История зеркала. Две рукописи и два письма

Оказалось, Жюсту минуло двадцать три, последние пять лет он служил в гвардии. В Лионе на этот раз удалось повидать родных, там жила его кузина, недавно разрешившаяся от бремени, а вообще, приходится много ездить, в гвардии ему благоволят и часто отправляют с поручениями, подробностей он не коснулся. Мне было особенно нечего рассказывать о себе и, чтобы отвлечься, спросил, нельзя ли поступить на службу в гвардию. Жюст посмеялся моей наивности.

– Это немного труднее, чем можно представить, боюсь, одной моей просьбы будет недостаточно. Не помешают рекомендательные письма, а также поручители, которые подтвердят, что ты готов ревностно служить его величеству.

Но ты не так прост, Корнелиус, если сразу рвешься в слуги к королю.

Я старался улыбнуться в ответ, но улыбки не вышло. Отчасти из-за Пикара, отчасти из-за сильной усталости, что стала одолевать, но больше от людей, нас обступавших, я чувствовал сильную скованность, даже вино не принесло облегчения. Со всех сторон двигались, стояли, сидели незнакомые люди, в общем, они были похожи на тех, кого я привык встречать раньше – такие же шумные, чаще грубые и малоопрятные, но их было намного больше. Я дичился не отдельного человека, а этого скопища, не зная, как себя вести, что говорить, и надо ли вообще с ними говорить. Благодарение Богу, был не один, это уберегло в первые дни, иначе никто не ведает, каких ещё ошибок сумел бы натворить.

Отдохнув, мы продолжили путь. Тело опять сковывала боль, но молодость брала своё, и я уже находил в себе силы смотреть вокруг, пытаясь запоминать дорогу: кто знает, когда понадобится вернуться по ней, в душе надеялся, что смогу это проделать очень скоро. Но по неопытности мне мало что удавалось. В дороге не было особого разнообразия, которое помогло бы памяти дольше сохранить увиденное. Может, летом, когда природа расцветает, дорога выглядит по-иному, и каждый шаг чем-то отмечен. А зимой перед глазами мелькает всё та же мрачная картина из голой земли, неровно присыпанной снегом, пустых полей и выступавших за ними, подобно останкам пепелищ, построек.

Как же я ошибался, когда с радостным нетерпением мечтал о путешествиях! На самом деле – это труд, и потяжелее того, чем мне приходилось заниматься на постоялом дворе. Там хоть проводишь дни в тепле, крыша над головой защищает от непогоды. А здесь ледяной ветер продувает насквозь, одежда в беспорядке, весь зад отбит, руки не слушаются и трясутся от напряжения. Хорошо ещё, что тогда начиналась зима, а летом приходится страдать и от дорожной пыли. Пыль эта – повсюду: на одежде, руках, на лице, не дает дышать и забивается в рот, так что приходится постоянно сплевывать.

Всю дорогу я, как тень, следовал за Жюстом, ни о чем не спрашивая, только старался повторять его движения. Это избавляло от лишних объяснений, и, кажется, он остался доволен таким незаметным спутником.

К вечеру мы добрались до другого города. Нас встретили ровные ряды домов, жавшихся один к другому, в сумерках стены казались невидимыми, лишь окна слабо проступали бледным светом. Покружив по безлюдным улицам, мы, наконец, приблизились к одному из них, спрыгнув на землю, Жюст постучал. На стук ставни приоткрылись, по разговору я догадался, что Жюста в этом доме знают. Когда мы подошли к двери, на пороге ждал старик, пробормотав слова приветствия и старательно избегая смотреть нам в глаза, он повел наших лошадей вверх по улице.

В доме стоял какой-то затхлый запах, вроде плесени, и невольно я сморщился. Позже я встречал этот запах во всех больших городах, в Париже он был особенно невыносим от обилия грязи, старых вещей, годами покрывавшихся пылью, и отсутствия притока свежего воздуха. В деревне мы чувствуем только то, что дает нам сама земля: кружит голову запах цветов, пахнет мокрой травой, и, даже когда смердит навоз, в этом нет ничего неестественного. Но затхлый воздух городов для меня всегда был наполнен отравляющей гнилью, он нёс болезнь и разрушение, как окружающим вещам, так и людям в их окружении.

Навстречу нам устремилась молодая женщина. Не взглянув на меня, она подошла вплотную к Жюсту и прижалась губами к его губам. Жюст не сделал попытки её обнять, но его губы ответили на тот поцелуй. Это не был поцелуй брата и сестры, нет, его породила не дружеская привязанность, но страсть, и я, невольный свидетель этой страсти, испытал неловкость и стеснение, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Их губы по-прежнему соприкасались, пальцы Жюста осторожно провели по щеке женщины, на их лицах дрожали тени. Слегка наклонив голову в мою сторону, Жюст проговорил:

– Он едет со мной, ему тоже нужен ночлег. Ты сможешь помочь?

Женщина, наконец, обратила на меня внимание. Словно желая получше разглядеть, она взяла в руки подсвечник, оставленный у двери, но быстро прошла мимо и стала подниматься по лестнице. Лестница привела нас в комнату, совсем крохотную, заставленную мебелью, с массивной кроватью в углу, едкий запах витал и здесь.

Рядом с изголовьем кровати оказалась ещё одна дверь, женщина попросила меня войти, я услышал её голос, он звучал довольно низко и неожиданно напомнил об Ансельми. Бог мой! Оказывается, я не вспоминал о нём с самого утра, с того момента, как встретился с Пикаром. Долгие часы, пока трясся в седле, я размышлял о чем угодно, но об Ансельми ни разу. Как же могло случиться, что я совершенно о нём позабыл…

Вероятно, в комнате, куда я вошел, предпочитали заботиться о себе: здесь лежали отрезы, служившие полотенцем, на небольшом столике громоздились какие-то коробочки, а под столом примостился перевернутый таз. Женщина принесла одеяло и расстелила на полу. Потом забрала подсвечник и вышла, плотно притворив дверь. Единственным освещением оставалось пятно из лунного света, проникавшего в комнату через окно, вырезанное под самой крышей.

Быстро стянув одежду, в одной рубахе я растянулся на одеяле. И, хотя глаза закрывались без моего на то участия, решил, не откладывая, заглянуть в зеркало, удостовериться, что удалось сотворить сегодняшнему дню. Руки дрожали от волнения, когда подносил зеркало к лицу. Света недостаточно, лучше бы подождать до утра, но я был слишком напуган, а потому нетерпелив. Из глубины проступили глаза, измученные, настороженные, они казались чужими, но, верно, от усталости, – подумал я и быстро осмотрел лицо. Ничего особенного. Я почувствовал облегчение. Оглядел себя снова. Немного отдыха, и всё будет по-прежнему, – решил наконец.

Из комнаты, где остались Жюст и женщина, доносились какие-то скрипы и едва слышный шепот, настолько тихий, что было невозможно понять, кому он принадлежит. Потом показалось: я слышу негромкий стон, он прозвучал, но сразу оборвался – то ли стон, то ли вздох. Не удержавшись, я поднялся с пола, подошел к двери и приоткрыл её, намереваясь окликнуть Жюста.

Двое стояли как раз напротив окна, ночной свет окутывал фигуры, делая отчетливыми изгибы и выделяя движение. Фигура мужчины с силой сжимала в объятиях фигуру женщины, её тело послушно гнулось в его руках, поддаваясь порывам желаний, свидетелем которых я опять становился. Я должен был поскорее захлопнуть дверь, но почему-то не сделал этого и, незамеченный, продолжал наблюдать, как мужчина освобождает женщину от одежды. Уверенность во всех его движениях чувствовалась необычайная, он ни на мгновение не сомневался: то, что находится в его руках, принадлежит ему.

Трудно сказать, сколько я простоял, глядя на них, завороженный этой новой для себя стороной жизни. В объятиях они опустились на постель, до меня доносились стоны, а их тела то тесно сплетались, то замирали без движения, давая друг другу краткий отдых.

В смятении от увиденного, я прикрыл дверь, жар медленно растекался по телу. Вернувшись на одеяло, я лежал неподвижно, но биение сердца не давало уснуть. За один день я встретил смерть и вот теперь увидел любовь в одном из её проявлений – как странно всё переплетается в жизни.

Если бы утром нашелся провидец, сказавший, что следующую ночь я проведу в незнакомом доме, за стеной мужчина будет любить женщину, и всё после того, как моя рука принесет смерть человеку, который тем же утром был бодр и, как ни в чем не бывало, собирался прожить новый день, за ним ещё два, а потом многие годы, но мое неловкое движение навсегда остановило его намерения… Это оказалось слишком невероятным для моего понимания, разумеется, я бы не поверил. Но, размышляя позже, заключил, что одно следует за другим, как неделимая часть, порожденная чем-то случившимся и, возможно, те двое любили друг друга, чтобы дать новую жизнь взамен утраченной. Они осознали себя в этой жизни, мне же ещё только предстоит найти свое место. И, если уже суждено провести дни вдали от родных, почему бы завтра не попросить Жюста помочь добраться до Парижа и попробовать разыскать Ансельми.

То решение стало первым из немногих осознанных, принятых мною, до него я лишь следовал неизбежному за уже свершившимся. Решение, которое сложило в мучительную цепь все последующие события, но что я тогда понимал в этом… Конечно, я мечтал свидеться с Ансельми, но никогда не думал добиться встречи такой ценой, видит Бог, не было у меня таких мыслей.

*****

16

Я боялся, что во сне мне явится Пикар и примется грозить всеми карами небесными, но обошлось, спал я довольно сносно, лишь иногда изболевшееся за день тело напоминало о себе.

Проснувшись, поначалу с возрастающим удивлением осматривался по сторонам, не понимая, как мог здесь очутиться. Наконец, память воскресила подробности вчерашнего дня, и со стоном я уткнулся головой в одеяло. Но делать нечего, случившееся уже навсегда останется со мной, и самым разумным было попробовать с этим примириться. Я принялся одеваться, когда внимание привлек лежащий на столике предмет, по виду – с гладкой поверхностью. Я осторожно взял его в руки, и на поверхности появилось лицо. Это было подобие моего зеркала, в чем-то более совершенное: для удобства руки к нему была сделана изящная ручка, но смутно и невыразительно проявлялось в нём само отражение, оно расплылось так, что лицо становилось почти неузнаваемым. Моё зеркало умело показать каждую черточку и даже едва заметную морщинку, это же определяло формы, но, теряя подробности, само лицо выглядело безжизненным. Тем не менее, не появлялось сомнений, что сей предмет служит той же цели.

Задумавшись, я вертел зеркало в руках и неожиданно испытал острое чувство близости с женщиной, обнаженное тело которой извивалось перед моими глазами ночью, при желании я бы мог дотронуться до него рукой. Она обладала таким же редким предметом, и некая общность словно соединила наши души, что подчас вызывает много большее волнение, чем обычная физическая связь. Сама по себе физическая связь слишком коротка в жизни, глупец тот, кто ищет только её. Она приносит удовольствие, оно скоротечно и обрывается, едва одно тело покидает другое. Мы забудем о пережитом очень скоро, но, если задета наша душа, тончайший механизм начнет действовать, и не будет нам покоя, пока мы снова не соединимся и не обретем друг друга. В этом я смог убедиться позже, а тогда, конечно, был слишком юн и физические проявления занимали меня куда больше.

Шаги за дверью заставили оторваться от мечтаний, я спешно вернул зеркало на его обычное место. В дверях появился Жюст, он был одет и дал знак, что уезжает. Мы вышли из дома, лошади стояли привязанными к коновязи у дверей, глоток воздуха, пропитанного свежестью, помог окончательно прийти в себя, и со вздохом я приготовился к новым испытаниям, что сулила дорога.

Но настроение поднялось, когда мы двигались по городу, сверкающему от снежной россыпи на крышах домов и деревьях. Жюст дружелюбно переговаривался со мной, и я решил посвятить его в свои планы. Опять услышав об Ансельми, он лишь покрутил головой.

– Дался тебе этот Ансельми… Впрочем, поступай, как знаешь, дело твоё.

Я ничем не выдал, что видел прошлой ночью, да и вопросы пришлись бы не к месту. Чаще я молчал, привыкая довольствоваться малым. Но и от малого можно узнать больше, чем от намеков или уклончивых ответов.

Я ожидал, что их расставание будет таким же бурным, как и ночь, но ошибся. Уезжая, Жюст даже не попрощался, а когда мы проходили через комнату, женщина спала или, возможно, делала вид, что спит. Всё-таки я не удержался и спросил, как зовут хозяйку дома. Жюст процедил имя, так неохотно, и я не решился заговорить о ней вновь.

Мы думали об одном, но не сама женщина была источником мыслей, а то, что каждый смог от неё получить. И мне она сумела подарить чувство, хотя я почти не видел её и, случайно встретив, вряд ли смог узнать. Это чувство возвращало в обычную жизнь, заставляло думать о дне наступившем, и с удивлением я понял, что почти не вспоминаю о Пикаре. Был ли обязан этим женщине, или в юности мы склонны всё переживать быстрее, но путешествие уже не казалось столь трагичным, а предстоящая встреча приятно волновала душу.

Дорога до Парижа заняла больше недели. Позже я всегда возносил молитвы Господу, что дал мне те дни и человека, разделившего их со мной, ибо только благодаря нашему союзу я смог понять, что выживу, если не отторгну, но приму происходящие в жизни изменения как можно скорее.

Большие города поражали меня. Каменные глыбы зданий нависали, готовые обрушиться, а толпы народа, что нас встречали, могли растерзать и поглотить, мой страх перед ними был огромен, и я выучил свой первый урок: надо сначала научиться преодолевать этот страх. Для городов и живших в них людей я был ничтожной крупинкой, попросту никем, но старался сблизиться с ними, ибо только в этом увидел своё спасение. Мне так долго приходилось хранить молчание, не будучи немым, теперь же, чтобы стать их частью, требовалось научиться говорить с ними. От природы я был очень робок и стеснителен, да и обстоятельства не позволяли вести себя иначе. Жюст помогал, как мог, казалось, для него в жизни нет тайн, и как должное он принимал всё, что жизнью ему давалось.

В Дижоне он любил другую женщину. На ночь мы остановились в знакомом ему месте – что-то вроде гостиницы. Совсем юная девушка принесла ужин и, раскладывая еду, улыбалась, поглядывая на нас. Черные колечки волос в беспорядке вились вокруг её лба, а в глазах пряталось столько лукавства, в котором без труда можно было отыскать любопытство к жизни, такое же любопытство испытывал я и простодушно вообразил, что могу быть ей интересен. В тот вечер я впервые решился ответить улыбкой женщине. Однако она не приняла мой взгляд, лишь равнодушно повела глазами, зато неотрывно смотрела на Жюста. Вспыхнув от обиды, а ещё больше от смущения, что он всё заметил и теперь явно забавляется увиденным, я судорожно глотал еду, не решаясь взглянуть на него.

До конца ужина так и не сумел поднять глаза, страдая от неудачи. Этажом выше нам приготовили комнату, вскоре Жюст решил подняться наверх, я же, сославшись на головную боль, заявил, что приду позднее. На самом деле мне очень не хотелось ловить его насмешливый, хотя и безо всякого недоброго умысла, взгляд.

Пережить поражение в одиночку оказалось легче, и, наконец, я смог оглядываться на проходивших мимо. В дни, проведенные с Жюстом, не было случая пользоваться зеркалом, но его успешно заменили окружавшие лица, благо за последнее время они прошли передо мной в великом множестве. Я не знал книг, которые могли бы послужить ответом на вопросы. Не имея иного источника, я присматривался к людям, полагая, только так и постигают секреты бытия. И надо сказать, размышлений они давали предостаточно.

Взять, к примеру, того мужчину, может, он торговец или хозяин лавки – одежда грубовата, но аккуратная, видно, следит за собой. Волосы лежат ровно, лицо пухлое и гладкое, морщин мало, хотя годы его немалые, по всему вроде добропорядочный, а всё-таки есть что-то неприятное. Что скрывают эти крошечные, словно прикрытые глазки, бегающие от вашего взгляда, и какие слова может произнести кривящийся в разговоре рот – вижу, как мужчина расспрашивает одного из гостей.

А вон тот человек напротив тщательно выбирает ложкой последние кусочки. Одежда победнее будет, движения мягкие, вкрадчивые, лицо и без того широкое, а он ещё и волосы назад отбросил, хотя лучше уж прикрыть эти надутые щеки. Глаза его с хитрецой, на подбородке заметен шрам, он-то как раз лица не портит, только всё равно чувствуется заметное беспокойство, что же тому причина? Задумавшись, я смотрел, как передо мной непрерывно двигаются чужие лица, и очнулся, когда сообразил, что все расходятся, и я остаюсь один.

В узких проходах пришлось почти наощупь добираться до отведенной нам комнаты, я уже нащупал ручку двери, как дверь распахнулась сама, и навстречу мне кто-то выбежал. Мы почти столкнулись, несмотря на стоявший полумрак, я сразу узнал девушку, разносившую еду. Чтобы устоять, она схватилась за мою руку, это заставило её разжать ладонь, и на пол со звоном посыпались монетки. На мгновенье девушка замерла, но отыскать их до утра не представлялось возможным, горестно всхлипнув, она пробежала мимо и скрылась в конце коридора.

Было нетрудно обо всём догадаться, и обида опять сдавила мне сердце. Я был уверен: Жюст не встречал её раньше, как же они смогли так быстро понять, что им нужно друг от друга? Очевидно, существует секрет, в который я пока не посвящен, и только лицо вряд ли сумеет его раскрыть.

Я не решался спрашивать, но на следующее утро Жюст сам заговорил об этом.

– Надеюсь, Корнелиус, в Париже ты будешь посмелее, – как бы невзначай бросил он, когда мы собирались в дорогу.

Я чувствовал, что краснею.

– Почему они улыбаются тебе, а мне никогда?

– Наверно, потому, что я им улыбаюсь, а ты смотришь волком.

– Как? Волком? Я смотрю на них, как на всех.

– Ну, нет – на меня ты смотришь по-другому. А всё потому, что меня ты не боишься, а их боишься.

– Никого я не боюсь, – буркнул сквозь зубы.

Жюст расхохотался.

– Да ладно, страшно только в первый раз, а потом как пойдет – удержу знать не будешь.

И прибавил со странным смешком:

– Думаю, Ансельми сможет тебе в этом помочь.

Я не понял, почему он вспомнил об Ансельми, но промолчал.

В остальном мне везло, я оказался способным и быстро учился, теперь мне стала понятна ценность зеркала. Выучившись со стороны наблюдать своё лицо, я постепенно разбирал другие лица. Выделял те, с которыми хотел бы сблизиться, и старался избегать, когда видел, что они недостаточно расположены ко мне. Мне хотелось чувствовать лицо, то настроение, которое оно излучает, искать лица добросердечные, наполненные теплом, и был разочарован, поняв, как мало таких людей встречалось на нашем пути, слишком мало, чтобы определить, что есть добро в них. Тогда я решал искать в лицах зло, чтобы, однажды осознав, его избегать и никогда к нему не приближаться.

*****

17

Большая часть времени прошла в дороге. Присутствие Жюста избавляло от нежелательных взглядов и лишних расспросов, да и не так много людей обращали на нас внимание. Жюст подтвердил мою догадку, что зимой отправляются в путь реже, но столько людей, сколько встретилось при подъезде к Парижу, ранее мне видеть не приходилось.

Последнюю ночь мы провели в предместье. Весь двор, где мы остановились, занимали лошади, телеги, экипажи, и ещё Бог знает какие мешки, набитые тюки и сами люди. Те, кому не хватило места за столом, грелись у огня прямо на улице, чтобы с первыми лучами войти в город. Постепенно я привыкал к тому гвалту, что производило это скопище, хотя поначалу он казался мне оглушительным. Я стал терпимее, когда нашел в нём свои достоинства: при необходимости шум этот мог заглушить мысли, если собственные мысли вам не в радость, и вы не против от них отделаться. Поэтому ту ночь Жюст провел в теплом доме, я же предпочел улицу. Бродил среди нагромождений из тел, их вещей и животных, и мне не верилось, что через несколько часов случится то, о чем я так долго грезил. При этом старался не отвечать на голос, нашептывающий где-то внутри, что не доброе провидение способствовало тому, а роковая встреча. Всё же душа моя жила надеждой на лучшее, мне хотелось представлять, как произойдет наша встреча, какие слова я найду для приветствия, и что последует за ним.

И вот я въезжал в Париж, чтобы остаться в нем… Кто знает, сколь долго. Ещё в дороге Жюст в нескольких словах упомянул, что Ансельми и его товарищи трудятся в мастерской поблизости от Сент-Антуанского аббатства, до аббатства пришлось добираться почти через весь город. Зимний день был хмурым, но для меня Париж в то утро выглядел так, словно солнце слепило глаза. Город сам был солнцем, притягивающим к себе обещанием живительного тепла и безжалостно сжигающим всё, что лишалось его милости.

Город жил своей привычной жизнью. С жадным интересом я оглядывался по сторонам, боясь пропустить нечто важное. Мое внимание одинаково быстро привлекал ряд домов, украшенных фигурами трепетных созданий, или огромная шляпа господина, нахлобученная притом на довольно грязный парик. В то же мгновенье я поворачивал голову, слыша, как разносчик сладостей громко нахваливает свой товар.

Радость мою омрачало лишь страшное зловоние, царившее вокруг. Такой же удушливый запах встретил меня в первую ночь пути, только здесь многократно повторенный – нигде не было от него спасения, царство его было повсюду. Он исходил от улиц и домов, мимо которых мы проследовали, равно как и от людей, населявших эти улицы… Но не верьте тому, кто скажет, что Париж груб и мрачен, Париж может быть разным, и для каждого он открывается той стороной, каков есть сам человек, в него входящий, Париж – как зеркало, в котором мы можем найти своё отражение.

Ехали мы медленно, протискивались сквозь толпу, высыпавшую на улицы, словно был великий праздник. Люди, повозки, всадники непрерывным потоком двигались перед нами, одни спешили по делу, другие же с раннего утра искали развлечений. Их забавы, скажу вам, всегда оставались для меня малопонятными.

На одной из площадей – Жюст назвал её Гревской – гудящая толпа намеревалась стать свидетелем казни молодой женщины. В длинном грязно-белом одеянии она казалась совершенно отрешенной от жизни, бушевавшей перед её глазами. Взгляд был устремлен на стоящих перед ней, но глаза едва ли их различали. Наклонившись, Жюст вполголоса расспросил, в чем её обвиняют, ему ответили, что она удушила собственного ребенка и вообще подозревается в колдовстве. Я холодел от ужаса, вспоминая: и на мне есть смертный грех убийства, в котором ещё не покаялся и – кто знает – заслужу ли прощение. Ведь, по сути, что отличало меня от той несчастной? Только благодаря покровительству мне удалось скрыться, и неизвестно, как сложится жизнь в дальнейшем. Происходящее столь сильно потрясало, я едва не разрыдался, чувствуя, что сам нуждаюсь в исповеди, возможно, такой же, как сейчас пытается произнести перед священником эта страдающая, еле шевеля безжизненными губами.

Мы проезжали достаточно далеко от возвышения, на котором женщина преклонила колени, но мне удалось видеть её бледное, распухшее то ли от слез, то ли от какой-то болезни лицо. Рассмотреть само лицо мешали спутанные волосы, они налипали со всех сторон, она даже не старалась их отбросить, безвольно покоряясь всему, что ещё могло случиться, пока смерть не забрала её душу. Может, она так и не раскаялась, или Бог посчитал раскаяние недостаточным, но последние минуты не принесли ей утешения, чтобы достойно встретить вечность. Толпа на площади выкрикивала всевозможные насмешки и ругательства, чья-то рука швырнула камень. Я больше не смотрел, но чувствовал, как её душа молит не о себе, не о ребенке, но чтобы всему поскорее пришел конец.

Жюст торопил, очевидно, от нетерпения встретить товарищей или ещё кого.

– Этого здесь предостаточно, если останешься, можешь смотреть хоть каждую неделю.

– Так часто казнят? – сдавленно спросил я.

– Народу хватает, – он беззаботно рассмеялся.

Мы свернули на одну из прилегающих улиц и отъехали довольно далеко, когда со стороны площади долетел глухой рокот, едва слышный рев толпы, означавший, что казнь свершилась.

Почти рядом с аббатством моим глазам предстала крепость – угрюмое, вросшее в землю строение. Даже воздух потерял здесь обычную легкость, замер в тяжелой неподвижности. Полюбопытствовав, не служит ли крепость домом королю, я получил ответ, что это тюрьма для совершивших злодейские преступления и опасных бунтовщиков, в народе её называют Бастилия. Вокруг царила гнетущая тишина, изредка прерываемая шагами спешащих мимо, и в конце пути, после всего увиденного, я сам проникся каким-то тоскливым напряжением. Париж больше не радовал, во всем виделось дурное предзнаменование. Голос внутри нашептывал: самое верное поскорее пойти к исповеди, пока душа окончательно не загублена, я изнывал от беспокойства, но был не в силах принять решение.

Словно прочитав мои мысли, Жюст заговорил.

– Можешь быть спокоен, от меня никто о тебе ничего не узнает, сам же будь осторожен.

Но в тот момент мне с трудом давалось сохранять благоразумие. Страдая от близкой разлуки с человеком, к которому успел привыкнуть, и от неизвестности, караулящей за каждым поворотом, со слезами на глазах я прошептал:

– Жюст, я не знаю, как смогу с этим жить.

Он даже придержал коня.

– Да ты что, спятил? Проделать путь, чтобы вот так оставить голову на плахе? Ты из-за чего? Из-за какого-то негодяя, который сейчас жарится в аду, где ему самое место? Не выдумывай, Корнелиус, держи язык за зубами, а остальное наладится. Впрочем, уверен, это пройдет, ты умный парень, в этом я убедился.

Нечего было возразить, дальше мы ехали молча.

*****

18

Задолго до моих дней по соседству с Сент-Антуанским аббатством начали строиться мелкие мастерские. С каждым годом больше и больше им требовалось рук в работу, и многие из бежавших в город крестьян нашли там себе дело. Начинающим ремесленникам ничего не оставалось, как селиться где-то поблизости, так и начал разрастаться этот пригород. Неподалеку, между пологих берегов текла речка, для наших дел оказалась вполне пригодна… И поныне здесь делают мебель, ткут гобелены для королевского двора, хотя многое изменилось, и, вернувшись, я с трудом узнавал улицы и строения, которым время добавило новые этажи, одело людей сообразно их ремеслу, тогда ничего этого не было и в помине.

Неровные домишки наседали друг на друга, часто на нижнем этаже ютилась мастерская, в ней трудились несколько человек, и только заход солнца позволял им уйти на отдых. Согласно приказу, двери мастерской надлежало держать открытыми целый день, в них мог войти каждый, чтобы выбрать или заказать понравившийся товар. Однако строение на улице Рейн, перед которым мы остановились, было предусмотрительно огорожено, а над воротами ограды я заметил королевский герб. Под гербом, отдавая ему должные почести, возвышался привратник, это и была, как я узнал потом, мануфактура по производству зеркал, именуемая королевской.

Жюст придирчиво осмотрел дом, бледно выкрашенный, и перевел взгляд на меня.

– Ну вот, Корнелиус, ты добрался, куда хотел. Хочешь, что бы я расспросил его об Ансельми? – он кивнул на привратника. – Напоследок готов для тебя это сделать.

Я понял, что минута прощания близка. Стараясь не всхлипывать перед насупленным привратником, я принялся благодарить Жюста за его помощь, но тот перебил на полуслове:

– Да ладно, чего уж такого, ничего ты мне не должен.

Он спрыгнул на землю, по уже сложившейся привычке я последовал за ним и теперь стоял, глядя исподлобья в его глаза. Я думал, за эти дни успел изучить его лицо полностью, но сейчас видел в нём нечто особенное. То, что часто и безуспешно искал я в лицах окружающих, незаметно для других, но открыто для меня, наполнило глаза Жюста – такими глазами, наверно, любящий отец смотрит на своё только что рожденное дитя. Оставаясь внешне серьезным, он прибавил:

– Не обещаю, но может случиться, как-нибудь навещу тебя.

Я почувствовал руку на своём плече. Рука, ранее державшая шпагу, готовая без колебаний принести мне смерть, теперь говорила о поддержке, и, желая отблагодарить, я прижался к ней щекой.

Не имея другого подходящего занятия, привратник начал к нам присматриваться, а увидев, как к нему направляется Жюст, напустил на себя самый важный вид, какой только сумел. Но на вопросы отвечал охотно – плащ гвардейца помог и здесь, – и вскоре Жюст вернулся обратно.

– Придется немного обождать. Сейчас все работают, и этот проходимец отказывается к ним идти. Но скоро наступит время перерыва, тогда он обещает помочь разыскать нужного человека.

У каждого из нас есть мгновения, до последнего бережно хранимые в памяти, мы вызываем их, дабы подержать себя в трудную минуту или ищем в них силы, когда жизнь подвергает нас испытаниям. Для меня одним из таких мгновений стал прощальный взгляд Жюста и слова, обращенные ко мне:

– Желаю тебе во всем удачи.

Я остался один напротив мастерской. Жюст не принял моей благодарности, но ничто не препятствовало изливать её вслед. Я понимал: без его вмешательства человек за воротами даже не повернулся бы в мою сторону, а после разговора с гвардейцем готов оказать посильную помощь. Временами привратник посматривал в мою сторону, но уже без подозрений, разговор с Жюстом настроил его вполне миролюбиво.

В тот час я не чувствовал себя скованно в окружении незнакомых людей, я почти перестал их сторониться. Здесь было меньше народа, чем в городе, а те немногие, что шли мимо, в основном бедно одетые работники мастерских, были слишком заняты своими делами, чтобы интересоваться мной.

Проходя по улице из конца в конец, я осторожно заглядывал в распахнутые двери. В столярной мастерской по соседству были погружены в работу трое мужчин. Комнату заполняли неизвестные мне приспособления для сборки, но я не решился подойти ближе, чтобы рассмотреть. Дальше через дом работал краснодеревщик, ему помогал мальчик примерно моего возраста, вероятно, его сын. Заслышав шаги, он с любопытством поднял глаза, но, не увидев во мне стоящего покупателя, отвернулся. Глядя на них, я подумал: может, и мне посчастливиться найти здесь хоть какую работу.

Между тем приближался полдень. Я уже собирался с духом, чтобы напомнить о данном обещании, когда ещё раз внимательно оглянувшись, привратник скрылся за входной дверью.

Поразительно, как спокоен я был в тот час. Мне ещё помнилось биение сердца при появлении Жюста на нашем дворе, теперь же я просто ждал чего-то предрешенного. Про себя улыбался, что наивно представлял нашу встречу в порывах и словах радости, понимая, всего этого не случится. За последние дни что-то успело измениться во мне, пожалуй, от перенесенного душа не то, что огрубела, скорее, утратила некую открытость, которая позволяет нам в детстве безо всякого ограничения выражать любое настроение, будь то слезы или гнев… Но суть моя осталась прежней, в том же нетерпении я желал его встретить, просто чувства проявлялись по-другому.

Он вышел на улицу и, помедлив, неуверенно направился в мою сторону. Я впервые увидел его лицо при свете дня, и оно показалось более необычным, чем в день, точнее, ночь нашего знакомства. Глядя на него, я вдруг понял, какой секрет оно скрывало: в нём отсутствовал самый малый намек на грубость, присущую большинству мною виденных. В лице не было ничего резкого, что отвратило бы взгляд, наоборот, оно притягивало своей соразмерностью, заставляя память сохранить эти правильные, словно вылепленные умелой рукой, черты. Волосы мягко спускались на высокий, смуглый даже зимой лоб, но оставляли открытыми глаза, в них читалось только удивление. Не ожидая встретить, он никак не мог узнать меня, хотя смутно угадывал, что мы знакомы. Я тоже молчал, стараясь продлить это невероятное мгновение: кто знает, что случится дальше, сейчас же я просто счастлив, что нашел его. Наконец он догадался.

– Корнелиус? Ты Корнелиус? – повторил он, ещё сомневаясь. – Вот так встреча… Как ты здесь очутился?