История зеркала. Две рукописи и два письма

Я переводил взгляд с зеркала на Ансельми.

– Почему ты хочешь оставить его мне?

Его рука снова коснулась моего плеча.

– На счастье, как у нас говорят, просто на счастье. Пусть оно принесет тебе много счастья, Корнелиус.

И, повернувшись, он быстро зашагал к таверне. Я едва успел спросить:

– Скажи ещё раз, как ты его называешь?

– Зеркало, – не останавливаясь, ответил он мне.

*****

8

После завтрака гости, расплатившись, отправились в свой путь. Я стоял возле двери таверны и видел, как последний всадник выехал за ворота. Не могу сказать, что мне стало грустно, нет, скорее, я был задумчив. За один день со мной приключилось столько, сколько не случалось за все годы жизни, но волнение не просто улеглось, а уступило место размышлению.

Когда совсем рассвело, я принялся собирать солому со двора, и у меня появилась возможность подумать о произошедшем. То, что Ансельми назвал зеркалом, я завернул в тряпицу и держал за пазухой, стараясь придумать, где его можно лучше спрятать подальше от чужих глаз. Двигаться приходилось осторожно, да ещё надо было придерживать зеркало рукой, чтобы не выскочило наружу. И каждый раз, когда я дотрагивался до него, в моих ушах звучал голос: Пусть оно принесет тебе много счастья, Корнелиус…

Кому-то будет трудно поверить, но смысл этих слов для меня тогда был не совсем ясен, я не знал или не понимал, что такое счастье. Счастлив ли я, проводя свои дни на дворе папаши Арно? У меня есть родители, крыша над головой, скромная еда – можно ли назвать это счастьем? Мне доводилось видеть нищих, таких истерзанных и грязных, что самая добрая душа не решалась дать им ночлег, да и сам я при их виде с содроганием закрывал глаза, бормоча: Несчастные… Мои хозяева по-своему добры ко мне, можно ли сказать, что я счастлив с ними? Однажды кузнец в нашей деревушке до полусмерти забил подмастерье, когда тот так ловко подковал лошадь, что бедное животное захромало… Самым страшным наказанием у папаши Арно до сих пор была тяжелая затрещина, значит, мне повезло и в этом. Так какого же счастья можно ещё пожелать? У меня пока нет собственных денег, но только по причине малолетства хозяин отдает мой скудный заработок отцу. Да и папаша Арно как-то обмолвился: если я буду хорошенько с ним трудиться, то со временем он передаст хозяйство в мои руки, ведь не вечно они смогут работать с женой… Может, в этом и будет мое счастье? Однако я смутно сознавал, что в пожелании Ансельми говорилось о чем-то ином.

Не найдя ответа, я всё-таки загрустил и, чтобы хоть как-то отвлечься, стал вспоминать подробности прошлой ночи, мгновение, когда увидел Ансельми, как мы сидели с ним в кухне, как держал в руках зеркало… Отчего я так испугался?

Не могу сказать, что уж совсем никогда не видел своего лица раньше. Собираясь в деревню, племянницы хозяина прихорашивались, глядя в ведро с водой, там же при желании мог увидеть себя и я, и ничего особенного в этом не было. Но, сказать правду, в отличие от девиц, у меня никогда не появлялось желание заглядывать в зыбкую мутную воду. Мне нравилось рассматривать чужие лица, и верно Ансельми это подметил, иначе почему он назвал меня наблюдательным. Лицо всегда расскажет правду, хотя бы ты и видел человека в первый раз. Я уже тогда догадывался: по лицу можно узнать, что за человек перед тобой, в каком он настроении и даже чем он занят. Наши страсти, радости и скорбь, гнев, ненависть найдут свое собственное место на лице, и если рано или поздно мы забудем о них, знаками своими они напомнят о себе каждому, кто на нас смотрит. Окружающие могут знать о нас много больше, чем мы сами, встречал же я на дворе такие лица, что хотелось креститься вслед его владельцу, а тот в свой черед был уверен, что за слащавой улыбкой не видно, какие гнусности у него в голове.

Возможно, меня смутило что-то в собственном лице? Вот ведь как получилось: подсмеивался над чужими лицами, а о своём ни разу не задумался… Думал, что и так всё про себя знаю. А выходит, знаем мы лишь отчасти, и сколько можно нового открыть, взгляни мы на себя. Может, присмотревшись внимательно, я смогу найти в нём ответ на мучившие вопросы, – решил, наконец, и почувствовал себя увереннее.

Весь день я носил зеркало на груди, не подыскав для него более подходящего места. И хотя мысль, что можно столь близко и отчетливо рассмотреть себя, заставляла волноваться, достать зеркало не решался: хозяева могли увидеть меня с ним в самое неподходящее время. Оставалось только с нетерпением ждать… В первый раз я ждал чего-то, и день тянулся нескончаемо.

Поздним вечером я сидел в кухне. Дождавшись, когда папаша Арно с женой улягутся спать, осторожно вынул сверток и, немного робея, достал зеркало. Как и прошлой ночью поверхность засветилась, отражая свет, неровные пятна расплывались по краям, но уже не вызывали во мне испуга, я спокойно продолжал рассматривать. На этот раз зеркало не казалось холодным, пробыв целый день на груди, как моя маленькая частица, оно хранило тепло моего тела.

Наконец я поднес зеркало к глазам, пытаясь различить в нем лицо, но, сколько ни старался, видел только по отдельности кончик носа, глаза или изогнутые над ними брови… Некоторое время я рассматривал каждую черточку, всё это вызвало во мне скорее удивление. Я так и не понял, почему король готов платить за сей предмет много денег.

Устав от бесполезного занятия, я опустил руку и решил спать, а завтра просто закопаю это самое зеркало в землю подальше от беды, но, взглянув в него напоследок, уже не смог отвести глаз.

Ансельми не открыл мне маленький секрет о том, что зеркало отражает лишь часть предмета, находясь в непосредственной близости от него, а если мы хотим наблюдать весь предмет, следует отодвинуть зеркало на некоторое расстояние. Случайно проделав это, я всё же добился, чего искал, и теперь завороженно смотрел на своё отражение. И правда в том, моё лицо действительно было мне мало знакомо.

Что я мог сказать в то мгновение о мальчике, который так напряженно смотрел на меня из глубины? Наверно, мне он казался беззащитным, а в чертах его была видна детская слабость. В остальном же это было ничем не примечательное лицо. Жизнь ещё не успела оставить на нем сколько-нибудь заметных следов или отметин. Увидев такое лицо единожды, вряд ли ваша память сохранит надолго эти глаза, рот, волосы… Но в тоже время, было в этом лице что-то трогательное.

Не осознавая, я провел рукой по поверхности зеркала, как будто пытаясь защитить мальчика от превратностей, что могли бы ему грозить… Губы его шевелились, словно он разговаривал со мной, и я вдруг почувствовал желание ответить, или, по крайней мере, как-то выразить свое приветствие.

Немудрено, что за эти три года окружающие почти не замечали тебя, – сам того не желая, я заговорил с ним. Чем больше я смотрел, тем ближе он мне становился, будто у меня появился первый друг.

Сколько раз в это зеркало вот так же вглядывался Ансельми, искал ли он в нем скрытое или ему просто хотелось взглянуть на своё лицо, как хочется этого сейчас мне. Зеркало словно притягивает, я не в силах отвести взгляд… А ведь Ансельми очень красив, – подумалось вдруг. Пожалуй, самый красивый из тех, с кем мне довелось встретиться. Почему же его лицо кажется таким привлекательным? У него выразительные глаза, послушные волосы, так и хочется их растрепать, но не только это, не только… А мог бы кто-нибудь назвать моё лицо красивым? С сомнением я покачал головой, мальчик в зеркале ответил мне тем же.

– И ты согласен со мной, – тихонько шепнул ему.

Я старался рассмотреть лицо то с одной, то с другой стороны, а поверхность всё время переливалась, рождая новые формы, и мальчик в зеркале уже не казался таким напряженным, черты приобрели заметную мягкость. В этом ли разгадка Ансельми, – думал я, вспоминая, что лицо его могло казаться усталым или улыбалось, но напряжения, заставлявшего черты искажаться, в нём заметно не было.

Некоторое время я просто смотрел в глаза отражению, когда почувствовал, что утрачиваю ощущение реальности. Казалось, грань между мной и мальчиком постепенно растворяется, ещё немного – мы или превратимся в одно целое, или, наоборот, окончательно отделимся друг от друга и станем жить каждый по-своему. Голова тяжелела, сильно хотелось спать. Опасаясь, как бы не заснуть с зеркалом в руках, я опять плотно обернул его и вернул на прежнее место. Может, завтра придумаю, где буду хранить, – последнее, что пронеслось в голове, прежде чем я погрузился в сон.

*****

9

– Новая беда с тобой, Корнелиус, откуда взялась эта сонная болезнь? – ворчала мамаша Арно.

По утрам меня стало невозможно добудиться. Обычно, заслышав шаги хозяев, я поднимался и выходил из кухни. Теперь же им приходилось меня долго расталкивать, прежде чем я с трудом садился, пытаясь вырваться из остатков сна. Отнюдь не прекрасные видения служили тому причиной. Даже не причиной, а скорее, виной, как вы правильно догадываетесь, стало зеркало. Я не пропускал ни одного вечера, чтобы посмотреть в него, и засыпал далеко за полночь. А иногда доставал и днем, если был уверен, что хозяев нет поблизости. Лучшего места, кроме как у себя за пазухой, я для него не нашел, да уже и не мыслил, чтобы без него остаться.

Сам не мог понять, как и почему так сильно к нему привязался. В младенчестве я не знал особых игр, и, возможно, наблюдение в зеркале стало для меня своеобразной игрой в юности, тем более что присутствие собственного отражения вызывало ощущение, что в этой игре ты участвуешь не один. Это ослабило чувство одиночества, а на его место пришли воспоминания об Ансельми.

Каждый назвал бы нашу встречу мимолетной, случайной, но иногда довольно и мгновения, что бы прочертить след в душе человека. Ансельми легко удалось проделать такое с моей душой, что скрывать – теперь я думал о нём чаще, чем о своих родителях, и то, что я владею вещью, долго ему принадлежавшей, рождало в душе приятное ощущение некой сопричастности. Мы были далеко друг от друга, но, казалось, зеркало связывает нас воедино, даже несколько раз ночью мне снился один и тот же сон, как вглядываясь в зеркало, на месте собственного отражения я нахожу лицо Ансельми. Сны вызывали беспокойство, и в то же время было в них нечто сладостное. Проснувшись однажды после такого сна, я неожиданно почувствовал, как моя жизнь немного изменила цвет. Хотя она по-прежнему оставалась однотонной, вместе с холодным серым в неё вошел какой-то другой, более теплый оттенок.

Глядя в зеркало, поначалу просто наблюдал за собой. Но мысли об Ансельми не давали покоя, и, в какой-то мере неосознанно, я начал ему подражать. Внешность поначалу захватила меня. Я обдумывал, есть ли возможность сделать моё лицо чуточку приятнее, чтобы быстрый взгляд незнакомца мог хотя бы недолго задержаться на нём. Даже нечто вроде тщеславия проснулось во мне, захотелось уметь привлекать, как это мог делать Ансельми. Однако вскоре занятие сие наскучило, и я было совсем его забросил, как в один из вечеров заметил некоторую странность.

Я уже был научен и, прежде чем заглянуть в зеркало, аккуратно устраивал его на небольшом выступе в стене, при этом в зеркале отражалось не только лицо, но был виден кусочек, принадлежавший печке, а также выщербленная полка со старой посудой. В тот вечер моё внимание привлекло, что если в зеркало смотреть мельком, то просто увидишь лицо. Но если вглядываться и при этом замечать не только себя, но и окружающие предметы, на поверхности словно отражается некая реальность, и ты лишь её часть.

Отражая человека и предметы рядом, зеркало не просто точно передавало их черты и формы, а словно старалось показать, как они относятся друг к другу. И в то мгновение зеркало сумело мне подсказать: дело не только в самом лице, но и в жизни, которая нас окружает. С возрастающим удивлением я смотрел на то, что осталось за спиной. Если бы эти стены не были такими грязными от бесконечной стряпни, а посуда такой убогой, может, и моё лицо не казалось бы столь невыразительным. Меня эта мысль ошеломила.

Той ночью я заснул совсем под утро, раздумывая, как хрупкая поверхность может гораздо лучше отразить жизнь, чем видят её наши глаза. Снова и снова сквозь полумрак, висевший в кухне, я принимался рассматривать покоробленные стены, облупившийся угол большого стола, расставленные на нем блюда… Одни и те же предметы, как их мало и какие они незначительные! Сколько раз я уже всё это видел, но никогда не задумывался, что они занимают немалую часть моей жизни и меня самого. Пройдет ещё несколько лет, и они, верно, станут от меня неотделимы, как вот эта рука, на которой сейчас удобно покоится моя голова. Окружающие предметы служат мне, но столько вокруг всего – и ничего достойного, что удержало взгляд, – думал я. Хотел бы я провести все свои годы – уж не знаю, сколько мне отведено – среди этих старых, наполовину изломанных вещей?

Этот итальянский юноша – почти мой ровесник, а столько повидал и знает, конечно, он многого добьется в Париже, я же должен томиться в забытом всеми углу. Мне представилось, как одним днем Ансельми, будучи важной персоной при короле, проезжая поблизости, случайно вспомнит обо мне и решит свернуть на наш двор. Лицо его сохранит удачливость и довольство, моё же утратит последние отблески, и здесь Ансельми встретит увядший старик, которого будет невозможно узнать, а сам он никогда не признается: я и есть тот самый мальчик, что сидел с тобой вот в этой кухне много лет назад… От этой мысли я даже вскрикнул, так горестно стало на душе, но, как мог, старался успокоиться, поминая слова хозяина: мысли наши могут послужить хорошей ловушкой для дьявола. Ночь отлична ото дня, так и жизнь днем выглядит иначе, чем нам видится ночью, не стоит поддаваться страхам, – уговаривал себя и решил при случае ещё раз проверить, о чем говорило зеркало.

Случай сам нашел меня на следующий день. На дворе закончился запас хвороста, и папаша Арно велел собрать перед обедом в лесу, сколько могу донести. Я сложил небольшую охапку, но перед тем, как вернуться, достал зеркало и внимательно вгляделся в него. С поверхности смотрело дрожащее от холода лицо, губы сложились в узкую полоску, а уголки глаз печально опустились. И если ночью меня окружала измазанная копотью стена, то теперь над головой висело унылое небо с такими же грязными разводами, оттуда то и дело срывались хлопья снега. Попадая на лицо, они мгновенно таяли и неровными дорожками текли по щекам. Зеркало тоже намокло, казалось, само отражение плачет. Зрелище было столь безрадостное, что едва забытое ощущение пустоты болезненно толкнулось в груди, и я поторопился спрятать зеркало, дабы не разразиться уже настоящими слезами.

*****

10

Между тем наступала зима. Дни становились короче, и на нашем дворе всё чаще останавливались путники, не успевшие добраться до Лиона к приходу темноты. Работы опять прибавилось, но делал я её неохотно: с некоторых пор жизнь на постоялом дворе казалась мне невообразимо скучной. Зеркало, оставленное Ансельми, показало всю скудность той жизни, как физическую, так и душевную. Возможно, кто-то сочтет странной такую перемену в деревенском парнишке, но я не смог остаться равнодушным, и во мне стало появляться желание избавиться от этой скудности или, во всяком случае, сделать её менее заметной. Мысли об Ансельми в какой-то мере справлялись с этим: колол ли дрова, разносил еду или готовился ко сну – мысли о нём следовали, не отставая. Память сохранила нашу встречу в мельчайших подробностях, и я столь часто их вызывал, что иногда почти мерещилось, как рука дотрагивается до моего лица – простой, неприметный жест, а может так много значить.

Единственное, о чем я сожалел, что в ту ночь не получилось узнать больше о его удивительной мастерской. Когда я просыпался по утрам, старался представить, чем мог быть занят Ансельми в тот ранний час. Воображение рисовало мастерскую, похожую на замок, стены которого увешаны такими же крохотными, как моё, зеркалами. Но не только о мастерской я хотел говорить с Ансельми, и с каждым днем желание видеть его становилось всё сильнее и сильнее. Наконец, стало почти наваждением.

Вспоминая те дни сейчас, я осознаю, что моя сильная привязанность к его образу была вызвана естественным желанием иметь друга, с которым можно разделить волнение или радость, нежели какими-то иными чувствами. Ансельми оказался самым ярким и необычным человеком, встретившимся мне в тот момент жизни, примерно моего возраста и при этом красив – этого было совершенно достаточно, чтобы разбудить мою душу. Думая о нём, я наделил его ещё множеством других черт, которых у него и в помине не было, но, не зная об этом, я мечтал в нём их видеть. И, в конце концов, почти влюбился в свое творение.

Встреть я в то время другого столь интересного мне человека, вполне возможно, об Ансельми я и не вспоминал, но, не имея перед глазами никого, кто мог бы повлиять так же сильно, жаждал видеться только с ним.

Конечно, у меня не было ни малейшего представления, как может произойти наша встреча. Мне не доводилось бывать даже в Лионе, что уж говорить про Париж. Из людей, останавливавшихся на нашем дворе, может, кто и следовал в Париж, но как я узнаю об этом – хозяин строго следит за мной. И даже если мне удастся заговорить – кому нужен в дороге незнакомый мальчишка. А уж если произойдет что-то совсем невероятное, и я всё-таки доберусь до Парижа, то как в этом огромном, как слышал, городе я смогу разыскать Ансельми? Нет, это совершенно невозможно: я или погибну в дороге, или умру уже в Париже. И я старался гнать прочь от себя все мысли о нашей встрече. Но, переждав, они возвращались снова.

Существовала лишь слабая надежда, что однажды Ансельми решит навестить родных в Венеции, и его дорога случайно пройдет через наш двор. Не подумайте, будто я не понимал, как наивно так думать, но хоть что-то согревало мою душу, и оставалось тихо лелеять эту мысль.

Целыми днями я томился в чувствах и ходил, погруженный в бесконечные раздумья. При этом стал часто отказываться от еды, и хозяева о чём-то тихо переговаривались, с тревогой поглядывая на меня. Мне стали давать немного меньше работы, а хозяин уже не злился так сильно, когда видел, что я замешкался во дворе, в то время как в таверне ужинают гости.

Во время одного из таких ужинов я поставил перед одиноким гостем тарелку с едой, сам же устроился на скамье неподалеку. Гостя звали Пикар, он считался старым приятелем папаши Арно, вроде, они были родом из одной деревни. Пикар давно перебрался ближе к городу, чем он занимался, я точно не знал, возможно, служил на конюшне у какого-нибудь знатного сеньора, но время от времени наведывался в родные места и, проезжая, останавливался на нашем дворе. Вот и сейчас он сидел напротив, поджав под скамью коротенькие ноги, намеревался ужинать.

Перед собой я видел толстого неряшливого мужчину, неровные волосы его путались и свисали прямо на глаза, один из которых был заметно больше другого. Распухшие пальцы ломали лепешку, крошки катились в разные стороны, и скоро весь пол под ним оказался усыпан хлебом. При этом он очень шумно ел, громко шлепая губами, лицо заблестело от жира, а на и без того нечистой одежде капли, падающие с ложки, оставляли неровные пятна. Зрелище вызвало во мне глухое раздражение, и я решил ненадолго выйти во двор.

Было темно, уходить далеко не хотелось, стоя перед ещё раскрытыми воротами, я вдыхал острый от мороза воздух. В черном небе виднелись крохотные золотистые точки. Иногда они ярко мигали, а затем блеск их становился малозаметным, почти исчезал, и тогда всё вокруг, казалось, погружается в глубокий сон. Такое же оцепенение охватило меня. Голоса из таверны не доносились, окутанный тишиной, какое-то время я простоял, не в силах двинуться с места.

У меня появилось ощущение, что всё это было однажды, уже случалось со мной… Так же трудно становилось дышать, холод и напряжение сдавливали горло, в полной темноте перед глазами метались огни, и где-то совсем рядом слышался шум, похожий на топот лошадей… Всё это было, было – так же немного кружилась голова, я стремился к огням, и волнение билось в груди, отзываясь на стук за спиной, я почти задыхался от отрывистых ударов…

Очнувшись, я понял, что действительно слышу конский топот. Сначала где-то вдали, со стороны леса он послышался едва различимо, и вроде совсем затих, как вдруг снова появился. Всё ближе отчетливо раздавался глухой стук, теперь настолько близко, что под ногами вздрагивала земля, не оставалось сомнений: всадник держит путь в нашу сторону.

Наконец, из темноты вырвался и стремительно въехал на двор какой-то человек. Натянув поводья, он ловко осадил лошадь и спрыгнул на землю, резко повернувшись, неожиданной хлопнул меня по плечу.

– Что смотришь так странно, не узнал меня? А я тебя ещё тогда в лесу хорошо приметил… Помнишь, мы заезжали к вам на ночь?

Но я молча смотрел на него. Сердце моё билось так сильно, должно быть, услышали в таверне. Я узнал всадника, едва тот успел коснуться земли. Он был одним из гвардейцев, сопровождавших Ансельми и людей со смуглыми лицами по дороге в Париж.

*****

11

В то время королевских гвардейцев отличала большая простота, одежда их ещё не имела такого количества золотых и серебряных нашивок. Гвардеец, посетивший нас тем вечером, был молод, о чем свидетельствовало гладкое лицо и порывистые движения, но носил плащ с нашитой лилией и шпагу – этого было достаточно, что бы ему сразу оказали знаки внимания.

На пороге гостя встретил папаша Арно, гвардеец приветствовал хозяина таким же ударом в плечо. Причина столь необычного дружелюбия быстро прояснилась – мы почувствовали довольно крепкий запах вина, то ли он пил его за обедом, то ли подкрепился в пути. Новый гость оказался сильно голоден, я поторопился принести жареную свинину и переставил блюдо с лепешками со стола, где заканчивал ужин Пикар. Тот косо посмотрел на меня, но промолчал.

Устраиваясь, гвардеец продолжал начатый разговор.

– Хорошо, что запомнил к вам дорогу, чего ради гнать лошадь ночью.

Он явно расположился поговорить и что собеседников немного, не особенно его останавливало. Выяснилось: гвардеец ехал в Лион, но задержался и не успевал добраться до места. Тут, на его счастье, он вспомнил, как останавливался у нас прошлым месяцем и решил свернуть заночевать. Дорогу удалось найти достаточно легко…

Всё время разговора я провел, прижимаясь к стене в самом темном углу таверны. Стараясь, насколько возможно, придать лицу равнодушный вид, я на самом деле напряженно ловил каждое слово. Это оказалось довольно трудно, к словам, в которые я вслушивался, добавлялись мои собственные мысли, было нелегко отделить одно от другого.

Интересно сейчас посмотреть на своё лицо в зеркале, – подумалось мне. Мысль о зеркале притянула мысли об Ансельми, и я поспешно прижал руку к груди, что бы хоть немного умерить биение сердца.

Что-то подсказывало: в ответ на мои настойчивые прошения этим вечером мне предлагается возможность узнать о моем друге – позволю так себе его называть – но оказалось, я к этому совершенно не готов. Много раз, оставаясь один, я шептал слова, обращенные к нему, теперь же понял: мечты и реальность могут не совпадать, и, оказавшись перед лицом некой возможности, я не представлял, как лучше ей распорядиться. Но ни разу не усомнился: гвардеец знает об Ансельми, и мог бы мне рассказать. Сознавая, что на размышления остается слишком мало времени, я до боли искусал пальцы, пытаясь придумать, как поступить. Сам же про себя бормотал ругательства, что так много времени потратил на бесплодные мечтания и не придумал ничего стоящего…

Во время ужина Пикар недобро косился в сторону гвардейца, но в разговор так и не вступил. Губы его кривила усмешка, один глаз совсем закрылся, а лицо перекосилось, словно во рту у него оказалось что-то очень едкое. Наконец он поднялся и, стерев ладонями остатки жира со щёк, принялся собирать вещи. Вытащив из-под стола свои мешки, Пикар, пошатываясь от тяжести, дошел до двери, распахнув её настежь, отправился через двор в дом напротив. До нас долетало его недовольное бормотание.

Увидев это, гвардеец запротестовал.

– Ну нет, хозяин, в твой сарай я бы и лошадь не поставил, а ты хочешь меня заставить там спать.

Папаша Арно постоял в раздумье, потом махнул рукой.

– Можете оставаться здесь, как в прошлый раз.

Убрав со стола и дождавшись, когда мамаша Арно отправится наверх, я привычно расположился в кухне. Посветив на меня, хозяин кивнул напоследок и нацепил светильник на торчащий из стены крючок.

Оставшись один, гвардеец некоторое время прохаживался по таверне; сквозь занавесь я, не отрываясь, следил, как в неровном свете движется его тень. Было слышно, как он отстегнул шпагу, с легким звоном она легла на пол. Потом шаги стихли, видимо, он выбрал себе подходящее место и улегся спать.

Я по-прежнему сидел неподвижно, но с каждым мгновением волнение мое росло, стараясь не задрожать, я с силой сжал колени руками. Нас разделяло всего несколько шагов, и я подумал, что никогда себе не прощу, если этой ночью не решусь их сделать. Переступив однажды через запрет говорить с незнакомцем, я более не вспоминал о нём, во мне родилось некое суждение, что я сам в воле решать, как мне следует поступать. В голове проносились какие-то обрывки из слов, но они не складывались даже в начало разговора. Объяснение моих затруднений было довольно простым: в тот момент я не понимал, чего ждать от разговора, хочу ли просто узнать, как здоровье Ансельми, или выяснить о нём нечто большее… У вопросов не было истиной цели, по сути, они были всего лишь те неясные мечты, и так же смутно мне представлялось, как с их помощью добиться чего-то значительного. Время бежало, а я всё сидел, то сосредоточенно размышляя, то предаваясь воспоминаниям.

Внезапно решившись, я поднялся и вышел в таверну. Глаза мои привыкли к темноте, и я сразу разглядел гвардейца, лежащего рядом с дверью: он передвинул самую широкую скамью, она и послужила ему ложем. Гвардеец спал, закинув руку за голову, другая же рука свесилась вниз, пальцы, как я заметил, касались лежащей на полу шпаги. Плащ он небрежно бросил на соседний стол.

Осторожно приближаясь, я собирал все силы для разговора, столь важного для себя, наконец, решил действовать наудачу. Главным было не напугать спящего, ведь проснувшись от неожиданности, он мог поднять сильный шум, а это наверняка перечеркнет мои планы.

Подойдя почти вплотную, я робко прикоснулся к его плечу. Глаза гвардейца остались плотно закрыты, он даже не шелохнулся. Поколебавшись, я решил потянуть его за руку и почти до неё дотронулся, как режущий звон прервал тишину – кто-то выхватил шпагу, отблески мгновенно пронеслись по её узкому клинку. Все произошло так внезапно, я едва успел отскочить в сторону. Гвардеец резко поднялся со скамьи, на лице его не было ни малейшего следа сна. На месте, где я только что стоял, покачивалось острие шпаги.

*****

12

– Что тебе нужно? – на меня в упор смотрели широко раскрытые глаза.

Не предвидя такого исхода, я окончательно растерялся, некоторое время мой язык просто отказывался слушаться. Как ни странно, вокруг нас было тихо. Очевидно, привлекать лишнее внимание было не в привычках гвардейцев и, говоря со мной, он намеренно приглушал голос.

Наконец удалось справиться с волнением, и еле слышно я зашептал:

– Ничего… Ничего такого… Я просто… В прошлый раз, когда вы останавливались у нас, с вами был Ансельми… Я просто хотел спросить, знаете ли вы Ансельми, что был с вами в прошлый раз.

Гвардеец внимательно наблюдал за мной, даже не думая убирать шпагу, теперь её кончик замер рядом с моим плечом. Взгляд его был холоден и не оставлял сомнений: шпага немедленно продырявит меня, если ему придутся не по вкусу мои ответы. Но я страшно обрадовался, что теперь он задает вопросы, я же мог только отвечать и был избавлен от мучительных раздумий.

– Откуда ты знаешь Ансельми?

– Мы говорили с ним ночью, когда все спали… Он захотел пить. Все легли спать, а он зашел на кухню попросить воды. И мы с ним говорили.

– О чем же был ваш разговор?

У меня даже мысли не возникло рассказывать о зеркале и о том, что успел поведать Ансельми, но я понял: многое зависит от того, как я отвечу на этот вопрос. И я лишь кротко сказал:

– Ансельми немного расспрашивал, чем мне приходится заниматься.

Гвардеец ещё раз смерил меня недоверчивым взглядом, острие медленно проплыло, слегка задев грудь. Он устало прислонился к столу и опустил шпагу.

– Я думал: ты решил стянуть мой кошель. Кругом полно омерзительных проходимцев, я уж было подумал: ты один из них… Ну, хорошо, положим, я знаю Ансельми. И что с того?

– Ничего… Я просто… Хотел узнать, как он сейчас живет.

Гвардеец пожал плечами.

– Я понимаю, о ком ты говоришь. Но я ничего не знаю о его жизни, мы не виделись с тех пор, как вернулись в Париж.

Какая-то тоска навалилась на меня. Я почувствовал, что этот человек не расположен говорить со мной и, вероятно, я сам, сам все испортил своими нелепыми расспросами. Слезы помимо воли выступали на моих глазах. Заметив это, гвардеец сильно удивился.

– Для тебя так важно знать об Ансельми? Если я правильно понял, ты едва знаком с ним.

Из-за слез мне с трудом давалось говорить, к губам словно привязали нити, и кто-то дергал за них, заставляя исполнять причудливый танец.

– Да, это верно, – почти плача, шептал я. – Но он был так добр ко мне…

Сам того не замечая, я доверился незнакомому человеку. Я бормотал бессвязные слова о том, как одинок, за день мне даже не с кем поговорить, а Ансельми – единственный, кто по доброте душевной проявил ко мне интерес. Память об этом – самое дорогое, что у меня сейчас есть, и я буду так рад узнать о нём хоть немного… Однако, даже в расстроенных чувствах я сохранил благоразумие и не упомянул о подарке, оставленном мне на прощанье.

Но всё оказалось к лучшему. Возможно, в моих словах было что-то, показавшееся гвардейцу близким, иначе не могу объяснить, почему он вдруг смягчился. Помолчав, он неожиданно предложил: