История зеркала. Две рукописи и два письма

– Я живу недалеко от того места, где они работают. Если хочешь, я зайду и передам ему твои слова, только сделай милость – не реви у меня над ухом.

О большем я даже не смел мечтать! В порыве радости я было принялся благодарить самыми восторженными словами, какие только знал, как вдруг ко мне пришла новая мысль, пожалуй, я и сам ей сильно удивился. Почти уверен: старайся я в другое время придумать её нарочно, мне бы не удалось, а тут словно кто-то сторонний вложил эту мысль в мою голову.

Если бы в тот момент я ответил только «да», мы бы просто разошлись с добрыми чувствами друг к другу, и вряд ли моя рука сейчас выводила эти буквы, но на своё несчастье и сам того от себя не ожидая, я решил воспользоваться удачным стечением. Очевидно, так устроен человек: едва ему удается добиться малости, он немедленно желает иметь большее.

– А могу я передать через вас что-то на память для Ансельми?

Гвардеец задумался. Потом сказал, ни к кому не обращаясь, словно меня и не было рядом:

– Да, Жюст, какой год ты в гвардии, много чего повидал, но стоит разрыдаться женщине или какому-нибудь юнцу, вроде этого, таешь, как снег весенний. Когда же ты, наконец, избавишься от этого? Прав отец: пора тебе жениться.

Он перевел взгляд на меня.

– Что ты хочешь передать Ансельми? Неси скорее и дай мне спать.

Я же в нерешительности продолжал стоять рядом, несмотря на усилия, не мог сообразить, что такого особенного могу послать Ансельми, что бы напомнить о себе. Не дождавшись ответа, гвардеец начал терять терпение.

– Парень, утром я уезжаю.

– А из Лиона вы вернетесь в Париж, Жюст? – стараясь заручиться его расположением, я решил обратиться к нему по имени.

– Откуда ты знаешь, что меня зовут Жюст?

– Вы сами произнесли ваше имя.

Он засмеялся.

– Ты наблюдательный. Как, кстати, тебя зовут?

– Мое имя Корнелиус.

– Так вот, Корнелиус. Я уеду рано, и весь день проведу в Лионе. А следующим днем поеду обратно в Париж. К вам заезжать не стану – нет в этом смысла, но если придешь на дорогу, где встретил нас в прошлый раз, я захвачу твой подарок и передам.

– Вы… обещаете?

Усмехнувшись, он кивнул и добавил:

– Если опоздаешь – я не буду ждать. Так что приходи на рассвете.

*****

13

Судьбе было угодно заставить меня позабыть про бесцельные мечтания, которым я предавался последние недели, и дать только один день, чтобы обрести себя в реальности. В ту ночь я уже не сомкнул глаз, голову мою попеременно терзали два вопроса: что передать для Ансельми и как незаметно отлучиться, дабы избежать потом расспросов и подозрений хозяев.

Едва дождавшись утра, я вышел во двор. Вскоре мимо прошел гвардеец. Уезжая, он не сказал ни слова, но, почувствовав его взгляд, я понял: он готов сдержать данное мне обещание. Значит, завтра с восходом надо быть на дороге в лесу. Само по себе это не вызывало затруднений – папаша Арно нередко поднимался затемно и почти сразу шел открывать ворота. Другое дело – как я смогу покинуть двор и объясню своё отсутствие.

Не решив окончательно, я задумался о подарке для Ансельми. Поразмыслив, я ещё раз убедился, как бедна моя жизнь: у меня не было решительного ничего, что возможно подарить другу. Всё моё богатство состояло из старой, много раз чиненой одежды, доставшейся после брата, и пары деревянных башмаков, которые приходилось носить, невзирая на холод, даже зимой. Все эти вещи были грубы, сильно поношены и ровно ничего не значили, а я хотел отдать Ансельми нечто дорогое мне, так же, как и для меня он расстался с чем-то особенным.

Единственно возможным, что пришло на ум, был крошечный крестик, который я носил на груди. Этот крестик повязала мне моя мать, когда настало время уходить из дома, с тех пор я никогда его не снимал. Я уже плохо помнил, как он выглядит, и вот теперь, вытянув на свет, старался рассмотреть.

Совсем потемневший и ничем не примечательный, для меня он был наполнен любовью матери, и я размышлял, готов ли с ним расстаться. Я думал, что ни за что его не отдал, но для Ансельми смогу им пожертвовать, вложив в него все чувства так же, как мать вложила тогда в него всю свою любовь ко мне. Было невыносимо трудно его отдать – крестик стал частью меня – но в нём моя благодарность всегда пребудет с Ансельми, – твердил я себе, – будет хранить и оберегать, и, возможно, принесет ему то счастье, которое он ждет.

Вернувшись в дом, я украдкой почистил крестик золой. Он посветлел и, глядя на него, я остался доволен подарком, решил, что следующим утром просто отдам его гвардейцу и попрошу передать Ансельми просьбу не забывать обо мне, а я о нём всё время помню и молю небо даровать нам новую встречу.

День прошел, как во сне, ведь я не спал ночь накануне, но к вечеру мою усталость словно рукой сняло. Беспокойство о том, как не проспать следующее утро, прогоняло сон, и, чтобы скоротать время, я достал зеркало.

На меня смотрели лихорадочно блестевшие глаза, временами по лицу пробегала заметная дрожь: всё свидетельствовало о возрастающем волнении. Зная, как тревожно сейчас моей душе, я вдруг понял, что смог бы прочитать похожие мысли на лицах других. Наблюдая проявление своих чувств в отражении, мы будем лучше понимать появление таких же чувств у других, – думал я, и мне лишь оставалось удивляться, как этот маленький предмет может учить нас не менее искусно, чем учит сама жизнь. Не потому ли наш король хочет иметь при себе зеркало, что бы понять, что творится в собственной душе, а через это познать окружающие души?

Как много сумел сделать для меня Ансельми за единственную встречу… Встреча… Я бы отдал за встречу с ним не только крестик, но частицу собственной жизни… Как бы всё-таки нам встретиться? Попросить гвардейца взять меня в Париж? Нет, он ни за что не согласится… Ни за что не согласится… Он не согласится… Я негромко повторял эти слова, и в какой-то момент показалось, что мне их шепчет само отражение.

Ночь пролетела на удивление быстро. Скоро послышались шаги папаши Арно, как обычно он спустился с лестницы и отправился во двор. Я понял: мне пора идти, и более не задумывался о последствиях, только молил, чтобы никто не задержал меня ни до, ни после. Быстро одевшись, я вышел следом.

Папаша Арно только что отпер ворота и теперь стоял, глядя сквозь темноту на дорогу, в тот ранний час с трудом виделось, как она вьется, скрываясь между деревьями. Я встал рядом, мы молчали, каждый думал о своём. Потом хозяин повернулся ко мне.

– Что, Корнелиус, смотришь, уж не ждешь ли гостей так рано? – негромко произнес он.

Не дождавшись ответа, он продолжал:

– Много лет каждый день я выхожу утром и вижу эту дорогу, а она всё та же… Такой была и десять, и двадцать лет назад, сколько себя помню. Я вот иногда смотрю и думаю, куда она может вести, если ехать по ней дальше и дальше? Я-то никогда особенно не ездил, в город ли, в деревню и обратно…

– А вам когда-нибудь хотелось уехать?

Словно сомневаясь, папаша Арно покачал головой.

– Мы не выбираем себе дорог, Корнелиус.

И, опустив голову, медленно побрел в дом, словно сожалея о прожитой жизни. Лицо его ещё сравнительно молодо, но волосы поседели рано, я смотрел, как он, тяжело передвигаясь, пересек двор, в тот момент папаша Арно казался глубоким стариком. Такой же старик привиделся мне той ночью… На душе сделалось так неспокойно, чуть было не решил вернуться, но сдерживаясь, дождался, когда за ним захлопнется дверь. Времени на размышления не оставалось, стараясь ни о чем не думать, я зашагал, подгоняемый своими страхами и холодом. Я боялся, что хозяева, выйдя во двор, окликнут меня, но всё обошлось благополучно, и, чувствуя, что уже не виден за деревьями, я с облегчением вздохнул.

Идти было легко. Ноги не вязли в земле, мороз успел её выровнять, снег же мелко лежал по краю. Лес постепенно светлел, но я бы смог дойти и ночью: здесь мне была знакома каждая тропинка. Чем дальше уходил, тем спокойней становился, наступающий день придавал мне силы.

До нужного места добрался быстро, хотя тяжело дышал от спешки. Решил было присесть на поваленное непогодой дерево, но быстро продрог и, чтобы немного согреться, принялся ходить широким шагом вдоль обочины, несколько шагов, поворот, ещё несколько шагов. На дороге было совсем тихо, только слышался сухой треск веток, небрежно придавленных моим башмаком.

Так я ходил, прислушиваясь ко всяким шорохам, стараясь издали расслышать приближение всадника. Но время шло, шар солнца двигался к верхушкам деревьев, уже был не рассвет, но утро, а дорога оставалась такой же безлюдной. Меня охватили сомнения. Перед собой я приметил дерево, его макушка качалась чуть в стороне от остальных, и решил, как только солнце заблестит в последней ветке, поспешу домой, хотя буду сильно разочарован, но видно, так угодно Господу.

Наконец до меня долетели какие-то звуки, похожие на размеренный конский шаг. В радостном нетерпении я пошел им навстречу, но вскоре, помимо шагов, послышались скрипы и неровное постукивание от колес, будто ехала расшатанная телега. И точно: из-за деревьев показалась лошадь, а в телеге, что она везла, сидел, укутавшись в толстую накидку, мужчина, казалось, он дремлет, слегка покачиваясь.

Раздосадованный столь ненужным мне явлением, я сошел в сторону, уступая дорогу. Лошадь неторопливо и уверенно протащила телегу, мужчина нехотя приподнял голову, им оказался Пикар, он провел у нас ночь назад и теперь, судя по всему, возвращался в город. Узнав меня и сильно удивившись, он натянул вожжи, лошадь остановилась. Бежать было некуда, да и поздно, раз он меня заметил.

– Что ты тут делаешь?

Я ответил первое, пришедшее в голову.

– Возвращаюсь на постоялый двор.

Я всегда чувствовал, что Пикар меня недолюбливает, и со своей стороны скрывал такую же неприязнь к нему. Дело даже не в том, что мне было противно это вечно засаленное лицо, я подозревал у него такие же нечистоты в мыслях, и при каждом подходящем случае он был рад ими воспользоваться. И вот теперь Пикар явно обрадовался возможности досадить мне.

– Возвращаешься на постоялый двор? Где же ты шлялся всю ночь? Рано начинаешь, Корнелиус… Впрочем, я всегда думал: рано или поздно ты свернешь на скользкую дорожку. Садись-ка, отвезу тебя, уж больно хочется посмотреть, как Арно задаст тебе хорошую трепку, а я добавлю, в следующий раз не будешь выхватывать хлеб, за который уплачено.

Он злобно сощурился. Говорил он скрипуче, и слова мешались с каким-то гнусным хихиканьем, глаза перекашивались, в тот момент лицо Пикара казалось особенно безобразным, и одна только мысль, что придется ехать в его телеге, вызывала отвращение. Я ответил, что смогу дойти сам и остался стоять на обочине. Пикар осклабился.

– Что же ты не идешь? Погоди, я помогу тебе сдвинуться.

Соскочив с телеги, он направился ко мне. Глядя на его налитое злобой лицо, я отступил, но, в общем-то, не ждал ничего плохого. Пикар же неожиданно вцепился в мои волосы и, вырывая их, принялся трясти голову, приговаривая:

– Я научу тебя относиться с должным почтением…

Огненные пятна вспыхнули у меня перед глазами. Казалось, со всех сторон в голову врываются раскаленные стрелы, ещё немного – они сольются, и случится настоящий пожар. Жестокая боль погасила разум, а когда уходит разум, остаются только чувства, и одно дело, если нас ослепляет любовь, во мне же запылала дикая ненависть к человеку, о котором думаешь с презрением, но которому не сделал ничего плохого. Он же, по каким-то своим правилам, понятным только ему, считает, что может вытворять с тобой всё, что захочет.

Переполненный этой ненавистью, я отчаянно старался освободиться из его рук, но он вцепился в меня со всей силой, на какую был способен. Протащил несколько шагов и не собирался отпускать, исступленно терзая мою голову. Поняв всю бесполезность попыток, изловчившись, я впился зубами ему в руку. Заревев на весь лес, он ослабил хватку, и мне, наконец, удалось вывернуться. Как в тумане, передо мной плыло раздувшееся багровое лицо Пикара, из прокушенной руки полилась кровь, и кровь стояла в его глазах, когда он, обезумев от сопротивления, готовился вновь на меня наброситься. Шея его вздулась темными, почти черными полосами, а пальцы сжались в тяжелые кулаки, удар одного из них мог превратить в калеку даже взрослого мужчину. Моя рука подхватила с земли какую-то палку, чтобы обезопасить себя, я схватился за толстую ветвь от того поваленного дерева, на котором ещё недавно дожидался гвардейца. Пикар приближался, и, защищаясь, я неловко взмахнул рукой. Раздался глухой удар, мне показалось, палка лишь слегка задела голову Пикара, но тот неожиданно обмяк и, как подкошенный, медленно опустился на землю. Ноги его задергались, словно он силился подняться, потом неловко замерли, он остался лежать неподвижно. Ничего не понимая, я выронил палку из разом ослабевших рук.

– Черт побери, парень, да ты, кажется, убил его… – раздался чей-то голос. – Что здесь произошло?

Содрогаясь от этих слов, я обернулся. Рядом стоял гвардеец, я даже не слышал, как он подъехал.

*****

14

Пикар лежал, уткнувшись залитым кровью лицом в полусгнившую листву. Его грузное тело, лишившись жизни, стало ещё тяжелее, и нам с трудом удалось оттащить его в лес, дальше от дороги. Разум вернулся ко мне, но я был так потрясен, что не мог ни думать, ни говорить. Голова разламывалась от боли, к горлу подступала какая-то дурнота.

Гвардеец же, наоборот, говорил, не умолкая, произошедшее не особенно его волновало.

– Ну, одним мерзавцем меньше стало… В Париже однажды драка случилась, мы таких восемь положили, что поделать, такова жизнь.

Смерть для него являлась чем-то неотъемлемым, а потому естественной в жизни, он привык с ней встречаться, я же, заглянув в её глаза, был страшно удручен.

– Как я смогу вернуться к хозяину? – повторял в отчаянии, не сознавая, спрашиваю ли у себя или у гвардейца.

Казалось, я покинул двор не нынешним утром, а много дней назад. Я никак не мог поверить в содеянное, но какая-то тяжесть надавила на мои плечи, заставляя пригибать ниже голову. Не удивился, если бы увидел седину у себя в волосах – так переживал, что стал, пусть невольной, но причиной гибели человека. То вслух, то про себя шептал молитву – хоть к этому оказался способен в тот горестный час, молил за свою душу и благодарил, что послана помощь, кто-то готов меня поддержать: видя, что со мной творится, гвардеец задержался с отъездом.

– Да, нетрудно будет раскопать, чьих рук это дело. По правде говоря, у тебя сейчас всё на лице написано.

Эти слова потрясли меня едва ли меньше, чем сама гибель Пикара. Неужели эта нелепая смерть уже успела оставить на лице свой отпечаток? Я чуть не выхватил зеркало, неужели уже заметно, что я убийца, и больше никогда не увидеть того по-детски трогательного мальчика, которому улыбался ещё несколько часов назад.

Гвардеец же продолжал:

– Думаю, будет лучше, если ты уедешь отсюда на время. Может, в город, как-нибудь попробуешь устроиться. А когда всё забудется, сможешь вернуться. Да в любом случае, не вечно же тебе сидеть рядом с этим надутым индюком, твоим хозяином.

Я кивал головой в ответ на его слова, хотя с трудом разбирал их смысл.

– В таком случае, парень, тебе надо торопиться, незачем время терять. Знаешь, как добраться до города?

– До какого города? – переспросил я.

– До любого, черт возьми. Отправляйся в Лион или Дижон, какой тебе больше нравится… Только не стой посреди дороги, как виселица.

– Да… Да, наверно… Я смогу добраться до города… – в растерянности я озирался по сторонам, словно выбирая, куда лучше направиться.

Но я не мог собраться с мыслями. Всё происходящее казалось настолько невозможным, что, хотелось думать, случилось не со мной. Кто-то другой сейчас отправится в город, я же спокойно вернусь на двор, вспоминая встречу в лесу, как тяжелое сновидение, что может явиться во время болезни. Однако гвардеец был другого мнения.

– Я провожу тебя, только не медли. Бери лошадь, и поехали быстрее. Мне уже давно пора быть в пути.

С этими словами он пошел, явно намереваясь уезжать.

Я не понял, о какой лошади идет речь, тогда гвардеец ткнул рукой в сторону, и я увидел лошадь Пикара, спокойно стоявшую, чуждую ко всему, что пронеслось перед нашими глазами. Я подошел к ней, она и не думала сопротивляться, когда я распряг и вывел её на дорогу. Потом нерешительно посмотрел на гвардейца, но тот, уже в седле, с нетерпением махал рукой:

– Да что тут думать, покойнику лошадь ни к чему, а тебе хорошо послужит.

– А если лошадь кто-нибудь узнает? Узнает, что это лошадь Пикара?

– Узнают, если ты немедленно не уберешься отсюда. Пикар бы её узнал, да говорить уже не сможет.

Если бы он дал мне хоть немного времени на раздумье, возможно, я принял другое решение. Но я побоялся, что он уедет, оставив меня одного, и ничего другого не оставалось, как подчиниться. С трудом взобравшись на лошадь, я закашлялся и никак не мог отдышаться: горло давила судорога, то ли дурноты, то ли от подступавших рыданий.

Гвардеец внимательно осмотрел меня.

– Повезло: на тебе не осталось его крови, а то расспросов не миновать.

Когда мы тронулись, с непривычки я еле усидел на лошади, в другой обстановке это было бы на редкость комичное зрелище, но тогда мне было не до смеха. Деревенская кляча, доставшаяся от Пикара, оказалась не сильно способной к верховой езде. Я старался держаться гвардейца, он же старался не пустить свою лошадь вскачь, дабы я не отстал безнадежно. Мы следовали друг за другом на некотором расстоянии, но будто незримая нить стянула нас: он уезжал и увозил меня, о том, что может меня ждать, никто из нас не думал.

*****

15

Мы провели в седле до самого полудня. Какое-то время лошади стремительно неслись вперед, всё дальше от того места, где остался лежать Пикар. К моим душевным мукам добавились муки физические: я держался в сильном напряжении, опасаясь при малейшем неверном движении вылететь из седла, и очень быстро ломота наполнила тело, каждая косточка давала о себе знать, в довершение я до крови изодрал руки. Подавляя стоны, я терпел всю эту боль, не сомневаясь, что она послана во искупление содеянного мной. Боль рвалась из тела, за ней я почти ничего не видел перед собой, только чувствовал: силы на исходе, ещё недолго – и я свалюсь наземь. Что же, придется разделить участь Пикара, наверно, это и есть справедливость, – подумалось мне.

Однако судьба хранила меня, и вскоре, давая лошади отдых, гвардеец перешел на шаг. Я нагнал его, лошади двигались рядом, но я не заговаривал с ним, и он не искал моего общения, только один раз переспросил моё имя.

Мы все ещё ехали по лесу, в местах, мне совсем незнакомых – никогда не думал, что наш лес тянется так далеко. Глядя вниз на дорогу, я видел, как она расходится в разные стороны, потом сливается с другой дорогой, вышедшей из чащи, петляет, словно весенний ручеек, когда тот стремительно несется к реке, по капле вбирая в себя другие воды, чтобы целым потоком слиться с родной стихией. Я удивлялся, как гвардеец безошибочно определял, где сделать поворот или какую дорогу выбрать – я бы не отличил одну от другой. Мне вспомнилось: кто-то говорил, мы не выбираем дорог. Как же давно это было!

В неспешной езде я почувствовал себя значительно лучше, в голове прояснилось, и, чем дальше мы уезжали, тем меньше стенала моя душа, словно все ранившие её мысли остались лежать рядом с Пикаром.

В полдень мы проезжали через небольшой городок, название которого я так никогда и не узнал. Пожалуй, от обычной деревни его отличали только несколько домов в два или три этажа. Гвардеец бывал здесь раньше. Во время обеда мы, наконец, разговорились, разливая вино, он спросил:

– Ты решил, что будешь делать дальше? Я бы не советовал оставаться прямо здесь: паршивое место, к тому же все друг друга знают.

Я ответил, что пока не успел обдумать. Это было правдой лишь наполовину: не то, что не успел, но ещё не был готов о чем-то задумываться. Мысли ускользали, и я вполне довольствовался тем, что просто куда-то ехал.

Гвардеец сочувственно кивнул.

– Попал ты в заварушку, но ничего, считай – ещё легко отделался. Если хочешь, можешь пока ехать со мной. Вижу: денег у тебя нет, но расход небольшой, а когда заработаешь – вернешь, я часто здесь езжу.

– Какие города ещё есть на этой дороге?

– Через пару дней приедем в Дижон. Ты бы мог там остаться, я знаю кое-кого, могу поспрашивать, не найдется ли работа.

Я благодарил. Гвардеец уже не был так отстраненно холоден, как в первые минуты нашего знакомства, когда едва не заколол меня шпагой, и к концу разговора мы стали называть друг друга по имени.