден, но где-то он должен кончиться… и там — сказочная страна… Мы уже почти не думали о праздничных лепешках, а сейчас мне кажется, будто мы о них вообще никогда не думали, даже в самом начале. Нас манило в путь что-то другое, и я с грустью в душе догадываюсь, что именно…

Дорога, наконец, плавно спустилась в долину, здесь она сворачивала влево, то поднимаясь на низенькие пригорки, то снова сбегая с них, а затем исчезала за выступом высокой горы, с которой мы пришли. А справа раскинулось бескрайнее пустынное поле, поросшее высокой травой; вдоль и поперек его пересекали овраги, кое-где росли одинокие деревья. И мы отправились через это поле.

Теперь мы шли по узкой, очень грязной, сплошь в глубоких лужах тропинке, кое-где заросшей травой. Вскоре мы заметили, как то справа, то слева от нас начали появляться огромные, похожие на пруды лужи, вода в них была чистая, неподвижная, и над ней поднимались пучки высокой травы; дно тоже покрывала трава, мы это видели…

— Ой, страшно! — сказала Ханца, шедшая последней. Мне в эту минуту тоже стало не по себе — таким бесконечным было это поле, и такая тишина стояла вокруг!

Но никто не сказал, что пора возвращаться, да никто и не подумал об этом…

В одном месте вода залила всю тропинку. Издали мы ничего не заметили и остановились, как вкопанные. От одного берега до другого были проложены доски, вода захлестывала их, расходились даже маленькие волны, со дна поднимались пузыри, так что легонько шевелились травинки.

Первым на доску ступил Лойзе, но не осмелился пойти дальше, доска осела под ним на добрый вершок. Тоне озабоченно огляделся по сторонам.

— Это болото нужно обойти.

Он сделал шаг в сторону, но провалился в жирную вязкую грязь почти по колено.

Лойзе тем временем стал медленно продвигаться по доске вперед.

— Раз тут настланы доски, значит, это и есть дорога. Зачем бы иначе их положили?

Все мы последовали за ним; Тоне взглянул на Ханцу и пропустил ее перед собой; сам он шел последним. Доски проседали глубоко, вода булькала выше колен. Когда мы были посреди болота, я оступился и чуть не упал — мне вдруг показалось, будто все поле залито водой, и вода потоками приближается к нам со всех сторон. Но это просто покачнулась доска, мы всего лишь переходили глубокую лужу и уже приближались к тому берегу.

Усталые, мы шли, понурив головы, и не смотрели на небо. А оно все больше темнело, от запада до востока его подернули неподвижные тучи. Когда мы были посреди поля, начал накрапывать дождь. Равнина казалась теперь еще более пустынной и печальной — прямо-таки огромное кладбище. И мне стало мерещиться, будто и вправду через поле шла похоронная процессия — мимо одиноких деревьев, мимо тихих водоемов, под серым небом. Она двигалась беззвучно, люди в черной одежде низко склоняли головы, впереди покачивался крест…

Раньше мы задумали: пройдем напрямик через поле и доберемся до холма, который сейчас едва виднелся в туманной дали, а под холмом пролегала большая проезжая дорога. По ней мы и хотели вернуться домой…

Но теперь все изменилось — совсем другой стала местность, и мысли наши стали иными. Лойзе строго глядел прямо перед собой, но глаза его покраснели. Потому что посреди этого погребального поля у всех было так тяжело на сердце, словно равнина эта беспредельна, и мы окунулись в вечность, где нет ни единого звука, ни яркого света. И тот холм, что дремал во мгле, уже не был просто холмом у большой дороги. В него претворилась наша надежда, робкая и смутная, уныло поглядывая на нас из туманной дали. Да, этот холм стал нашей надеждой… Только большой дороги уже для нас не существовало.

Нас поглотила эта равнина. Мы словно превратились в одну из луж, в грязную, скользкую тропинку, в одинокое дерево с преждевременно облетевшей листвой; мы были такими, как мелкий дождь, который беспрестанно сеял с серого неба…

Поодаль стоял дуб, еще совсем зеленый и кудрявый, рос он на небольшом возвышении. Мы подошли к нему и сели прямо в мокрую траву.

Нас охватила глубокая усталость и отчаяние. Мы ни о чем не разговаривали и не глядели друг на друга, чтобы не расплакаться. Сидели мы долго, казалось, будто усталость ползла от ног вверх, растекаясь по всему телу, так что хотелось закрыть глаза. Над нами тихонько шелестела листва — на нее падали мелкие дождевые капли…

Вдруг Ханца поднялась на ноги, и мы взглянули на нее с изумлением. Она была удивительно маленькая и сгорбленная, как старушка, большой платок матери придавал ей еще более старческий вид.

— Что же мы не идем? — спросила она, закидывая мешок за плечо.

В этот миг она вдруг оказалась старше всех нас, и мы доверились ей, поднялись и пошли. Ноги плохо повиновались, были словно деревянные.

Небо опускалось все ниже и все больше темнело, оно следило за нами большим черным оком, и нам становилось жутко. Дождь пошел сильнее — он лил теперь тонкими прямыми струйками. На земле были сплошные лужи, ноги еще больше увязали в грязи.

— Остаться бы там! — сказал Тоне, опустив глаза. Ханца почти закричала:

— Нет, нет, нет!

Удивительно, как она поняла его мысль, которую он и сам едва ли мог осознать до конца. Но я прочел ту же мысль и в глазах Лойзе, чувствуя, как она зарождается и в моей душе…

Раздался приглушенный гром, словно вдали за горой по деревянному мосту с шумом промчались телеги. Все мы поняли, что это такое, но никто не сказал ни слова, каждый глядел себе под ноги. Вскоре небо рассекла белая сверкающая линия, замерла на какой-то миг и исчезла, а за горой снова загремели раскаты.

Ханца перекрестилась.

Тот желанный холм, который мы прежде различали вдали, теперь исчез. Небо совсем приблизилось к земле, опустившись почти до верхушек одиноких деревьев, со всех сторон оно накатывалось на нас, как море. И на всем свете не было сейчас ничего, кроме этой безжизненной равнины.

Оглянувшись, я увидел, что идем мы теперь в ином порядке: всех нас ведет за собой Ханца. Согнутая в три погибели, она шла осторожно, маленькими шажками, крепко вцепившись обеими руками в тяжелый мешок. Так наша маленькая Ханца готова была уйти в вечность…

Вдруг я содрогнулся всем телом. Тоне, который плелся последним, неожиданно остановился и, уронив с плеча мешок, громко заплакал. Странно звучал его голос, гулко разносившийся по всей равнине, — он был подобен ночному собачьему вою.

Все мы остановились; Лойзе смотрел в сторону, губы его шевелились, словно ему что-то хотелось сказать.