Империя и воля. Догнать самих себя

• Положение первое: построение инновационной России несовместимо с нынешней бюрократией, которую в случае серьезности намерений пришлось бы подвергнуть радикальной ротации.

• Положение второе: инновационный прорыв несовместим так же и с господством крупного бизнеса, на чем строится режим Путина.

• Положение третье: Россия как нация и государство никогда не было локальным, но всегда было цивилизационным субъектом, самостоятельным историко-культурным миром.

• Положение четвертое: Запад и Россия не части единой христианской культуры, а две разные цивилизации. Наши миры идут не по одной дороге неизбежной глобализации, а в разных направлениях.

• Из двух предыдущих следует пятое положение: стремление стать «нормальной страной», стандартным «национальным государством» несовместимо с самой природой России. Миссия России может пребывать в свернутом, спящем состоянии, но история уже подтвердила, что она есть.

Я был бы не просто рад, а счастлив ошибаться относительно намерений российской власти, но несомненно, что путинский план развития России, предъявленный в последний год его правления, так и остается без объяснения целей развития и честного разговора о структуре и правах влияния на процесс заинтересованных сторон (международных субъектов, олигархата, политического класса России, бюрократии, основной массы народа). Вместе с тем, главной идеей финала путинского правления стал вектор на инновационное развитие. Проблема в том, что исходя из условий описанного выше иллюзиона, этой бесконечной «операции прикрытия неизвестно чего», не остается оснований верить, что тема инновационного прорыва не продолжение все той же операции прикрытия. Реального идеологического перелома ни в последних президентских Посланиях, ни в речи на Госсовете нет. Его, как обычно, можно при желании найти между строк, а можно — при противоположном желании — и не найти.

Более того, в разговоре об отсутствующей идеологии страны оба лидера кривят губы: Путин неодобрительно высказывается о «национальной забаве — поиске русской идеи», а Медведев называет дискуссию на эту тему малоэффективной. Презрительное отношение к проблематике «национальной идеи» (а по существу миссии России) органично сочетается с курсом на вытеснение из политического дискурса национально ориентированных сил. При этом недавно Путин сделал забавное признание, говоря своим немецким коллегам о Медведеве: «Он не меньше, в хорошем смысле слова, русский националист, чем я, и нашим партнерам с ним будет работать не проще». Трудно сказать, что следует понимать под словосочетанием «русский националист в хорошем смысле слова», особенно если это высказывание адресовано немцам. Сам Медведев пояснил это в интервью одной из западных газет: речь идет о том, чтобы быть националистами во внешнеполитическом и внешнеэкономическом «треках». Вовне России власть не может позволить себе быть либералом или демократом. Но, таким образом, «хороших националистов» во внутренней политике быть не должно. Сложилась система, близкая к однопартийной — право быть «хорошими националистами» есть лишь у одной партии — «Единой России», которую один из кремлевских администраторов предложил называть «партией нового типа — партией партий».

Представим себе, что сценарий развития возобладает и режим иллюзиона, наконец, сменится, на реальное инвестирование в будущее страны. Ближайшее десятилетие рисуется при таком сценарии как аналог 30-х годов с их индустриальным прорывом, с их решительным очищением государства от саботажа и формированием определенного цивилизационного лица СССР как исторического и геополитического преемника Российской империи.

В такой постановке вопроса есть своя четкая логика. Задачи 30-х годов типологически схожи с теми задачами, которые объективно определяются нынешней ситуацией. Сталин не был графом Дракулой XX века, его режим строился не от репрессий, а от инноваций, не от параноидальной жестокости к оппонентам, а от требований индустриального прорыва, диктующего логику мобилизации всех сил. Репрессии были вызваны во многом необходимостью политической борьбы и выстраивания госаппарата нового типа. Другое дело, можно ли было при Сталине обойтись без превышающих разумную меру издержек ротации элит? Скорее всего, можно было. И тем не менее масштабная ротация элит — это неумолимое требование и нашего времени, без которого невозможно развивать страну.

Противоположный вариант — дальнейшее усугубление иллюзиона: демонстративные мероприятия, которые будут декорировать дальнейшую стагнацию России. В качестве примера можно привести кампанию, связанную с новыми победами российских полярников — экспедицию «Арктика-2007», действительно воспроизводящую сталинский стиль. (Проблема в том, что в 30-е годы СССР не просто совершал показательные полеты и рейды, но занимался полномасштабным освоением Севера, создавал дрейфующие станции, организовал грандиозный Северный морской путь, создал целую инфраструктуру «северной экономики» и военных баз.) Декорирующих элементов, которые позволят создать необходимый информационный эффект, для медведевской России можно при желании придумать десятки.

Модель встраивания

Можно описать по крайней мере три сценария ближайшего будущего России. В каждом из них есть как потенциал настоящего «неосталинизма», так и элементы его имитации в качестве лепнины на здании стагнирующей государственности сырьевых олигархов и обслуживающей их бюрократии. На первый взгляд сценарий такой стагнации с последующим распадом страны и растаскиванием ее территорий между мировыми державами, может быть выгоден мировому сообществу. Но и это сомнительно: гибель России как системного компонента мирового равновесия приведет не к обогащению и благополучию соседей, а к трагической дестабилизации с непредсказуемым исходом.

Сценарий первый — на первых порах сохраняется коллегиальная диктатура, в которой экс-президент Путин будет играть одну из главных ролей. Медведев постепенно набирает силу и вытесняет Путина, проводит новый курс на неприкрытую предпродажную подготовку частей России к абсорбции другими державами (вариант второго Горбачева).

Сценарий второй — на долгие годы сохраняется равновесная модель, дуумвират Медведева и Путина (для России вариант необычный). При таком раскладе наиболее вероятно разделение функций между дуумвирами (социальная у одного и силовая у другого) и затяжное развитие нынешней ситуации с медленной и непоследовательной ротацией элит. Резко возрастает риск кризиса, связанного с авариями изношенной российской инфраструктуры, стабильность сменится на бесконечную борьбу с чрезвычайными ситуациями.

Сценарий третий, наиболее интересный — происходит раскол в российских элитах, острый конфликт, который приводит к резкой смене конфигурации власти (исход может быть самым разным, в том числе возможен вариант, когда приходит к власти новая фигура; возможен и вариант, когда возвращается Путин, но с более жесткой и амбициозной программой, чем сейчас, не исключено и то, что такую программу возьмет на вооружение победивший оппонентов Медведев). При таком сценарии наиболее вероятна радикальная смена элит — она возможна в России только в опоре на свежие силы, на союз по-новому понятых традиционных институтов и перспективных корпораций. Результатом такого сценария должно стать формирование кентавра ортодоксии и инновационной экономики, высокой духовности и высоких технологий. В таком кентавре вполне может проявиться лицо той России, какой ей предстоит быть в XXI веке.

Медведев мало кому понятен, он представляет собой для российского общества «кота в мешке». Он не производит впечатления человека, который готов пойти на решение главной и самой болезненной проблемы, блокирующей развитие страны: проблемы неэффективной элиты. Смена элит в том масштабе, который необходим для решения амбициозных задач, при существующем режиме пока невозможна.

Между тем, именно эта тема должна стать главным вопросом ближайшего десятилетия. Обращение к ней означает ускорение объективного хода истории, уклонение от нее — замедление и торможение этого хода. Торможение же означает усугубляющееся отставание России от быстро убегающих вперед держав и повышает вероятность демонтажа Российской Федерации. Такой демонтаж осуществим в форме капитуляции перед западным (ментально) либо китайским (де факто) проектами под видом радикального национализма и сепаратизма, дезинтегрирующихся российских регионов.

Смена элит в том масштабе, который необходим для решения амбициозных задач, при существующем режиме пока невозможна. Между тем, именно эта тема должна стать главным вопросом ближайшего десятилетия. Обращение к ней означает ускорение объективного хода истории, уклонение от нее — замедление и торможение этого хода. Торможение же означает усугубляющееся отставание России от быстро убегающих вперед держав.

Наиболее вероятное объяснение происходящего сейчас — Путин и Медведев мыслят будущее как встраивание России на вторых ролях в западную систему. Такое встраивание необходимо осуществлять под прикрытием риторики, в которой есть место многочисленным ноткам неосталинизма, апелляции к опыту индустриального роста прошлого. Это делается для того чтобы купировать эксцессы, сопряженные с проявлением реваншистского синдрома в российском обществе — обществе вчерашней сверхдержавы. Но в истории нередко бывает так, что последовательная имитация чего-то приводит к вызыванию в реальность того, что имитируется.

Дело в том, что внутри России силы, заинтересованные в статус кво, хотя и богаты, и влиятельны, но малы. Они составляют ничтожный процент нации. Отсюда возникает неизбежная логика манипуляции обществом со стороны его верхушки. Об этой манипуляции в одном из своих интервью красноречиво выразился модный российский писатель Федор Крашенинников: «Скорее всего, наша элита живёт с мыслью, что на её век хватит и что никуда Россия не денется, чего бы они с ней не делали».

Нынешний русский компромисс держится на контракте, который заключили сырьевые олигархи и влиятельное проамериканское лобби, которое призвано как можно дольше сдерживать Кремль и не допускать перехода от навязанной роли к внутренне мотивированной задаче — державной миссии. Инновационная риторика Путина и Медведева объективно противоречит этому контракту, который парализует любое инновационное движение вульгарно монетаристскими догмами.

Несомненно данный режим миллиардеров и либеральных чиновников не мог бы продержаться долго, если бы он не находился под плотной опекой зарубежных патронов. Президент Медведев, тогда еще вице-премьер, выступавший на «смотринах» в Давосе 27 января 2007 года, отчитывался не перед российской, а именно перед мировой олигархией. В его выступлении недвусмысленно говорилось о новых возможностях российской экономики, которые откроются перед крупным зарубежным бизнесом: «Являясь частью европейской экономики и, соответственно, мировой экономики, мы должны принимать правила, сложившиеся в Европе и во всем мире. Мы движемся именно к такой экономике — основанной на следующем поколении технологий, опирающейся и на крупные компании, конкурентоспособные на мировых рынках, и на широкий слой малого и среднего бизнеса. В том числе — инновационного».

Если в Давосе Медведев сулил открытие новых рубежей финансовой и экономической интеграции России в западный мир, то уже в своей предвыборной речи на Гражданском форуме он обозначил сам дух и природу этой интеграции: «Нам не нужно ничего изобретать. Базовые ценности сформулированы человечеством уже давно, но применить их к российской специфике порой бывает проблемой. И главный вопрос в том, чтобы совместить наши национальные традиции с фундаментальным набором демократических ценностей. Это задача, над которой политические и интеллектуальные элиты России бьются лет 150 кряду. Но должен сказать, что сегодня мы значительно приблизились к её решению».

В свете этих высказываний на редкость бессодержательный лозунг: «Россия — вперёд!», который увенчивал речь Медведева, приобретает конкретное наполнение. Можно понять из приведенных выше цитат, что означает для Медведева слово «вперед».

Возможно ли реальное сближение с Западом?

Однако насколько реалистична модель встраивания? Возможна ли она для России как целого или она возможна лишь для той части нации, которая готова обменять патриотизм и лояльность отечеству на европейскую прописку?

Уход Путина с президентского поста на фоне непрекращающегося расширения НАТО на восток и косовского прецедента развеивает надежды на гармоничное сосуществование. Решение косовской проблемы в обход легитимного порядка в 2008 году означает уже не прикрытое никакими оговорками введение двойного стандарта. Там, где это выгодно, новые фарисеи жестко следуют букве международного права и жестко требуют этого же от других. Там же, где такое не выгодно, они не стесняются создавать параллельную правовую реальность. Главным итогом саммита НАТО в Бухаресте стало согласие альянса на размещение противоракетных баз в Чехии и Польше. Внутрироссийский иллюзион вновь сработал четко на имидж власти: в СМИ было создано впечатление, что удалось сдержать Запад, отсрочить начало процесса принятия в НАТО Украины и Грузии, хотя самим НАТО на данном саммите такое и не планировалось.

В России очень часто приходится слышать точку зрения, что у нас с Западной Европой единый духовно-культурный базис — христианство. Если говорить о религиозной стороне дела, то Россия входит в другой большой мир — границы этого мира очерчиваются православной ойкуменой, а не абстрактным христианством. Как молодая цивилизация по сравнению с Западной Европой Россия часто не может отличить свою привязанность к науке и технике, бытовым заимствованиям от глубинного духа. В духовном смысле европейцы ничуть не ближе русским чем, скажем, индусы. Если бы мы были родственны друг другу внутренне, то фактор христианства уже давно сплотил бы нас в гораздо более плотное целое. Но даже вопреки христианству сплочения не происходило. Россия отторгает Запад, но — что гораздо ощутимее и в гораздо большей степени — Запад отторгает Россию.

Христианство не может быть узурпировано Западной Европой, но, что даже еще важнее, на Западе сегодня доминирует точка зрения дальнейшего освобождения от христианских корней. Непредвзятый взгляд на эту мутацию культурной программы Европы позволяет вычленить новые черты европейского культурного стандарта, который вряд ли будет приемлем для других цивилизаций (китайской, исламской и российской). Возникает опасение, что духовно-гуманитарный стандарт, который складывается сегодня в Европе, становится смесью мистических и оккультных традиций, которую можно будет использовать для «эзотерической перестройки человека». Вообще фундаментальная черта антихристианской идеологии (что проявилось в свое время и в марксизме) — стремление переделать человека, вывести новый тип человека. В противоположность этой идеологии ортодоксальная позиция состоит в том, чтобы оставаться достойным человеком, не деградируя.

Пока Путин и Медведев очень далеки от понимания того, что наши с Западом цивилизационные миры идут в разных направлениях и несут в себе во многом противоположные миссии. Вожди России остаются в плену иллюзии линейной глобализации. Между тем, внешнее объединение мира во многом оказывается не универсальностью взаимопонимания и родства, а глобализацией разрыва и внутренней пропасти между разными частями человечества. На смену циклам интеграции всегда приходят циклы дезинтеграции, а глобалистические модели работают на поверхностном уровне культур.

Никакая интеграция в Запад невозможна, потому что Россия — это не остров, а материк, который не смогут вместить другие цивилизации. Интеграция возможна только по частям. И по всей видимости — в разные стороны. Россия в этом отношении сопоставима не с отдельными национальными государствами, а с ЕС, с Индией, Китаем, исламским миром и т. д. Сегодня эта истина означает директивную нужду России в сближении с Востоком и резком увеличении роли и значения России в Евразии. Такая ориентация не только возможна, но и крайне необходима. Пока наши экономические обороты с Западом на порядок больше чем с Востоком — это не соответствует никаким справедливым и полезным для самой России соображениям. Восток беднее, но платить и за наше сырье, и за наши технологии, и тем более за нашу готовую продукцию он будет не меньше, а больше, чем Запад. Бедные вообще платят всегда больше, что объясняет известная поговорка: я не настолько богат, чтобы покупать дешевое. Восток скромнее, он не привык указывать другим, как им жить — он гораздо более подготовлен своей историей и судьбой, чтобы искренне любить Россию и русских, признавать ее права, принимать ее правду как высокую и значимую для всего мира. Потенциал комплиментарности, братства между русскими и восточными народами огромен и не задействован.

Россия — это шанс человечества на возобновление гармонии, выстраивание мира многоголосия, а не катастрофического оползня в хаос. Россия, вступая на путь деятельного восстановления своей идентичности, объективно выступает и как поборница сохранения в мире основных цивилизационных идентичностей, которые уже сложились на данный момент. России не нужен стандартизированный мир, России нужен гармоничный мир, в котором будут уживаться разные культуры. Запад сегодня способности к такой гармонизации не демонстрирует. Он проседает по отношению к периферии и не способен предложить мусульманам и южанам достаточно определенную модель, в которую они могли бы встроиться. Запад мутирует в самой своей основе. Одновременно с этим он догматизирует и канонизирует свое понимание демократии и толерантности. В сочетании этих жесткости и неустойчивости есть своя диалектика. Но эта диалектика «столкновения цивилизаций», размывания чужой идентичности, раскола чужой суверенности. Рано или поздно она возвращается бумерангом — и Западная Европа уже ощущает этот бумеранг в лице инокультурного Юга, который все больше проникает на Север, грозя опрокинуть его и размыть идентичность самой Европы.

Миссия России в XXI веке — сдержать одновременно наступающий хаос периферии и непомерные амбиции сверхдержав (Китая, США) на глобальный контроль. Кроме России, другой способной на такой сдерживающий проект силы в современном мире нет.

Как два «Б» одного президента свергали[77]

Лондонский Б и технология политликвидаций

Никто не может с уверенностью говорить об одной и окончательной версии последних убийств российских инакомыслящих. С уверенностью можно говорить о другом: эти события формируют новые факторы, воздействующие как на общественное мнение, так и на изменение позиций западной политической элиты. Не важно, верят или не верят на Западе в причастность Путина к взрывам домов в Москве и Волгодонске в 1999 году, а русских спецслужб — к гибели Щекочихина, Политковской и Литвиненко. Логика здесь иная, в чем-то беспроигрышная: даже если все это делает некий враг Путина — в этом все равно виноват Путин, доведший своего врага до такого озлобления.

Политический самострел и политическая содомия становятся новейшим оружием антипутинских сил

Сразу после гибели Политковской один из главных личных врагов Путина Борис Березовский раскрыл этот подход в интервью «Новому региону»: «Очень важно, что это произошло в день рождения президента РФ. Россия возвращается к языческим временам, это — чисто ритуальное убийство, посвященное Путину. Но я бы тут остерегался сказать, что в этом был заинтересован Путин. Но точно, что Путин инициировал это убийство. Своими действиями, разжиганием национальной розни, нетерпимостью к другому мнению. Конечно, за этим убийством, безусловно, стоит Путин и режим, который он создал».

После убийства Политковской во время визита российского Президента в Германию в европейских столицах синхронно прошли антироссийские митинги. В Мюнхене Путина встречали люди с одинаковыми траурными портретами Политковской, в Дрездене — с плакатами: «Путин — убийца». С другой стороны, в дате гибели Политковской западные аналитики видят и своего рода алиби Путина. Такую мысль высказал известный журналист Петер Шоль-Латур в короткой формуле: «Безусловно, она не была убита по приказу Путина за день до его визита в Германию».

После смерти Литвиненко во многих СМИ логика, озвученная впервые Березовским, нашла свое более резкое воплощение. «The Guardian» пишет 27 ноября: «Может быть, президент и не отдавал лично приказ убивать Литвиненко, но он — главный человек, узаконивший культуру, в рамках которой такое убийство стало нормой… Его противники с пугающей частотой уходят в мир иной, причем самыми страшными путями. Убийство одного российского журналиста, критиковавшего власть, еще можно принять за простую случайность. Но после того, как гибнут два десятка людей, на попытки Кремля заявить о своей невиновности и смешно, и грустно смотреть». Такую же «железную» логику воспроизводит Independent, The Observer, Time и многие другие зарубежные СМИ. Но наиболее бесцеремонные выступления, как всегда, звучат в России. Так Ю. Латынина в «Ежедневном журнале» выступила со статьей, в которой сравнивает убийство Литвиненко с устранением Яндарбиева в Катаре и пророчествует, что оно превратит Россию в страну-изгоя.

«Сакральная жертва» или самоотстрел команды

Известно, что в свое время Березовский прочил популярного тележурналиста Владимира Соловьева на роль лидера новой оппозиции. В книге Соловьева «Русская рулетка» есть нашумевший эпизод: «После довольно длительной паузы Борис предложил выйти прогуляться по аэродрому. «Есть план, популярность Путина может и упасть, но надо принести сакральную жертву, в интересах демократии, чтобы все содрогнулись и отвернулись от Путина». Стало очевидно, что Борис перешел все возможные границы». По сюжету книги Соловьев после этого уже не общался с Березовским — хотя мотивировал это журналист не столько своим отвращением к политликвидациям, сколько страхом: что «сакральной жертвой» может стать он сам.

Смерть в результате отравления радиоактивным ядом Александра Литвиненко, бывшего офицера ФСБ, ближайшего помощника Б. Березовского, несколько меняет общую картину: политические ликвидации становятся серийными. Очевидно наличие определенных сил, которые целенаправленно нагнетают обстановку вокруг Президента Путина и его курса, оказывают на него давление в изощренных формах.

Задолго до гибели Политковской по интернету гуляла так называемая «концепция Невзлина», в виде оперативной разработки спецслужб, относительно замыслов, которые вынашивает в Израиле партнер Ходорковского. Согласно этой концепции — Политковская наиболее подходящая жертва для начала дестабилизации обстановки в России.

Что касается Литвиненко, то его личная история начиная с ноября 1998 года — это сплошной «укор» Путину. «Предотвращенное покушение» ФСБ на Березовского. «Организованные» ФСБ взрывы домов. «Упреждение» еще одного (лондонского) покушения на Березовского в 2003 году. Несколько книг с захватывающим конспирологическим сюжетом. Наконец, после убийства Политковской, которую Литвиненко называл своим другом, он делает официальное и прямое обвинение в адрес Путина: «Я знаю, как спецслужбы контролируют эту страну. Журналиста уровня Политковской без санкции президента не тронет никто…» И далее: «Путин убил Аню. И когда в России сменится режим, мы получим этому подтверждение» (цитаты из выступления на круглом столе Фронтлайнклуб. com). Там же Литвиненко сообщил, что от Путина в адрес Политковской поступали угрозы, их якобы передавали через Хакамаду. (Что касается И. Хакамады, она данное сообщение опровергла в резкой форме, назвав «бредом».)

И наконец последний аккорд, наиболее гротескный. Перед смертью, Литвиненко, известный в Чечне как один из самых жестоких дознавателей, якобы, принимает ислам. Как сообщил глава Фонда гражданских свобод Алекс Гольдфарб, покойный «просил передать моджахедам Чечни и Кавказа, чтобы они считали его своим братом по оружию и просил Всевышнего Аллаха для себя участи шахида». Гольдфарб же зачитал и предсмертную записку Литвиненко, в которой виновником его смерти объявляется Путин.

Верна или нет версия о «сакральной жертве», прямо озвученная Владимиром Соловьевым, она ничуть не менее логична, чем версии обвинителей Кремля. Наиболее дальновидные из окружения лондонского Б — такие как Мельниченко, Чекулин — рано или поздно уходили из сферы влияния своего патрона. Быть в его команде — дело весьма рискованное. Политковская и Литвиненко принадлежали к тем участникам команды олигарха, кого легче всего было представить в качестве героических мучеников и «шахидов» — жертв авторитарного режима и «мстительных злодеев» из одиозного ведомства.

У российских политтехнологов существует термин «самострел» — когда черные пиар-ходы вскрываются самими их режиссерами, которые при этом саморазоблачаются в целях рекламы или парадоксального поворота в предвыборном сюжете. Однако метафора иногда оборачивается грозной и неприглядной реальностью. Если эта версия верна, «самострел» лондонского Б обернулся самоотстрелом членов его команды. По существу же — это агония игрока, уже не видящего в своих руках иных, более действенных рычагов воздействия на российский политический процесс.

Московский Б и политическая содомия

По мнению другого, московского Б, Станислава Белковского, Березовский допустил серьезный просчет, не сумев скомпоновать в политическом поле России некий союз либеральных и красных идей. Белковский знает, о чем говорит. В отличие от Березовского, оставшегося ментально в 90-х годах, он весь в будущем — он создает сначала Совет национальной стратегии, а затем одноименный Институт, в котором концентрируются отнюдь не привычные для экспертной тусовки силы. Привлекая новых правых, младоконсерваторов и националистов, которых он объявляет представителями нового поколения российской политики (действительно талантливых и молодых), Белковский разворачивает максимально дерзкую амплитуду идеологического синтеза, стремится нащупать возможности для коалиции крайних либералов с радикальными патриотами, левых с националистами, космополитов с почвенниками и империалистами.

Однако, существует ли непосредственная связь между двумя Б?

Эта связь более чем прямая. Во-первых, московский Б — ученик и подмастерье 60-летнего лондонского Б, его пресс-атташе в лихие девяностые. Очень скоро он вырос из помощника в партнера. По словам самого Белковского, они перестали сотрудничать в 2003 году. В одном из своих интервью он говорит: «Я и тогда, и сейчас считаю, что Березовский мог быть объективно полезен стране… Я познакомил его с Прохановым и у них сложился некий творческий альянс, который не состоялся политически только потому, что Березовский не выжал из этого альянса тех возможностей, которые были в нем заложены. Это и было причиной нашего расставания. Но я считаю, что Березовский мог бы сыграть полезную роль, если бы направил вектор своей деятельности в направлении национального возрождения».

Белковский действительно отличается от своего старшего партнера, мыслящего более косно и банально. На полном серьезе он говорил о своей мечте — возрождении России как империи, восстановлении монархии, взятии Константинополя русскими войсками и т. п. Однако великодержавно-националистические фантазии Белковского практически малозначимы, гораздо важнее его увлеченность формированием идеологических коалиций из вчерашних непримиримых противников. Путь этот не просто сложный, но в каком-то смысле и безнадежный, поскольку ставка делается на противоестественные союзы. Скрестить Лимонова с Каспаровым у Белковского получилось — но это в силу специфичности Лимонова, его изначально извращенного политического инстинкта. Гораздо сложнее сделать это с почвенными, глубинно-консервативными силами, которые органически не переваривают либералов. Впрочем, многие либералы отвечают им полной взаимностью. Выведение подобных гибридов похоже на принуждение к содомии людей традиционной ориентации.

Именно такой политсодомией отдает от дружеских рукопожатий антиподов: когда Сатаров приносит извинения в адрес «Русского марша», называя ошибкой то, что он поставил свою подпись в письме, протестующем против его проведения; Каспаров присылает на конференцию с участием Рогозина и Белова своего представителя, приветствующего хозяев мероприятия как борцов за «гражданское общество»; Аксенов на телепередаче у Познера прибегает к риторике White Power — скрещивая свое либеральное мироощущение с лозунгами скинхедов о «белой европейской цивилизации», призывая к совместному с Западом противостоянию варварству.

Впрочем, попытка повязать «Другую Россию» с националистами, демшизу с нацшизой оборачивается лишь пошлым покушением на чистоту диагноза. Однако, если задача исчерпывается проведением пикетов и митингов, отчетностью за само действо — то Белковский несомненно в этом преуспеет.

«Наберись достоинства и умри…»

Белковский падок на поиск заказчика и готов решать проблемы любой идеологической силы в стране. Тем не менее, это не означает, что у него нет собственной мечты и некоего идеала. В вышеупомянутом интервью он говорит: «Объективный ход истории не допустит полной гибели России. Она обязана возродится». Однако в его книге «Бизнес Владимира Путина» открываются совсем другие перспективы: «Нет смысла рассуждать о том, что сделает Путин в 2008 году. Потому что и самого 2008 года может с нами не случиться. Российская цивилизация, кто бы что ни говорил, очень стара. Если считать от Рюрика, ей почти 1200 лет… На этом рубеже последний император Запада Ромул Августул сдался герулу Одоакру, а Константинополь склонил христианнейшую голову перед султаном Мухаммедом II. (…) Мы спиваемся и угасаем. (…) Три вещи надо делать с достоинством: опаздывать, стареть и умирать. Надеюсь, нам, прожившим в холодной истории 12 столетий, достоинства в решающий момент хватит. Вот вам и вся политика, и все реформы, и весь, в сиянии славы его, две тысячи восьмой год».

Представляется, что в этих словах гораздо больше двух Б, чем во всех их громких речах о строительстве «после Путина» свободной демократической России (из Лондона) или имперского государства (из Дмитровского переулка в Москве).

Похоронив в душе не столько Путина, сколько саму Россию, они с досадой и изумлением наблюдают, как Россия несмотря ни на что сопротивляется своей смерти, преодолевает новые рубежи, как постепенно мертвенный цвет уходит с ее лица.

Размышление финальное, пафосное

История современной России ни с чем не сопоставима. Законы циклов исчерпали свою силу, аналогии неуместны, а её будущее вряд ли доступно и когда-либо откроется людям, для которых политическая игра и оплаченная интрига давно заменили правду поиска. Большим и малым бесам отечественного лихолетья пора на покой, где бы они ни обретались. Пришло время ставить «точки над i», что и сделано в одноименном стихотворении того же Бориса Абрамовича:

На душе холодок сентября Ничего так, как было, не будет. Взвесит Бог все «во имя» и «зря» И судом справедливым рассудит.

Пожелаем же г-ну Белковскому чаще обращаться к творчеству старшего товарища, помочь лондонскому изгнаннику в составлении поэтического сборника и, забросив чернокнижие политалхимического синтеза, наконец, обрести душевное и прочее равновесие.

Да, — и оставьте Президента в покое…

Логика Путина (цикл статей 2004 года)

Путин — это Сталин сегодня.

о. Димитрий Дудко

1. Расчистка политического поля

Стиль Путина таков: тактика идет впереди стратегии, идеи легитимности и законности доминирует над идеей порядка, ни к чему не обязывающая риторика вытесняет признаки идеологического строительства. Количественный лозунг «удвоения ВВП» пока не обрел своей качественной составляющей, а «опричная» власть не обрела себе опоры в виде фундаментальных общественных сил, остающихся пассивными наблюдателями политической драмы.

Чем замечательно начало второго срока правления Путина? Как оно вписывается в контекст обозримых восьми лет его властвования?

Для ответа на этот вопрос нужно соотнести злободневные, текущие события с большими тенденциями путинского правления. Что ни говори, президента нельзя обвинить в непоследовательности. Единственное, в чем его можно пытаться обвинять — это в том, что он не следует каким-то правилам, приписанным ему экспертами извне.

Путинский период истории имеет свою логику, которая не укладывается ни в схему «реставрации» советского наследства, ни в схему продолжения радикальной либерализации. Происходит выработка чего-то третьего, однако, это третье измеряется не столько идеологическими мерками, сколько мерками политической тактики, «расчистки» пути.

Как и Сталин в 20-е годы, Путин в отпущенный ему минимум (два президентских срока) последовательно расчищает поле своего властвования. Это путь к диктатуре, путь к имперскому стилю. Как и Сталин, делает это Путин крайне осторожно, неспешно, дипломатично, и крайне «легитимно» (не нарушая тех формальных правил и рамок, которые сложились в государстве в настоящее время). «Легитимность» политической чистки высшей элиты для Путина очень важна не только потому, что это соответствует его «духу», но и потому, что она служит непроницаемым прикрытием для его стратегии.

Стратегия наличествует, идеология, вероятно, тоже не является отсутствующей — но экспертное сообщество остается за дверью по отношению к этим «эзотерическим» реалиям. Стратегия и идеология обсуждаются в ближнем кругу, они достаточно прагматичны, может быть, даже циничны и не вполне отделены от технологии проведения этой политической линии в формах и рамках существующих правил (конституционности, демократии, экономической свободы). В этой скрытости есть своего рода возрождение позднесоветского стиля управления государством, но если тогда это была напряженная «холодная война» при подмораживании внутри, то теперь это балансирование между многочисленными центрами мировой силы при неуклонной концентрации силы внутри России в одних руках. Нельзя сказать, что стратегия Путина не ясна для иностранных держав или для аналитиков, но она по определению не подлежит официальному провозглашению. В наибольшей же мере она скрыта от собственного народа, который, как это обычно у нас бывает, улавливает самое главное интуитивно, а не рационально[78].

Стиль Путина действительно парадигматически близок стилю КГБ а также его более ранних прототипов: НКВД и особенно «опричнины» Ивана Грозного. Внутри «земщины» никто не знает, чего ждать от «опричников» в данный момент, но все в общем-то знают, чего следует ждать от них вообще, в большой временной перспективе. Поэтому аналитики соревнуются в предсказаниях, каким именно образом пойдет дальше «антиолигархическая кампания», что задумали «силовики» и т. д. Наиболее известный анализ был представлен после президентских выборов британской службой Russian Axis, предрекшей скорое наступление Путина на «Альфу», «Интеррос» и «Русский алюминий». Другие эксперты возразили, что позиции «Альфы» сегодня крепки как никогда.

2. Прирастание власти

Прямые аналогии со сталинской расчисткой поля для единоличной власти работают не так уж и плохо, как это может показаться на первый взгляд. В целом политический стиль вождя, идущего к империи, может быть обозначен как «выдавливание» противников. По мнению Сталина, Иван Грозный был недостаточно последовательным и не довел до конца «расчистку» элиты. Путин не эксцентричен, а последователен, и в этом смысле он близок Сталину.

Сталин стал генеральным секретарем партии в 1921 году, при живом еще Ленине и при кульминации «внутрипартийной демократии». Уже в этот момент обозначилась «левая оппозиция» Троцкого, но сместить Троцкого с руководящего поста Сталину удалось лишь после смерти вождя. Тогда, в 1924 году, фигура Сталина становится достаточно весомой, чтобы говорить о новом центре политической силы, призванном заполнить харизматический вакуум после смерти Ленина.

Сталин был вынужден долгое время мириться с Троцким в политбюро, а из СССР выслал его лишь в 1928 году. Весь этот долгий период (почти 5 лет) Троцкий не переставал баламутить партийные массы и интриговать против нового центра государственной власти, складывающегося вокруг Сталина. Очевидно, что этой фигуре аналогичен главный олигарх ельцинского времени Борис Березовский. Путину удалось разделаться с Березовским и вытеснить его из российской политики более решительно, чем в свое время удалось это Сталину в отношении Троцкого.

В 1925 году Сталин повел наступление против «новой оппозиции» Зиновьева и Каменева, в разоблачении которой большую роль играли уже службы ЧК. Выдавливание из власти Троцкого, Зиновьева и Каменева означало для Сталина признание своей однозначно лидерской функции в партии, которую он метафорически предложил называть «генеральной линией». Этому процессу аналогичен процесс выдавливания сначала из экономики, а затем и уголовное преследование Гусинского и Березовского, вынужденных просить политического убежища в Израиле и Англии.

Сворачиванию внутрипартийной демократии при Сталине аналогична трансформация парламентских институтов при Путине: региональные власти возвращаются в русло прямого подчинения центру через полпредов и через обновленный Совет Федерации, партии и фракции эффективно контролируются администрацией президента, которая кладет конец ельцинской эпохе экспериментального партстроительства.

События 2003 года напоминают разгром «правого уклона» в ВКП(б). В 1928 году Сталин разоблачает ересь бухаринско-рыковской оппозиции, а в 1929 году выводит главных ересиархов из состава руководства. В 2003 году Путин наносит удар по последнему оплоту либеральной оппозиции: разворачивается кампания против Ходорковского и в непосредственной связи с нею объявляется отставка Волошина, этого символа «старой ельцинской гвардии» в руководстве России. В 2004 году отставкой Касьянова Путин подводит черту под эпохой целенаправленного выдавливания своих противников из власти.

Сталин после этого отбрасывает доктрину НЭПа и переходит непосредственно к амбициозной программе коллективизации и индустриализации. Этот момент получил у Сталина название «год великого перелома», с которого начиналась новая эпоха. Дальнейшие репрессии против его врагов в 30-е годы будут носить качественно иной характер, а именно: интенсивной ротации партийно-хозяйственной элиты. К 1938 году можно будет говорить о полной смене элиты. Такова была последовательность Сталина как политического стратега.

Из девяти наиболее влиятельных деятелей старой элиты («семибанкирщины») часть утратила свои позиции еще в 90-е годы (Виноградов, Малкин, Смоленский), другая часть выдавлена (Гусинский, Березовский, Ходорковский), оставшиеся (Фридман, Авен, Потанин) пока органично вписываются в новую ситуацию и находят с Путиным общий язык. Их сохранение в элите по сути дела уже ничего не решает.

Обсуждения пресловутой «проблемы 2008» затуманивают перспективу дальнейших аналогий, хотя здравый смысл политолога должен подсказывать, что переоценивать значение этой «проблемы 2008» не стоит. Сталин также стоял перед лицом угрозы (по запущенным позже слухам) быть неизбранным на XVII съезде генеральным секретарем. Так или не так, но логика исторически прирастающей власти сильнее логики конституционных и формальных рамок, в которых она осуществляется. В какой-то момент власть первого лица становится слишком велика, чтобы ее можно было уступить другому.

Какова же судьба старой элиты? Попытки проанализировать судьбу участников так называемой «семибанкирщины», то есть высшей элиты эпохи Ельцина, уже предпринимались газетой «КоммерсантЪ». Из девяти наиболее влиятельных деятелей старой элиты (куда в данном рассмотрении не входил Волошин) часть утратила свои позиции еще в 90-е годы (Виноградов, Малкин, Смоленский), другая часть выдавлена (Гусинский, Березовский, Ходорковский), оставшиеся (Фридман, Авен, Потанин) пока органично вписываются в новую ситуацию и находят с Путиным общий язык. Их сохранение в элите по сути дела уже ничего не решает и не скажется на политической атмосфере новой эпохи, эпохи после «великого перелома».

«Удвоение ВВП» — лозунг со слишком явным перевесом количественной составляющей, без достаточного акцента на качествах роста. Но это уже специфика путинского стиля, в котором идеология в публичном пространстве рассматривается не более как риторика. Власть никак не может привыкнуть к тому, что «идеология» не является прерогативой идущих на выборы партий, но является постоянным, сквозным мотивом любой стратегически осмысленной политики. В контексте «выборов» идеология и впрямь вторична — профессиональные полит-технологи в этом случае брезгливо морщятся: «Ну что такое идеологическая программа, да мы ее вам за одну ночь накропаем!»

Три тысячи дней для Путина — это не предел. За ними могут последовать еще три тысячи. Когда он благополучно минует рубеж 2008 года и справится с задачей «обхитрить ‘‘съезд победителей’’», либо допустить на свое место подставную марионетку (нечто вроде «царя Симеона Бекбулатовича» при Иване Грозном), либо провести референдум о своем пожизненном (условно говоря) избрании — тогда наступит третья путинская эпоха. Именно она может характеризоваться уже не выдавливанием противников и не малыми конфликтами за передел собственности, а масштабными репрессиями и тотальной заменой старой элиты. Но имперский стиль начинает проявлять себя несколько раньше утверждения империи.

3. Ответ на террор-войну

На грани двух веков — XX и XXI — Россия как будто зацепилась за край пропасти, над которой она парила в неловком прыжке в эпоху Ельцина. Но висеть на краю, зацепившись за камни, рискуя, что найдутся желающие подтолкнуть — это, мягко говоря, неудобно. Власть должна была предпринимать действия для отползания от края пропасти. Это отползание происходило, происходит сейчас и будет происходить дальше. Возврата в Смутное время нет.

Президент достаточно окреп для ассиметричного ответа на давление и устрашение. Как террористы, так и заказчики террористов, по всей видимости, этого не ожидали. Они все еще действуют по принципу прогнозируемой реакции в рамках существующих правил. Но Путин ответил: правила здесь устанавливаете не вы.

Если представить себе, что евроатлантическая тайная элита состоит из двух отчасти враждующих, отчасти диалектически взаимодополняющих крыльев, то мы догадаемся, что те же силы, которые спровоцировали (либо организовали) атаки 11 сентября 2001 г., сегодня пытались надавить на Россию. Буш и Путин выступали скорее как объекты давления, нежели как субъекты.

В. В. Путин действует гораздо «циничнее», чем это было до сих пор принято в России. Путин стал циничнее и прагматичнее, чем сами заказчики террора. Вряд ли следует признать нормальным состояние, когда СМИ взвинчивают общественное сознание до высоких градусов напряжения без достаточных на то оснований. Но если кто-то использует эффект гипертрофии события в СМИ для разложения государства, то почему государство не может направить тот же эффект на противоположные цели?

Террористический акт не способен поколебать конституционные основы. Поэтому и нет никакого «совместного правотворчества» террористов и власти. Скорее нужно говорить о том, что Путин использует всевозможные экстраординарные поводы для своих целей. Повод «террористической войны» довольно ничтожный, как это ни цинично звучит (но только цинизмом сейчас все объясняется). Если бы крупные теракты приводили в истории к серьезным реформам, то динамика истории была бы совсем другой.

Нынешняя историческая ситуация характеризуется дефицитом трагедий. На фоне масштабной войны теракты, даже с тысячами жертв, оказались бы незамеченными. Террористы не воюют с наступающей империей, они гуляют по просторам схлопывающейся державы, питаясь энергией этого схлопывания. Более того, сам террор является ничем иным как симптомом отступающей империи.

Но важно другое: Путин дал асимметричный ответ не потому, что устарела тактика прямых ответов, а потому, что ему крайне несимметричной видится сама угроза: асимметрия, искривление пролегает в пространстве от инструмента к тому, кто пользуется этим инструментом. Некоторые уже обратили внимание на то, что Путин начал намекать на скрытую действительность террора как инструмента. Так может быть ответ президента не столь уж асимметричен? Может быть, это лучший из возможных ответов? Эксперты и аналитики здесь явно не входят в число посвященных, но являются скорее гадателями и угадчиками.

На мой взгляд, речь идет не о том, чтобы вступать в «третью мировую войну», поскольку у этой войны нет реальных субъектов (строго говоря, коалиции, если она возникнет, не с кем воевать, кроме мифических международных призраков, которых режиссируют нанятые для давления и устрашения террор-технологи). А воевать вместе с Израилем и США против арабских стран и Ирана Россия не будет. Впрочем, возможно, террор-технологи смотрят еще дальше: и им нужно только, чтобы Россия не мешала Америке поставить на колени Сирию и Иран. В таком случае следует признать, что их стратегия в целом оправданна. Но издержки ее внутри России могут перевесить полученные выгоды на Ближнем Востоке.

Как и раньше, главной внутрироссийской проблемой остается отсутствие положительной повестки дня государственной идеологии. «Оздоровление государственного организма» — это все еще риторика. Правда в этой риторике есть очень бодрые сдвиги: Путин последовательно проводит метафору «государство — организм», «страна — организм». А эта метафора сугубо консервативная, традиционалистская. В речи Путина на расширенном заседании правительства слово «организм» было произнесено 7 раз. Власть мыслит Россию не как мертвую систему, а как живое целое, причем органичность государства мыслится не только как данность, но и как требование и задача: «Органы исполнительной власти в центре и в субъектах Федерации образуют единую систему власти и соответственно должны работать как целостный соподчиненный единый организм». «Мы должны сделать нашу страну эффективным… организмом». В этой же речи прозвучали другие знаковые слова: «Ослабла страна и государство — и все вспыхнуло сразу. Это внутри каждого организма и каждого государства присутствует… Нам нужно оздоровить весь организм российской государственности и экономической системы. Мы действительно идем по сложному, абсолютно неизведанному пути».