Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Потому что черви живут у него в мозге. Поэтому все они жаловались на головную боль, поэтому их тошнило, поэтому многие, ты посмотри внимательно, Стивен, страдают от дрожи в руках и пошатываются, несмотря на то, что здесь нет штормов и нет качки, несмотря на то, что они не пьют! -Мирьям выдохнула и велела: «Садись».

Она рассказала мужу об Аристотеле, и его «Истории животных», где описывалась зараженная свинина, о немецком враче Румлере. Он еще в средние века говорил о симптомах заболевания.

- Двадцать лет назад, - Мирьям затянулась папиросой и оглянулась на Коннелли. Помощник то ли спал, то ли был без сознания: «Еще один немецкий врач, Кухенмейстер, накормил зараженной свининой людей, приговоренных к смертной казни, и потом вскрыл их тела...»

- Очень по-немецки, - сочно заметил капитан Кроу.

Миряьм сжала зубы:

- В их желудках он нашел личинки свиного цепня. Стивен, - она потянулась и взяла мужа за руку, -пойми, что кроме тебя, меня, и, может быть, Петерсена, у него мышечная форма заболевания, все остальные на корабле обречены. Это не твоя вина, - она потушила окурок, - мясо было заражено, консервировали его второпях..., Ты не мог знать, что эти банки смертельно опасны.

- Но если мы их сожжем..., - попытался сказать капитан. Он подумал: «Останется говядина, рыба, овощные супы..., Даже если дичь не появится, мы продержимся до Аляски. Встанем на зимовку, инуиты помогут..., Но люди просто будут умирать...»

- Будут, - подтвердила жена, поднимаясь, зажигая свечи в фонаре, захлопывая ставни. Туман за ними стал темным, густым, дул северный ветер. В каюте было тепло. Горячая вода, от паровой машины, шла по трубам три часа в сутки.

- И уголь, - Стивен, незаметно, стер пот со лба, - мы будем пробиваться через льды, нам понадобится уголь..., На Аляске его взять будет неоткуда. Дойдем до Сан-Франциско на парусах, невелика беда, -рассердился он:

- Найму людей на место умерших. На Аляске много белых, с тех пор, как ее Россия продала. Зато экипаж будет знать, что мы открыли Северо-Западный проход. Они умрут, но им окажут почести, как первопроходцам..., Британия будет нами гордиться.

Жена считала пульс Коннелли:

- У него жар, сильный, - она прижала помощника к койке, того опять начало трясти в припадке, -сердце сбоит. Вряд ли он доживет до утра. Ты должен сказать правду экипажу, Стивен, - велела Мирьям, - люди имеют право знать, что они обречены.

Муж поднялся и взял свою парку:

- Незачем. Мне нужны матросы, а не сборище ходячих мертвецов. Если они услышат, что многие не доживут до Аляски, начнутся самоубийства, они станут убегать туда..., - Стивен повел рукой в сторону ставень, - мне это ни к чему. Я хочу дойти до Аляски, и я это сделаю, любой ценой. И ты..., - он внезапно схватил Мирьям за руку твердыми, железными пальцами, - ты тоже будешь молчать, поняла! Молчать и делать свое дело. Давай им опиум, давай средства от болей в желудке..., Коннелли, - капитан, с высоты своего роста, посмотрел на помощника, - умер от воспаления мозга. Оно случается и с взрослыми людьми. Тебе все ясно? - лазоревые, ледяные глаза посмотрели на нее.

Мирьям пыталась сопротивляться: «Я врач, Стивен, я не могу лгать..., Ты говорил, что нельзя ничего скрывать от экипажа...»

- Я не скрываю, - Мирьям ахнула. Муж притянул ее к себе и прижал к переборке, так, что она не могла пошевелиться. От него пахло гарью и табаком, старые шрамы на лице покраснели.

- Я не скрываю, - повторил Стивен, - я обещал дойти с ними до Аляски, и я это сделаю. Я не брошу своих людей, и свой корабль. А остальное..., - он, внезапно, улыбнулся. Мирьям, на мгновение, стало страшно:

- Остальное, это мелочи. Детали, Мирьям. Выбрось эту склянку, - распорядился он. Жена качнула головой:

- Нет. Я должна сделать вскрытие Коннелли, сравнить, записать..., - Стивен наклонился. Мирьям почувствовала его горячее дыхание у самого своего уха.

- Я буду наблюдать за вскрытием. Ты закончишь, приведешь тело Коннелли в порядок, и я сам, лично, избавлюсь..., - он замолчал.

- Больше ты никого вскрывать не будешь, Мирьям. Ни к чему это, - подытожил капитан Кроу. Стивен вышел, обернувшись на пороге: «Дай мне знать, когда он умрет».

Мирьям села на табурет и сжала руки:

- Нельзя никуда бежать. Я врач, я давала клятву. Частную, конечно..., - она приносила клятву перед советом медицинского факультета Сорбонны, в день, когда получила свой диплом, - но все равно, все равно..., Я врач, это мой долг.

Она аккуратно умыла Коннелли горячей водой. Моряк только слабо, жалобно постанывала. Мирьям переодела его в чистую, холщовую рубашку, вспоминая свой голос:

- Я буду воздерживаться от причинения всякого вреда и несправедливости...

Мирьям убрала в лазарете и присела на койку. Закрытые глаза Коннелли запали. Большая, в ссадинах рука шевелилась на грубом, шерстяном одеяле.

- Я от него уйду, - пообещала себе Мирьям, - если мы выживем, если вернемся в Лондон, я от него уйду. Нельзя, после такого..., - она увидела, что больной опять начал дергаться. Устало, вздохнув, женщина взяла лоток для рвоты.

Перед рассветом Мирьям коротко постучала в двери своей каюты. От мужа пахло порохом. Стивен, принеся ей ужин, сказал, что ночью экипаж собирается делать мины для подрыва льда. Мирьям прислонилась виском к косяку двери: «Пойдем. Он не страдал. Он умер под опиумом».

- Опиума у меня много, - мрачно подумала Мирьям, положив, с помощью мужа, тело на укрытый холстом стол, - хватит на всех. Не хотелось бы, чтобы люди мучились..., - она поймала на себе жадный взгляд Стивена:

- Нет. Уйду от него прямо на Аляске. Наплевать, доберусь домой как-нибудь. Он меня одну ночь не видел, и опять...

Мирьям взяла инструменты:

- А если ребенок..., Нельзя ему говорить, он меня никуда не отпустит. Но я не собираюсь спрашивать. В марте, - быстро посчитала она, - к началу зимы ничего не будет заметно. Марте нельзя рассказывать правду, ни в коем случае. Скажу, что мы с ним..., с Петром, любили друг друга. Марта добрая женщина, она меня простит, обязательно. Один раз простила, - Мирьям стала вскрывать череп.

Они молчали, в полураскрытых ставнях поднималась белесая дымка, было холодно. Ночью паровая машина не работала, им надо было беречь уголь. Мирьям и Стивен оба были в уличной одежде. Она прерывалась, чтобы подышать на руки.

Мирьям показала ему сотни кист в серой оболочке мозга, показала личинок. Она достала пинцетом особенно крупного, извивающегося, длиной в три фута червя, выбросив его в жестяное ведро.

- Вычисти, - муж указал на вскрытый череп, - при мне. Набей тряпками, и приведи все в порядок. Он будет лежать в трюме, никто им не заинтересуется, но мало ли что.

Мирьям, не говоря ни слова, подчинилась. Стивен забрал и склянку со спиртом. Он бросил ее поверх того, что лежало в ведре, и взял из поставца бутылку с керосином. Корабль оснастили фонарями со свечами, но Мирьям попросила поставить в лазарете керосиновую лампу. Она давала более яркий свет, удобный при осмотрах и операциях. Муж зажег фосфорную спичку, пламя взметнулось вверх. Мирьям, посмотрела на тело Коннелли: «Господи, прости меня, пожалуйста».

Капитан Кроу подождал, пока огонь утихнет. Он вышел, унося с собой ведро. Вскоре, через открытые ставни, до Мирьям донеслись голоса матросов. Экипаж, не дожидаясь завтрака, спускался на лед, расставляя мины. Она набила холстом пустой череп мертвеца. Поставив на место кости, женщина начала зашивать его голову, медленными, точными движениями.

За последнюю неделю они продвинулись, как посчитал Стивен, ровно на две мили. Лед был вековым, тяжелым, приходилось расходовать много пороха. Труп Коннелли лежал в трюме, закоченевший от холода. Мессу по нему было служить некому. Стивен, в воскресенье, после завтрака устроил что-то вроде поминальной службы. Они прочли Псалмы, и спели те немногие гимны, что помнили.

Потом он спустился на лед и долго, внимательно осматривал борта «Ворона». Повреждений капитан не нашел, гребные винты были в порядке. Над серым, безмолвным пространством висел туман. Стивен отчего-то вспомнил дядю Аарона. Каноник приехал провожать их в Плимут.

Сидя за кофе, в «Золотом Вороне», он, внезапно, улыбнулся:

- Я тебя хоронил, милый мой. На Крымской войне, когда все думали, что ты погиб..., Ты вот что, -Аарон курил папиросу, внимательно разглядывая лицо капитана, - ты помни, что вы британцы, мой дорогой. Не уроните свою честь, - священник вздохнул, - хоть это и не война, а все равно, разные вещи случаются.

Вокруг голубых глаз залегли глубокие морщины, но Аарон оставался все таким же, высоким, худощавым, с рыжей, в седине бородой. Лицо было загорелым, веселым. Священник, хоть его ферма и стояла за окраиной Кентербери, отказывался от экипажа:

- Пять миль пешком каждый день, яблоко из собственного сада, и доктор мне еще не скоро понадобится, - смеялся Аарон.

С тех пор, как старшая сестра выздоровела, и поселилась в Банбери, у него появилось оправдание поездкам в замок. Аарон говорил себе:

- Оставь. Джон твой племянник, они любят друг друга..., Оставь, отец Корвино, забудь об этом.

Полина всегда встречала его и Марию с радостью. Вечером, он, Ева и герцогиня сидели на террасе, или в библиотеке, обсуждая новые книги. Аарон просто смотрел на белокурые волосы Полины, вдыхал запах фиалок, и любовался красивым профилем. По утрам они ездили кататься. Аарон, со времен своей службы в армии, не потерял навыков наездника, Полина тоже отлично держалась в седле. Она рассказывала ему о судебных процессах, Аарон слушал:

- Джон в Дублине. Он раз в два месяца приезжает, а то и реже..., Нет, нет, не смей. Даже помыслить о таком нельзя.

Полина сказала, что осенью они перебираются на Ганновер-сквер. Священник предложил: «На каникулы пусть дети ко мне ездят. Дом большой, места всем хватит».

Ферма стояла на берегу Стаура, узкой, тихой реки. У Аарона был свой причал, ивы опускали в зеленую воду узкие листья. У них был сад с яблоками и вишнями и огород. Мария выращивала все овощи, от картошки и моркови до артишоков. Во дворе стоял крепкий сарай для коров и коз, и курятник. Мария все чаще, невзначай, намекала деду, что хорошо было бы еще завести свиней и овец.

- Овцы сами будут пастись, дедушка - горячо говорила девочка, - тем более, у нас есть собака. Пусть работает, - Мария гладила черно-белого, умного пса. Аарон привез его щенком из Эдинбурга. Священник ездил туда на собрание синода шотландской церкви. Пса звали Спот. Мария, с тех пор, как получила его в подарок, уговаривала деда отправиться в Шотландию еще раз. «Мы будем продавать щенков, - девочка бралась за бумагу и карандаш, - это, дедушка, очень доходно».

Аарон забирал у нее тетрадку:

- Хватит и того, милая, что мы медом торгуем, овощами и фруктами. Хорошо, что мистер Ригби все это забирает. Мне не надо самому на рынке стоять, - Ригби был их соседом, тоже фермером. Пасека стояла за домом, Мария, в широкополой шляпе, укутанная сеткой, вынула рамку для сот:

- Я, дедушка, хочу сыр делать. Если можно было бы свою лавку открыть..., - девочка, мечтательно, вздохнула. Аарон наклонился и поцеловал ее куда-то в шляпу:

- Вырастешь, и откроешь.

Были у них и кошки, целое семейство, и кролики. Рядом с кухней Мария устроила особые делянки, для трав. Срывая розмарин и шалфей, вдыхая сухой, острый аромат, Аарон вспоминал грустную музыку старой песни, услышанной от племянника. Дети любили, когда Джон играл на гитаре. Герцог учил с ними слова, а каноник сидел, незаметно глядя на Полину, немного улыбаясь.

Деньги внучки Аарон не тратил. Средства вложили в надежные акции, по рекомендациям Питера. Аарон, было, несколько раз, думал написать письмо отцу Марии, а вернее, Анри. Где обретался Макс, каноник понятия не имел.

- Зачем? - спрашивал он себя: «Он ничего общего с девочкой иметь не собирается. Не надо ей этого. Когда повзрослеет, я ей все расскажу. Захочет его найти, так тому и быть».

Когда Анри погиб, каноник понял, что теперь найти Макса будет еще сложнее.

- Господь с ним, - думал священник, - но надо в Париж поехать, летом. Юджиния приглашает. На девочку новую посмотреть, Марии Францию показать, Бельгию..., - после Парижа они собирались погостить в Мон-Сен-Мартене и Амстердаме.

- Так и сделаю, - решил Аарон, - а остальные, наверное, в Банбери лето проведут, и в Мейденхеде. Священник взглянул на решительное лицо капитана Кроу: «Они к тому времени окажутся в самой глубокой Арктике. Стивен опытный капитан, врач у него на борту отличный, - Аарон улыбнулся, -экипаж он сам отбирал..., Все будет хорошо. Титул у него есть. Королева намекала, что еще один ему даст, если экспедиция удачно закончится. Станет графом».

Аарон часто бывал во дворце. Королева любила с ним разговаривать, после того, как овдовела. Она вздыхала: «Вы сами потеряли жену, отец Корвино. Вы знаете, что это такое». Его приглашали выступать с проповедями в часовне Виндзорского замка, перед королевской семьей. Аарон знал, что его прочат в архиепископы.

Племянник, несколько лет назад, заметил:

- Ее величество говорила об этом, дядя Аарон. Не отказывайтесь, если вам предложат, - герцог поднял бровь. Каноник, ворчливо, отозвался:

- Еще надо дождаться, чтобы предложили, милый мой. Впрочем, - Аарон потянулся, - у меня внучка на руках. До ее замужества еще долго. Умирать я не собираюсь.

Они привезли из Кентербери ящики с овощами, огурцами, салатом, ранней клубникой, и банки с медом. Мирьям, стоя в трюме, весело заметила:

- Овощи мы до Ирландии съедим, и возьмем на борт свежие припасы, а потом..., - она повела рукой и обняла Марию: «Спасибо тебе, милая, за подарки».

Девочка была высокая, крепкая. Ясные, голубые глаза взглянули на Мирьям. Женщина поняла:

- Кого-то она мне напоминает. Авиталь, - она удержалась, чтобы не закусить губу, - у нее мои глаза были. Ей тоже одиннадцать сейчас, ровесницы. Господи, прошу тебя, пусть моя дочь будет счастлива..., - она увидела у Марии «Хронику садовника и сельскохозяйственную газету».

- Я хочу письмо написать, тетя Мирьям, - призналась ей Мария, - как я травы выращиваю. У нас в Кенте хороший климат. Можно сажать растения с континента. Когда мы будем в Париже, я обязательно куплю семена. Франческо тоже с нами в Европу едет, - добавила девочка, - дедушка сказал, что ему надо семью повидать. А вы будете гербарий составлять? - поинтересовалась Мария.

- Я видела их, в Британском музее хранятся, с арктическими растениями. Очень интересно, - Мирьям кивнула: «Постараюсь, милая. А письмо напиши, конечно».

Они вышли на палубу «Ворона», Мария ускакала к детям. Мирьям стояла, прислонившись к борту, глядя на черепичные крыши Плимута, на шпили церквей. Она старалась не слышать нежный лепет: «Мама, мама...», не видеть большие глаза дочери.

- Не уроните свою честь, - пробормотал Стивен, прохаживаясь вокруг канала. «Ворон» уткнулся в него носом, на борта намерз лед. Отсюда, из-за тумана, кормы видно не было, но Стивен знал, что происходит. За «Вороном» тоже было ледяное поле. Ночами температура опускалась ниже десяти по Фаренгейту. «Десять дней до конца июля, - зло подумал Стивен, - а что будет дальше?». Дальше, на западе, лежал бесконечный лед.

- Мы можем потратить весь порох, что у нас есть, - он закурил, поморщившись от горького дыма, - и не продвинуться ни на фут. И эта болезнь..., - с тех пор, как умер Коннелли, моряки стали чаще жаловаться на головную боль и тошноту. Солнцем было не отговориться. В последний раз они видели солнце неделю назад.

- Я прав, - упрямо сказал себе Стивен, - любой капитан поступил бы так же. Нельзя им ничего знать. У меня тогда не останется моряков. Они превратятся в сборище калек, неспособных к работе. Один Петерсен себя хорошо чувствует. Мирьям сказала, что эта мерзость у него только в руке жила..., -Стивен насторожился. Сквозь туман, окутывающий «Ворон», он услышал выстрелы и голос Петерсена: «Капитан! Немедленно сюда!»

Стивен выругался и достал свой кольт. Он всегда держал оружие наготове. Капитан побежал к веревочному, обледеневшему трапу.

Плавник горел в аккуратно сложенном, каменном очаге. Петя сидел у костра, расстегнув парку, откинув капюшон на спину. Он рассматривал изящный, костяной гарпун.

Внизу, под обрывом, шумело море.

Петя понятия не имел, где находится, хотя жил здесь больше недели. Старик не сказал, кто он такой. Он говорил на красивом, изысканном английском языке, знал и французский. Петя с удивлением понял, что его хозяин знаком с навигацией и картами. Впрочем, ни карт, ни инструментов Петя не увидел. Он только мог определить стороны света. На западе пролив расширялся. За ним блестело, как показалось Пете, открытое море. Дичи здесь водилось много. Петя в последний раз встречал столько зверей даже не на острове Бичи, а еще в Гренландии. Это была суша. Они со стариком ходили на рыбалку к пресным озерам. Петя видел бойкие, веселые ручейки. Вокруг озер лежали луга, покрытые осокой и куропаточьей травой, росли низкие, стелющиеся по земле ивы.

Петя не выдержал и залез в воду. Она оказалась обжигающе холодной, но на солнце, как он думал, термометр бы показал выше шестидесяти по Фаренгейту. Конечно, никакого термометра здесь не имелось. Впрочем, у старика Петя увидел отличную, хоть и старомодную, подзорную трубу, в бронзовой оправе. Они ловили форель и гольца, на горизонте паслось стадо овцебыков. Несколько раз Петя замечал белых зайцев. Над их головами вились чайки и куропатки. Старик не охотился, и Петя не спрашивал, почему. Еды хватало. На лугах паслось стадо прирученных оленей, они каждый день пили молоко.

Петя рассказал старику о силе пара. Он был уверен, что его хозяин понятия о таком не имеет. На вид мужчине было лет семьдесят, хотя, думал Петя, ворочаясь с бока на бок в своем иглу, могло бы быть и больше. Старик оказался сильным, ловким, но молчаливым человеком. Он обращался к Пете только, когда надо было чему-то обучить гостя. Юноша говорил с хозяином о паровых машинах и железных дорогах, но ему чудилось, что в голубых глазах старика проскальзывают искорки смеха.

Старик показал ему месторождение мыльного камня и жилу с медью, в холмах, к западу от озера. Петя с удивлением обнаружил, в стойбище, что-то вроде кузницы. Старик делал отличные наконечники для копий и стрел, вырезал гарпуны из кости, точил каменные чаши и шил одежду. Петя все время думал:

- Он ждет кого-то. Я его спросил, как добраться на юг, и он покачал головой: «Потом». Но, где остальные? Здесь большое стойбище, на несколько десятков человек.

Когда прилетали стаи птиц, старик замирал, смотря в небо.

Оказавшись в холмах, Петя попросил разрешения подняться на вершину. Старик махнул рукой и погладил своего пса, большого, мощного, с тоже голубыми, умными глазами. Кроме пролива на юге, Петя ничего больше не увидел. Плоская суша простиралась во все стороны. Он вспомнил карту:

- Это может быть остров Виктории. Или любой другой остров, их сотни. Нельзя здесь сидеть до осени. Я потом не дойду один до юга. Но каяков нет, а как иначе через пролив перебраться?

Ружье старик ему вернул, оно стояло прислоненным к снежной стене иглу. По вечерам солнце опускалось за холмы на западе. Небо становилось прозрачным, играло странными, волшебными отсветами. Петя выспрашивал у старика о легенде, что он слышал с детства, об английской колонии на мысе Надежды, или о рассказах инуитов в Гренландии. Хозяин улыбался и передавал Пете раскроенные шкуры: «Работай, пожалуйста». Услышав, что викинги, жившие в Гренландии, обернулись птицами и спаслись, старик поднял седую бровь, но промолчал.

Петя не знал его имени. Сам он, конечно, представился хозяину. Юноша рассказал, что ушел в разведку с корабля «Ворон», под командованием капитана Стивена Кроу, и потерялся в тумане. «Я должен был понять, что здесь есть люди, - говорил себе Петя, - я видел эти клочки меха, окровавленные. Но старик не охотится. А кто тогда охотится? У него много еды». Старик показал ему подземный склад, вырубленный в вечной мерзлоте. На снежных полках лежали мясо и рыба. Петя заметил даже мороженые ягоды, хотя они здесь не росли.

Европейских вещей в стойбище хватало, фонарей, подзорных труб, переносных печурок. Пете было неудобно рассматривать клейма. Он только понял, что здесь есть и очень старые, вековой давности, предметы, и сделанные довольно недавно.

- Он англичанин, - думал Петя о старике, - образованный человек, это по разговору слышно. Он знает математику, технику, географию..., Что он здесь делает?

Старик отменно управлялся с иглами и ножами, и хорошо готовил. Они ели рыбу, жареную на костре. Табака здесь не имелось, как и книг. Однако, старик знал наизусть Шекспира и Байрона. Он, несколько раз читал, Пете стихи. Когда юноша говорил о Вороне, о капитане Николасе Кроу, о Стивене Кроу, лицо старика оставалось непроницаемым, будто он не знал, о ком идет речь.

Утром, стоя рядом со своим иглу, Петя увидел каяки в проливе. Лодок было много. Старик положил ему руку на плечо. «Пойдем, - кивнул хозяин в сторону воды, - сейчас будет много работы».

Оказалось, что они ждали охотников. Петя, вместе со всеми, носил мясо и шкуры. Юноша, иногда, встряхивал головой:

- Кто все эти люди? Не верю, не могу поверить...

Здесь были мужчины, женщины, и дети, много детей. Были инуиты, европейцы, и, понял Петя, тоже инуиты, но светловолосые. Он видел даже рыжих, как он сам, людей. Все они говорили на местном языке. Когда хозяева обращались к Пете, они переходили на английский. У многих в нем не было никакого акцента. Стойбище шумело, лаяли собаки, дети побежали к озерам.

Петя был готов увидеть в своем иглу настоящих хозяев дома. Старик повел рукой:

- Оно для гостей. Теперь, - ему показалось, что голубые глаза погрустнели. Петя решил ничего не спрашивать. Понятно было, что ему не ответят. У инуитов, Петя все равно называл их инуитами, оказывается, имелось огнестрельное оружие, и довольно много. Петя увидел последние модели винтовок, такие погрузили и на «Ворона». Он, наконец-то, заметил книги, старинную Библию, и более новые издания, атлас, учебники математики и даже сборник стихов Кольриджа. Старик тоже знал их наизусть. Вечером он читал детям, у костра, «Старого Морехода».

Охотники привезли не только мясо, рыбу и шкуры. Они вернулись с ягодами, мукой, иглами, патронами и порохом. Петя понял, что инуиты ходили в экспедицию на юг, к факториям на континенте.

- Туда мне и надо, - думал он, - главное, чтобы меня отпустили. Но, кажется, меня никто не собирается задерживать. Только мы опять чего-то ждем.

Стойбище жило своей жизнью. Петя ел вместе со всеми, ходил на рыбалку, шил, ухаживал за оленями, играл с детьми. Они все знали английский.

Когда инуиты вернулись, Петя заметил, как на него поглядывают девушки. Ему особенно понравилась одна. Светлые волосы были заплетены в толстые косы и украшены бисером, голубые, раскосые глаза весело смотрели на него. У нее был милый акцент в английском языке. Петя понял, что она здесь без родителей.