Империя и воля. Догнать самих себя

Ощущение Путина, что мы идем по неизведанному пути, говорит о многом и как минимум о том, что курс на копирование зарубежных политических образцов должен быть отброшен.

Высказывания многих политиков о том, что назначенцы на местах ослабят страну, тогда как «выборные» губернаторы ее укрепляют, мягко говоря, плохо обоснованны. Это так же мало обоснованно, как привычные страхи и «охи» по любому поводу относительно возможного усиления межнациональной розни. Назначенные Москвой губернаторы (пусть даже в большинстве своем русские, а не туземцы) не приведут ни к национальной розни, ни к ослаблению эффективности власти. Возможен рост коррупции, но, во-первых, как говорится, не все сразу, а, во-вторых, если из Москвы не будет проявлена политическая воля к искоренению коррупции, то всенародно избираемые главы регионов окажутся ничем не предпочтительнее назначаемых «по представлению». Если же такая воля будет проявлена и будет проводиться, то снимать и карать воров-назначенцев по поступающим снизу жалобам станет легче.

Фазовый переход: О Путине на фоне медведевской «десталинизации»[79]

Ситуация после Смутного времени представляет собой некоторый баланс разрушительных и созидательных тенденций. Эта «стагнация коллапса» объективно выгодна некоторым зарубежным державам, а внутри России — лишь узкой прослойке собственников, не сопрягающих свое будущее с реальным подъемом национального хозяйства. Где-то должна быть точка фазового перехода. И эта точка очерчивает водораздел между смутой и новой стабильно развивающейся системой — его-то мы и называем моментом «великого перелома».

Путин, подобно Сталину в 20-е годы, давшему возможность внутри НЭПа и партийной демократии вызреть новому курсу на социализм в отдельно взятой стране, дал возможность вызреть в послеельцинской России идеологическому консерватизму — идеологии России-материка со своими небесными корнями и со своей исторической традицией. Сталин тогда и Путин теперь обращаются от Смутного времени, от революционного перепахивания России к «новому курсу». В этом состоит смысл «великого перелома» как сценария политического развития.

Для Сталина перелом выражался в том, что он избавился от политических конкурентов, что он преодолел оппонирующие тенденции (левый и правый уклоны), выстроил четко работающую систему госаппарата. Именно это позволило ему объявить новый курс на построение социализма в СССР, на отказ от компромиссного НЭПа, на переход к индустриализации. Для Сталина главным были не конкретные механизмы, оттачивающие социально-экономическую систему НЭПа, а выстраивание разумной кадровой политики в верхах государственного аппарата, подготовка условий для установления безоговорочной единоличной власти в партии. Так же и теперь: главным содержанием современной политики были не отдельные реформы, а формирование нового баланса крупных финансовых и политических группировок.

Всякая аналогия, как известно, хромает. На мой взгляд, эта таблица показывает глубинный параллелизм эпох. Объективные задачи двух эпох имеют разительные сходства[80].

* В мемуарах Черчилля этот фрагмент приведен в следующей редакции: «Скажите мне, — спросил я, — на вас лично также тяжело сказываются тяготы этой войны, как проведение политики коллективизации?» Эта тема сейчас же оживила маршала. «Ну нет, — сказал он, — политика коллективизации была страшной борьбой». «Я так и думал, что вы считаете ее тяжелой, — сказал я, — ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей». «С десятью миллионами, — сказал он, подняв руки. — Это было что-то страшное, это длилось четыре года. (…) Все это было очень скверно и трудно, но необходимо.» (Черчилль У. Вторая Мировая война. М., 1991. глава 5).

Путин не Сталин. Принципы и ценности двух политиков не совпадают и не могут совпадать. Сама канва их пути также не может быть полностью аналогичной. Вместе с тем, логика исторически прирастающей власти сильнее логики конституционных и формальных рамок, в которых она осуществляется. До президентства Медведева и во время этого президентства для меня оставалось очевидным, что Путин, как и Сталин, не оставит большую политику.

Задачи 30-х годов типологически схожи с теми задачами, которые диктуются нынешней ситуацией. Так, например, репрессии отчасти были вызваны необходимостью политической борьбы и выстраивания госаппарата нового типа. Но ведь ротация элит — это неумолимое требование и нашего времени, без которого невозможно развивать страну.

Система, которая складывается в России по многим параметрам ближе к «национальной диктатуре», чем к стандартной либеральной демократии. В своей развитой фазе это должна быть не диктатура олигархов, не диктатура стагнации, а «диктатура развития», «диктатура инноваций». Ближайшее будущее России рисуется при таком сценарии как аналог 30-х годов с их прорывным индустриальным развитием, с их решительным очищением государства и формированием определенного цивилизационного лица СССР как исторического и геополитического преемника Российской империи.

Задачи 30-х годов типологически схожи с теми задачами, которые диктуются нынешней ситуацией. Так, например, репрессии отчасти были вызваны необходимостью политической борьбы и выстраивания госаппарата нового типа. Но ведь ротация элит — это неумолимое требование и нашего времени, без которого невозможно развивать страну. С репрессиями или без репрессий, но власти придется решать схожие задачи и наверняка преодолевать сопротивление многих коррумпированных кланов и групп. Как преодолевать его — отдельная тема, в том числе и тема нравственная.

Второй момент как раз связан с ответом на вопрос, можно ли избежать в этой связи нежелательных издержек. Осознавая аналогию 30-х годов, мы не вызываем «дух Сталина», а вооружаемся знанием о рисках и опасностях того пути, по которому идем. Мы будем способны трезво смотреть на свои поступки и на собственную государственную политику только при одном условии: если мы будем понимать, что мы входим в определенном смысле в «новые 30-е». А вовсе не тогда, когда мы будем отмахиваться от этой мысли, как если бы мы относились к теме исторических аналогий как какой-то запретной, кощунственной (а именно к этому склоняют нас те из либералов и антисталинистов, которые воспринимают тему не здраво, а истерически, с нетерпением никаких возражений, с претензией на то, чтобы принуждать других, о чем можно думать, а о чем даже помыслить нельзя[81]). Именно применяя аналогию и здраво относясь к ней, мы сможем в значительной степени избежать тех издержек, которые были свойственны сталинской политике в трагические 30-е годы.

Одно из самых вероятных и нравственно оправданных решений — нынешняя элита должна сама признать, что она некачественно и неэффективно служит нации, что она внутренне не готова идти на жертвы и уступать в чем-то, в том числе отказаться от тех излишеств и возможностей, которыми она пользовалась. Признать это и приступить к самоисправлению — вот самый простой способ избежать издержек, связанных с ростом государственного насилия и преследования по мотивам коррупции, причинения политического и экономического ущерба обществу.

«Новые 30-е» подразумевают отбор лучшего и отсеивание худшего из прошлого опыта. Они подразумевают прорывное инновационное развитие, то есть способность за короткий период пробежать расстояние развития, которое другие народы и цивилизации проходили в течение долгого времени, наконец, способность ответить на внешние вызовы и угрозы. История повторяется. Наступает критический период, когда становится понятно: если Россия не решает таких задач, ее оттирают на обочину. В нашем случае это означает не просто прозябание на задворках истории, но и гибель, потому что оттирание России в сегодняшнем мире повлечет захват и перераспределение ее территорий и недр.

Образ врага, который нужно создать для успешного наступления в будущее — это не обязательно конкретный геополитический враг. Нашим главным врагом является собственная неорганизованность, неготовность пойти на самоограничение, неспособность планировать и выстраивать собственное развитие, собственную жизненную стратегию.

Наше цивилизационное конкурентное преимущество, как показывает история, — способность к опережающей инновационной деятельности. Используя аналогию с 30-ми годами, как эпохой самого бурного и стремительного в истории России инновационного развития, гораздо важнее удерживать в сознании не негатив, а позитив, созидательный потенциал этой эпохи великих строек. Построение такой аналогии в нашем случае означает не «сталинизм», не символ реставрации советского мироустройства, а рассмотрение государственного опыта Сталина как наследия, один из продуктивных мифов, один из созидательных образов прошлого.

30-е годы — пример того, как Россия может обыгрывать конкурентов и споро, в духе тульского Левши, преодолевать исторические и технологические разрывы между нею и конкурентами. Главное, в чем Сталин переиграл противников — это способность реализовать необходимый для прорывного развития человеческий капитал, кадры, которые, как известно, «решают все». Что бы ни говорили недоброжелатели, ему удалось рекрутировать достойные человеческие ресурсы и направить их на созидание по ключевым направлениям национального развития, создать целое поколение блестящих русских конструкторов и изобретателей, директоров и квалифицированных рабочих, офицеров и солдат. Один из главных антисталинских мифов — миф о кровавой и аморальной системе НКВД — по всей видимости, был призван затмить тот факт, что важнейшим достижением системы стало выковывание беспрецедентных по своему уровню спецслужб. Сталин сумел повернуть международные инструменты (такие как Коминтерн) на пользу своей стране, фактически обернул «интернационалистический» инструментарий против тех, кто его изобретал и внедрял в подрывных целях в «нецивилизованные» страны. Он сумел на равных поучаствовать в создании нового формата международных отношений, перевел борьбу цивилизаций из плоскости публичных действий в плоскость секретных служб — он отказал Западу в праве на двойные стандарты, создав в противовес им собственный «второй стандарт».

План инновационного развития, в котором проявляется образ будущей, победоносной России, должен, по нашему мнению, содержать, как минимум, следующие пункты:

• В отличие от 30-х годов сегодня для достижения обороноспособности достаточно решить две главные задачи: создание на смену старому советскому нового современного боекомплекта сил ядерного сдерживания; создание небольшой, но динамичной армии с предельно высоким уровнем вооружений и технологий — для купирования локальных задач военной безопасности и помощи в решении подобных задач союзникам по системе коллективной безопасности; и в первом, и во втором случае важно не количество (много ядерных боеголовок в принципе не нужно, много военных частей нового поколения тоже не потребуется), а качество и принцип разумной достаточности создаваемого.

• Нужно сосредоточить усилия на поддержке нескольких главных направлений развития фундаментальной науки, в первую очередь связанных с обеспечением стратегической безопасности; к таким в частности относятся биотехнологии — поскольку здесь возможно направление главного удара со стороны цивилизационных конкурентов[82].

• НИС (национальная инновационная система) должна начертать стратегию новой волны фундаментальных инноваций, придать им новый импульс. Мы должны действовать не в логике вчерашнего и даже сегодняшнего дня, а предложить инновационную программу с опережающими алгоритмами.

• Ключевой движущей силой «пятилетки инноваций» должен стать новый сектор интеллектуальной элиты страны — система продюсеров инновационного развития, топ-менеджеров и концептуальных руководителей (ученых-организаторов), мотивированных на развитие не отвлеченной науки и технологий, а национальных программ развития.

• Создание сети интеллекутальных фабрик, решающих не столько академически-научные, сколько прикладные, практические задачи, в том числе и практически-ориентированные целевые исследования на высшем научном уровне.

• Необходим образ России, первой вошедшей в эру, открывающуюся за индустриальной — в эру когнитивную. Постиндустриализм — вредный миф. Следующая эпоха будет сверхиндустриальной.

• Необходим образ страны, развившей новые технологии, включая закрывающие технологии, новую энергетику, биотехнологии, новые способы развития высших способностей личности.

Мы глашатаи термидора (беседа на РСН 7.07.2013)

Ведущая Евгения Волгина: Так как вы представитель Изборского клуба, Виталий, я предлагаю обсудить те темы, которые есть на сайте Изборского клуба, а именно: последний доклад, 29 июня он был опубликован, называется «Русский поворот: от угрозы смуты к свободе и справедливости». Вы есть в списке его авторов. Там анализируется нынешняя ситуация в стране, и, в частности, там написано: есть большой риск срывов в глобальную депрессию. А может так сложится, что именно такой расклад необходим, ведь после падения следует подъем. А пока не упали окончательно, то ничего и не предпринимается.

Виталий Аверьянов: Всегда есть, по крайней мере, две политические логики. Одна известная логика: чем хуже, тем лучше. А другая — что еще можно что-то спасти. А может быть и третья логика — что внутри одной системы вызревает новая система, которая должна придти на смену ей. Например, внутри элиты вызревает контрэлита. Таким образом, подходы к кризису могут быть разные.

Я должен сказать, что этот доклад — далеко не первый у нас. За 10 или 9 месяцев существования Изборского клуба мы подготовили пять машстабных тем, вылившихся в доклады. Главный доклад, первый, «Стратегия Большого рывка» был написан еще осенью прошлого года. И новый доклад, о котором Вы спрашиваете, является его развитием и детализацией. Он эскизно описывает набор необходимых мер госполитики, которые предлагают изборцы.

А между двумя этими докладами была проделана большая работа. Мы с вами как-то говорили про доклад на тему красно-белого синтеза, у нас выходил доклад по теме военной реформы, потом у нас выходило три авторских содоклада по евразийской интеграции. И вот только что вышел очередной номер нашего журнала, в котором содержится этот доклад, я условно называю его докладом Михаила Делягина, потому что он является основным его автором. Но, тем не менее, готов уже и следующий доклад по теме «анонимной войны», манипуляций сознанием в новейших революциях, революциях 2.0. В частности, это так называемая «арабская весна», то, что происходит в Сирии, то, что сейчас происходит в Египте и то, что в значительной степени угрожает России, как мы считаем. Такая проблематика нами тоже разрабатывается. Но этот только что завершенный доклад выйдет в следующем номере журнала и его, конечно, обсуждать еще рано.

Е. Волгина: Давайте остановимся подробнее на этом эскизном докладе про русский поворот. Как выйти из кризиса, как совершить рывок, как выйти на принципиально иной уровень именно развития, не стагнации, а развития?

В. Аверьянов: Я все-таки хотел бы настаивать на том, что данный доклад следует рассматривать в связке с нашим первым докладом, во многом, это его детализация. Поскольку слушатели наши, большинство из них наверное, не читали ни тот, ни другой, то, чтобы они понимали, о чем идет речь, я изложу сами принципы нашего подхода. Они содержатся и в первом докладе, и здесь.

Прежде всего, это технология переориентации России на Большой рывок, не только индустриальный, но и социальный, демографический, идейный, можно сказать, творческий рывок. Речь идет о том, что существует определенный магистральный путь выхода нашей страны из этого системного кризиса, и глобального, который нас окружает, и внутреннего, который ему соответствует. Эти два кризиса накладываются друг на друга, вступают в сложный резонанс. И мы указываем на те вещи, которые не объехать конем, они объективно стоят перед страной.

К этим принципам относится переход к Шестому технологическому укладу. Поэтому, соответственно, требуется реиндустриализация, ведь, чтобы выйти на этот новый уклад, требуется подоснова, а этой подосновой является развитая промышленность. Причем, мы подчеркиваем, что сегодня для такого рывка есть ресурсы в стране. То есть, для того, чтобы совершить его, объем капиталовложений нужно увеличить, как минимум, в полтора раза. Но мы уже сейчас можем это сделать, не снижая уровня потребления. То есть, данная задача является вполне реалистичной.

Далее, для того чтобы осуществить такой рывок, необходимо нарастить наш внутренний рынок. Когда я говорю «внутренний», имею в виду не только российский, а рынок макрорегиональный. То есть рынок того пространства, которое вокруг России будет объединяться. Получается, что как ни пляши, а для того, чтобы развитие в России происходило, нужна евразийская интеграция — реинтеграция на постсоветском пространстве. Это объективное требование и условие для развития.

Е. Волгина: Но подождите, вот на этом интересно остановиться, Виталий. Сначала вокруг нас должны собраться или все-таки мы должны в нашей стране что-то создать, чтобы к нам потянулись. Потому, что ну, на каких условиях будут собираться, просто на обещаниях того, что мы станем великими и так далее? Ну, вряд ли.

В. Аверьянов: К нам тянутся даже не потому, что мы что-то предлагаем, а потому, что еще помнят вчерашнее. Я это знаю по опыту общения с представителями постсоветских государств. А если говорить о сегодняшнем дне, да, вы абсолютно правы, приходит на ум коллизия, которая сегодня в Украине существует. Евросоюз или евразийская интеграция — очень серьезная коллизия. Потому что Евросоюз, как будто, предлагает определенные стандарты, которые для условного среднего класса являются очень привлекательными. А Россия, Евразийский союз, такие стандарты не предлагает, хотя, если присмотреться, она предлагает свои, не менее привлекательные для Украины условия.

Е. Волгина: Для начала, может быть, нам стоит на себе сконцентрироваться, у нас внутри что-то создать? К тому же, когда речь идет о сотрудничестве с нашими соседями, понятное дело, чаще всего хотят видеть ту же самую Украину и Белоруссию, а что касается среднеазиатских государств, — совсем другие настроения.

В. Аверьянов: Наша логика такая. Если мы будем рассуждать в парадигме «сначала — потом», то мы потеряем и то, и другое. То есть евразийская интеграция должна происходить параллельно со сменой курса в стране. Вообще смена курса и евразийская интеграция — вещи между собой системно связанные. Может быть, разница между стартом реальных политических процессов должна быть в несколько недель, но не лет и не десятилетий. Вот в чем наша логика.

Но я продолжу излагать принципы нашего подхода. В этих новых условиях главным субъектом развития будет государство, мы в этом уверены. Это не возвращение в какие-то тоталитарные, как называют на Западе, политические формы. В конце концов, успехи таких стран, как Китай, Корея, Япония, и вообще весь этот вектор смещения экономического роста на Восток, — все это показывает, что новая успешная управленческая экономическая модель не является классически рыночной. Во многом она основана на рецепции нашего же опыта, то есть опыта 30–50 годов XX века, но творчески использованного. И там было оценено…

Е. Волгина: То есть, модифицированного? Правильно я понимаю?

В. Аверьянов: Да, совершенно верно. Если проанализировать, как проводились реформы в Японии, в Корее или в последние 20 лет в Китае, мы увидим, что сильные черты советского строя, сталинской индустриализации, просто заимствовались у нас. И государство становилось основным субъектом развития, оно брало в свои руки рычаги инновационного развития. Я вам хочу тут сказать очень важную вещь. В сущности одной из догм рыночников-монетаристов, которую мы считаем абсолютно порочной и не адекватной действительности, является та, что государство должно уходить из всех сфер, включая науку и инновации, потому что якобы крупный капитал сможет это обеспечить. Так вот, никогда и нигде крупный капитал серьезные прорывные инновации не обеспечил.

Е. Волгина: Где должно быть государственное участие?

В. Аверьянов: Когда речь идет о неких крупных комплексных сдвигах парадигмы, научной парадигмы, новых изобретений и внедрения их в производство…

Е. Волгина: Хорошо, есть Сколково.

В. Аверьянов: Ну, что такое Сколково? Мы знаем, как этот проект запускался. Ведь его спровоцировал наш друг Максим Калашников, член нашего клуба, который много лет стучался, бил во все колокола, призывал к созданию передовых инновационных поселений. И вот в итоге мы имеем Сколково. Ну, как говориться, как умеют, так и делают.

Е. Волгина: Усомнившийся Макар пишет: а вам не кажется, что вы, как и другие аналогичные структуры, приводит в пример усомнившийся Макар ИНСОР и институт Гайдара, с вашими стратегиями и разработками работаете просто в корзину? Высшие руководители России, консерваторы в квадрате, говорит усомнившийся Макар. То есть далее, от теории вы куда-то переходите и кому-то представляете эти доклады?

В. Аверьянов: Ну, наши доклады читают, мы это точно знаем. Другое дело, что консерватизм может быть разным. Институт, который я возглавляю, называется Институт динамического консерватизма. Есть точка зрения, что Путин никогда ничего не поменяет, пока уж совсем не подопрет. Точка зрения по-своему обоснованная. Но, все-таки нельзя сказать, что ничего не меняется. Давайте просто посмотрим на последние полтора года. На мой взгляд, мы приближаемся к тому моменту, который революционеры, представители «малого народа», разжегшего смуту в стране, называют термидором. Термидор — это когда революция начинает пожирать саму себя, своих детей и общество перерождается во что-то более традиционное.

Какие я вижу признаки этого? Ну, во-первых, распечатываются кубышки финансовых резервов. Сначала на нужды оборонки, теперь заявлено, будем надеяться, что это не пустые слова, — начнется строительство инфраструктуры, дорог. Для нас это долгожданная победа, я прямо скажу. Если это произойдет реально, даже если разворуют половину, или больше половины, это все равно огромная победа, потому, что наши деньги до сих пор работали на американскую финансовую систему, на ФРС. Если построят дороги, транспортные узлы, магистрали, это будет серьезный шаг вперед, потому что дороги являются одним из важнейших локомотивов развития.

Второй момент. Как бы мы ни относились к антикоррупционной кампании, со всеми ее заказными аспектами, она все-таки набирает обороты, она чем-то начинает напоминать сталинские чистки.

Е. Волгина: Например?

В. Аверьянов: Какой вам нужен пример? Ну, загляните в интернет, наберите там, арестован тот-то, разоблачен коррупционер, кто-то сбежал за границу, кто-то под следствием. Зачем приводить конкретные примеры? Это всем известно.

Е. Волгина: Возможно, нам известны люди, которые находятся под следствием, мелкопоместные чиновники, которые за откат сидят в тюрьме. Но есть же критика всех этих действий антикоррупционных, что они незначительны, скажем так, не радикальны.

В. Аверьянов: Так я и говорю, что она пока набирает обороты, что она не достигла того уровня, который ожидается. Но, кстати говоря, когда она достигнет серьезного масштаба, начнется и другая критика, начнется критика, что режим авторитарный, что он очень жесткий, что идет преследование какого-то класса и т. д. То есть, критики будут всегда. Дело не в этом. Дело в том, что этого еще полтора-два года назад не было в стране, а сейчас есть. Это знак того же термидора, на мой взгляд.

Следующий момент, чиновников ограничивают во владении зарубежной собственностью. Опять же, можно критиковать букву закона…

Е. Волгина: Ну как же, дома им оставили.

В. Аверьянов: Дома оставили, счета не оставили. Это шаг вперед опять же. Не было этого два года назад. Западные НКО начинают выдворяться из страны. Их российские филиалы, которые назвали иностранными агентами, тоже начинают прижимать. Все это первые ласточки.

Е. Волгина: Ну НКО — это отдельная история.

В. Аверьянов: Да, это отдельная тема. Далее, произошел поворот к теме патриотического воспитания. Заметьте, что у нас тема воспитания с 91 года в госполитике вообще отсутствовала.

Е. Волгина: А что мы подразумеваем под тем же патриотическим воспитанием? К этому тоже много вопросов.

В. Аверьянов: Смотря кто. Мы подразумеваем одно. А чиновники, возможно, подразумевают другое. Но интересно, что Путин, когда он заявил об этом впервые, сказал о воспитании в контексте борьбы мировых идеологий. Такое еще вчера было бы опять же немыслимо. Это тоже знак изменений.

Знаете, я не апологет нынешнего режима, я вообще считаю, что режим ельцинский и наследующий ему путинский построен на костях наших граждан. На тех, кто преждевременно умер в 90-е годы, на тех, кто не родился в 90-е годы.

Е. Волгина: Но при этом вы говорите, что…

В. Аверьянов: Я не апологет режима, я хочу сказать, что приближается термидор и мы, Изборский клуб, будем его поддерживать, этот термидор. Если он будет происходить и в той мере, в которой он будет происходить, мы будем его глашатаями. Потому что мы считаем, что он более чем назрел.

Е. Волгина: До этого вы приводили пример, как можно нашу страну из кризиса вывести, соответственно. Но вот смотрите, вся Азия скоро в России будет. С кем интегрироваться, с нищебродами, которые за копейку сюда едут работать? Надо не Евразийский союз создавать, а союз славянских государств, и границы закрывать. Вот такие настроения.

В. Аверьянов: Мы считаем, что союз славянских государств — это ядро евразийской интеграции. То есть Белоруссия и Украина для нас — приоритетные партнеры. Фактически сейчас идет битва за Украину. Белоруссия, она все-таки с нами, и она всегда была с нами. Это некий бастион. Я бы больше сказал, Белоруссия является Россией больше, чем сама Россия. То есть она сумела сохранить тот потенциал, который здесь был растрачен. Изборский клуб недавно посетил Приднестровье. Это еще один маленький бастион, который десятилетия продержался, не давая растворить себя ни в Молдавии, ни в каких-то процессах интеграции европейской. Такие бастионы сохранились, они в этом смысле идут впереди России, они даже подстегивают этот процесс. Евразийская интеграция не означает азиатизации России. Евразийская интеграция, еще раз хочу подчеркнуть, это создание масштабного макрорегиона вокруг России. И туда, конечно же, войдут наши партнеры из Средней Азии, с Кавказа и т. д.

Е. Волгина: Виталий, вы перечислили опять же, что нужно сделать, но пока государство должно, государство дороги проложит, государство заводы построит. А вот в этом рывке какая роль отводится обществу? И нет ли у вас ощущения, что самим обществом сейчас овладела апатия? И, соответственно, тогда вопрос, а как выводить общество из этой апатии?

В. Аверьянов: Совершенно верно. Я ведь еще не описал полный алгоритм, я только начал описывать. Следующий момент, важный, который отвечает на ваш вопрос. Без смены элиты, без формирования нового типа элиты, без обновления, радикального обновления существующей элиты, этот рывок невозможен. Это должна быть элита, которая обладает мобилизационным сознанием. Это практически, ответ на ваш вопрос. Потому что роль общества — это роль в первую очередь тех людей, которые будут рекрутироваться. То есть сейчас нужен новый призыв, в том числе призыв во власть. Ну, сегодня мы не видим этого. Общероссийский народный фронт — это в значительной степени что-то такое театрализованное.

Е. Волгина: А что должно произойти, чтобы мы увидели и сказали, да, вот эти люди — это потенциально новая элита в нашей стране.

В. Аверьянов: Ну, хотя бы, как минимум, мы должны услышать от них правильные слова. Это самое первое.

Е. Волгина: Правильные слова, что это такое?

В. Аверьянов: Очень часто можно услышать: Кремль и так говорит правильные слова. Но я с этим не согласен. Не говорит он, а если и говорит, то не в должной мере. Правильные слова — это большая тема. Ну вот, может быть, стоит взять аспект, особенно для вас интересный. Скажем, когда в сфере медиа градус вот этих преобразовательных слов, интенций, вырастет, — это станет для людей знаком, что приходит новая элита. На наш взгляд, нам нужно создавать в стране патриотический медиахолдинг. То есть, не нужно чистить СМИ, менять главных редакторов, директоров, собственников. Нужно хотя бы создать один крупный холдинг, в котором обязательно должно быть информационное агентство, несколько журналов, радиостанций, и который…

Е. Волгина: Ну, наверное, весь патриотизм должен быть подкреплен реальными делами. Вам сразу же скажут, Виталий, мы хотим работу, мы хотим зарплату, мы хотим социальные гарантии. И тогда да, мы не поедем из этой страны, мы не будем искать другую страну.

В. Аверьянов: Люди могут сколько угодно говорить о том, что они хотят, но они должны сами себе объяснить, что они могут сделать. Потому, что если люди только хотят, хотят только потреблять, хотят хорошую зарплату, то в итоге они окажутся на мели.

Е. Волгина: А как это поменять?

В. Аверьянов: Вот посмотрите на процессы, которые происходят во всем мире. В той же Африке, в том же Египте, в той же Сирии, в той же Ливии. Мы видим, что приходит к власти тот же Мурси, который обещает свободу, демократию…

Е. Волгина: Ушел уже.

В. Аверьянов: Я говорю о том, что было год назад. И все воодушевлены. Эйфория, сейчас все будет прекрасно. В итоге, все оказываются на мели. Так же и здесь. Если наш потребитель считает, что кто-то ему принесет свободу, права человека и высокий уровень жизни вместе, в одном флаконе, на волне демократизации, свободных выборов, то это очень наивный человек. Очень наивный.

Е. Волгина: То есть, вы этого не видите в обществе, я так понимаю? Этой активности?

В. Аверьянов: Ничего подобного, я все вижу. Я вижу, что есть определенный миф о среднем классе, что, якобы, у нас средний класс ориентирован на Запад, на демократические ценности, на честные выборы, на белоленточную оппозицию. Это очень раздутый миф. Потому что де-факто у нас есть в крупных городах богемный средний класс и мизерный высший средний класс, то есть достаточно богатый. Но есть основной средний класс, миллионы людей. Это менеджеры, бухгалтера, люди, которые работают в офисах, занимаются малым бизнесом. Это люди, в значительной степени консервативно настроенные, но не в смысле сохранения того, что сейчас есть. Они склоняются скорее к нашим традиционным ценностям, консервативным, а вовсе не к безоглядному броску в объятия…

Е. Волгина: Консерватизм — это наши ценности?

В. Аверьянов: Если говорить о консерватизме, как о традиционных ценностях, то конечно, консерватизм — это наше достояние национальное…

Е. Волгина: Тогда что считать консерватизмом? Что за основу брать? Из вашей речи получается — опыт советской России преобразованный. Самая динамика, не случайно же вы Институт динамического консерватизма возглавляете?

В. Аверьянов: Да, мы говорим о социальном консерватизме. Вот в этом докладе Делягина звучит термин технологический социализм, технократический, высокотехнологичный социализм. Социализм, кстати говоря, это не явление XX века, это глубокая тенденция, которая идет из давних времен.

Звонок слушателя: Вот что в нашей древней истории, именно в политическом плане не учтено в современной нашей истории, я имею в виду в избирательном процессе? Только не отключайте, давайте в диалоговом режиме.

В. Аверьянов: Вы имеете в виду Киевскую Русь или языческую Русь?

Слушатель: Я имею в виду Новгородское вече.

Е. Волгина: Это ваш вопрос, правильно?

Слушатель: Да, только не отключайте, я хочу услышать ответ, а потом задам еще вопрос.

Е. Волгина: Давайте вы сразу все вопросы зададите и вам ответят.

Слушатель: Нет, в диалоговом режиме, вы же любите в диалоге, давайте в диалоге.

В. Аверьянов: Ну, что вам сказать, вопрос серьезный, историософский, я бы даже сказал. Потому что у нас есть целая школа в XX веке сторонников новгородчины, к примеру Георгий Федотов, и многие другие наши мыслители. Или вот Янов Александр, есть такой профессор в Нью-Йорке, который постоянно говорит, что Россия идет уже 600 или 700 лет не по тому пути развития, а у нее были такие проблески настоящего европейского пути. Ну все это похоже на исторические спекуляции.

Слушатель: Я имею в виду…

В. Аверьянов: Вы меня не перебивайте, диалог-то диалогом, но я же вам еще не до конца ответил. Вот последнее звено мысли. Полагаю, что в значительной степени мифологизирована наша вечевая демократия, потому, что она пошла вразрез с развитием страны. Обратите внимание, что де-факто происходило то, что Новгород уходил в Ганзейский союз, уходил в протестантизм. То есть, они готовы были изменить и своему народу, и своей вере. Ради чего? Ради интересов олигархов. Потому, что в Новгороде правил не народ, в Новгороде правили купцы, олигархи тогдашние.