Эпоха героев и перегретого пара

Понеслись недели приятной светской жизни, пока русская армия чудовищным кулаком нависла над центром Европы, словно вопрошая: кого ещё укоротить? Победоносные бронеходы, одного только вида которых достаточно для устрашения целых стран, затаились у станции вновь построенной железной дороги, соединившей Вену с Прагой и Варшавой, то есть с передовым миром. Нет силы, чтобы воспрепятствовала им выгрузиться с железнодорожных платформ под Берлином или Парижем.

Ощущая себя вершителем судеб и оттого не совсем здраво рассуждая о собственной роли в новейшей истории, Паскевич прибыл однажды на бал в Шёнбрунн, превратившийся с воцарения Франца-Иосифа в главный императорский дворец страны. Шутовски нацепив крохотную маску, якобы скрывающую личность российского фельдмаршала, он танцевал вальсы, кадриль, контрданс - дамы с готовностью отказывали кавалерам, лишь бы провести миг подле прославленного воителя. Он величественно плыл среди придворных, австрийской знати, иностранных посланников и прочих влиятельных лиц мира сего. С двух сторон под руку с ним шествовали две молодые красотки - графиня и герцогиня не самых строгих нравов. Отметим, речь сейчас не шла о постельных утехах, по крайней мере - на балу. Дамы служили лишь малым украшением к главному бриллианту чрезвычайной величины, он после прусской компании несколько раздобрел, пусть ещё далеко находясь от опасной черты, за которой начинается неприятное сходство с покойным императором Павлом Вторым. Благодаря эскорту из двух очаровательных фрау, полководец, ведомый под руки, напоминал старого ловеласа, готовящегося к отставке и собирающегося под занавес устроить Афинские ночи в обществе гетер.

От него ждали многого. Самые разные господа спешили мелькнуть мимо, дабы засвидетельствовать почтение и испросить аудиенции. На пике славы не было вещи в пределах разумного, в коей Франц-Иосиф отказал бы спасителю империи. А за многими из таких вещей скрываются деньги, и преогромные. Также - и назначения на разные государственные посты, то есть те же деньги, лишь из другого кармана.

Вскоре Паскевичу предстояло вернуться в Россию, империю куда более могущественную, предстать перед молодым Императором. Там он тоже может нашептать правильные и нужные словечки, замолвив их - сделает доброе дело влиятельным особам.

Фельдмаршал, конечно же, всё это понимал, как и отдавал себе отчёт, что знойные красотки нежно теребят перчатками его рукав не за стройность отсутствующей талии, а государственные мужи ценят отнюдь не мудрость. Но он достиг чего-то предельного, пусть в одной, наиважнейшей на сей момент стезе - военной. И заслуженно наслаждался триумфом, пока не увидел безобразно-знакомое лицо.

- Прогуляемся на галерею, ваше высокопревосходительство?

Великосветские львицы заметили, как вздрогнул покоритель Европы. Он отстранился, явно не желая, чтобы его сопровождали. Не удивительно - русский негоциант Трошкин имел репутацию человека загадочного и неприятного, при этом респектабельного и значительного. Они упорхнули, а фельдмаршал, лишившись женской опоры, тяжеловато прошаркал вперёд.

- Что вам угодно, сударь?

- Поблагодарить, Иван Фёдорович. Без околичностей - от души. В Австрии мне принадлежат банки, железная дорога, несколько заводов. Разойдись революция не на шутку, сии предприятия изрядно утратили бы цену.

Правая половина лица при этом ухмылялась без малейшего намёка на благодарственное выражение.

- Вот как. Вместо службы Отечеству вы решили набить карман.

- Отчего же нет, любезный князь. В казённой службе вы самолично мне отказать изволили. А деньги лишними не бывают. Прошлая венгерская революция, благодаря коей ваша экспедиция в Краков и Галицию превратилась в лёгкую partie de plaisir (31), стала мне в полмиллиона фунтов стерлингов, включая убийство эрцгерцога, с коего и началась та война.

(31) Увеселительную прогулку (фр.)

- Так это вы... - у Паскевича даже голос перехватило.

- Не скрою, ваши успехи под Варшавой заслуживают восхищения. Если не считать, что вы положили там сколько-то тысяч православных душ, а казна потратила миллионы. Чтобы поставить Австрию на колени, Москва не отдала ни гроша, не считая краковского променада, и не потеряла ни единого солдата.

- Вы лжёте! - в сердцах и не подумавши воскликнул фельдмаршал.

- Не нужно таких слов, - мягко, но с ощутимым скрытым металлом в голосе возразил Строганов. - Вы - старик, и я не могу вызвать вас на дуэль. Но есть и другие способы наказать.

Князь промолчал. Извиняться - не за что, и перед кем? Лучше прекратить дурную пикировку и оборвать разговор. Но не вышло.

- Также и с этой компанией. На Франца-Иосифа и на Дмитрия Анатольевича я потратил массу сил и средств. Увольте-с, отнюдь не только из-за заботы о вложениях капитала. Россия присоединила Польшу, одну из самых непокорных земель. Как долго Понятовский и его магнаты будут терпеть над головой российский триколор? Пока боятся Австрийской империи и Прусского королевства. Значит, сберечь угрозу для них - наш святой долг.

С этой точки зрения Паскевич, от возраста не столь быстрый и гибкий разумом, никогда на политические резоны не смотрел.

- Поэтому вы не отправитесь в Берлин, - безжалостно закончил Строганов. - С беспорядками они управятся сами. Иначе ввод иностранной армии ослабит королевскую власть, а не усилит, как здесь, где Габсбурги могли потерять всё до последней нитки. Посему - искренне благодарствую. Ваша личная роль невелика, но сыграна с блеском. Поверьте, оно куда лучше и достойнее, нежели хвататься за неподъёмную ношу и позориться. Не смею больше задерживать, разрешите откланяться.

Уже в спину, идеально прямую и на шестом десятке, Иван Фёдорович просипел:

- Уходите! И не возвращайтесь... Что нашла в вас Юлия Осиповна? Почему предпочла...

Оставшись один, фельдмаршал схватился за перила: ноги стали ватными, руки покрылись предательскими капельками пота. Его обнаружили почти без чувств, отвели в лучшую дворцовую спальню, а лекарь, до утра просидевший у огромной кровати недужного Паскевича, не мог понять русские слова, роняемые великим полководцем.

- Старик... Личная роль невелика...

И с пухлой заросшей щеки, вдруг прибавившей лет десять возраста, скатилась крупная мутная слеза.

Строганов, убывший с бала и поначалу не осведомлённый о переполохе, сердился на себя за несдержанность. Кто бы знал, что едкая, но, в сущности, безобидная подначка о набиваемом кармане вызовет подобную отповедь? Выходит, неблагородное состязательное чувство терзало изнутри, зависть к успехам, семейному благополучию с Юлией, коль так быстро прорвало плотину.

А последние слова, точно выстрел в спину! Предпочла? Видать, и на домашнем фронте бравый фельдмаршал вёл тихую войну, доказывая, что не хуже мнимого покойника. Вёл и проиграл, в душе не смирившись.

Лжец! Каждый раз, когда Строганов при редких встречах справлялся о Юлии и Володе, князь уклонялся от прямых разговоров, ему это, видите ли, неприятно. Но ясно давал понять: не извольте беспокоиться, в семье благополучно. Выходит, она так и не поставила Паскевича на одну доску с отцом единственного ребёнка, наследника фельдмаршалу не родила, хоть и вышла замуж отнюдь не в старом возрасте.

Неужели многолетнее жертвенное отречение от жены и сына основано на глупом предположении, что им лучше с Паскевичем? Самое ужасное в том, что сам себя в этом убедил ещё до встречи с князем, сам же ему высказал. И старый подлец не попробовал разуверить!

С другой стороны, не слишком ли большое значение он придаёт мимолётной оговорке, брошенной в гневе?

Наутро Строганов уехал в Зальцбург по банковским делам, оттуда в Лондон, где пробыл недели две и понял отчётливо: нужно в Гомель. В пятьдесят пять жизнь свернула к закату. После возврата из турецкого плена он познал одну лишь любовь женщины - продажную.

Нет, не только актрисочки провинциальных театров и прочие доступные дамочки скрашивали его ложе. Были уверявшие в страстных чувствах, не вызывая ни толики доверия. Страшного, но богатого человека обожают лишь за его капитал. Так что лучше расплачиваться за продажные ласки, не строя иллюзий, нежели покупать одну женщину на всю жизнь, приобретая охапку проблем. Да и перед Богом немыслимо, словно мало греха прелюбодеяния; в храм с новой избранницей путь заказан. Венчание при живой жене ужасно, ибо добавляет клятвопреступление перед ликом Всевышнего. Аллах дозволяет многожёнство, однако при условии, что супруги живут с господином, и он утоляет их нужды. Куда ни кинь - всюду клин.

А может, его incognito - не меньший грех? Пусть и с опозданием, его нужно и должно исправить.

Не считая парома Дувр-Кале, дорога от Лондона до Гомеля ныне вся уложена рельсами и занимает с пересадками не более шести дней. Строганов, не скрываясь, поймал извозчика у гомельского вокзала и поехал во дворец, представившись лакею негоциантом Трошкиным, чающим увидеть княгиню.

Но в гостиную вышел князь, перекошенный от бешенства. За время, прошедшее с памятной ссоры в Вене, русский корпус вернули в империю, и фельдмаршал первым прибыл в семейное гнездо.

- Вы?! Опять! Во-он! Иначе скажу слугам спустить собак!

- Je suis désolé (32), Иван Фёдорович, мы не можем бесконечно жить во лжи.

(32) Извините (фр.)

Разъярённый так, что от размахивания рук распахнулся халат, Паскевич бросил ему в лицо:

- Я заплатил вам за молчание.

- Моими собственными деньгами. Право же, довольно. Ежели не достаёт на жизнь, могу вернуть тотчас и с процентами.

- Вы... вы - низкий человек! Это для вас деньги важнее семьи.

- Извольте не переходить границы, - Строганов приподнялся с кресла, занятого в ожидании, и шагнул навстречу брызгающему слюной старику.

- Это мой дом! И я спущу вас с лестницы!

После сказанных в запале слов граф снова не сдержался, как в венском дворце, и уронил необратимое, не оставив выбора Паскевичу.

- Прискорбно, князь, что вы более не способны ни на что иное, кроме как кликнуть слуг.

- Тогда... Тогда оставьте ваш адрес. Я пришлю секунданта договориться о времени и месте.

- Дворянин будет стреляться с безродным обывателем Трошкиным? - Строганов, начиная сознавать абсурдность ситуации, сделал неуклюжую попытку изменить её и не преуспел.

- Вы, кажется, решили возродиться графом. Что же, отступите?

- Нет. И всё равно увижу Юлию Осиповну.

- Именно поэтому я застрелю вас завтра. Убирайтесь!

Запахнув полу халата, расхристанного словно расстёгнутая шинель на ветру, князь удалился, стремительно шаркая домашними туфлями, можно сказать - с неприличной для его возраста скоростью.

Наверху ждало короткое, но неприятное объяснение с женой.

- Что случилось, Иван Фёдорович? Ваш гневный голос отсюда был слышен.

- Досаждает один проходимец. Успокойтесь, дорогая, он больше не потревожит.

Она не поверила, но не стала возражать, а в сердце появилось нехорошее предчувствие.

Граф и князь стрелялись на рассвете, на левом берегу реки Сож. Формальные слова о примирении, сказанные для проформы скороговоркой, едва умолкли, как Паскевич крикнул: и речи не идёт, командуйте начало. С благородной дистанции в двадцать шагов он первым кинулся к барьеру. Его противник отвёл пистолет, отказываясь спешить с выстрелом, не повернулся боком, не прикрылся оружием.

- Забрали у меня семью - мало? Нужна моя жизнь? Извольте!

Князь вскинул пистолет, дрожащий в неверной руке. Смертоносный свинец поразил лишь кусты. Паскевич чуть не взвыл от злости.

Строганов, избавленный турецкой раной от нужды щурить один глаз, спокойно прицелился в переносицу фельдмаршала. Палец мягко потянул спуск; в последний миг граф чуть приподнял ствол. Фуражка слетела на землю, пробитая пулей, за ней упал и Паскевич. Его даже не оцарапало, он к вечеру умер от удара, так и не приходя в себя. Секунданты и доктор спрятали испорченную фуражку, от греха подальше скрыв некрасивую историю с дуэлью.

Оглушённый случившимся и чувствуя себя хуже, нежели после убийств жандармов, эрцгерцога и судопромышленников, граф не находил себе места. Путь расчищен, но этой смертью, как ни крути - князь был бы жив, воздержись Строганов от приезда в Гомель, он ещё более отдалил возможность воссоединения. Даже если догадка верна и Юлия холодно относилась к усопшему, она никак не возрадуется, когда рано или поздно слух о позорной дуэли дойдёт до её ушей.

Глава вторая. После похорон

В наш технический век сообщения передаются с удивительной быстротой. Телеграфические провода опутали Россию и навсегда изменили её жизнь. Любая новость летит к нам из самых дальних уголков за считанные секунды, достаточные для того, чтобы специальный человек отстучал её, превратив живые слова в удивительные и невидимые субстанции, немедленно пересекающие огромную страну. Право же, гениальное изобретение, казавшееся вчера мистической фантазией, вошло в обыденную жизнь и уже мало кого может поразить.

Кадет Московской военно-инженерной академии юный граф Владимир Строганов получил каблограмму о смерти отчима наутро после его трагического конца и успел в Гомель к отпеванию. На третий день с похорон юноша брёл вместе с матерью к дворцу от фамильной часовни, приютившей второго уже Паскевича, когда увидел всё того же одноглазого господина. Взгляды встретились; мужчина сделал неприметный, но явственный жест. Володя понял знак, наскоро извинился перед maman и кружной тропой вернулся к аллейке.

- Здравствуйте, ваше сиятельство. Поговорим?

- Извольте. Полагаю, вы - старый армейский знакомый фельдмаршала? Или...

- Да. Или.

Они замолчали. Главное было сказано. А что должно было произойти? Бросание друг другу на шею, расспросы, ахи-охи?

Под ногами шуршали первые жёлтые листья. Сухо, нету типического прелого запаха осени, гомельское лето почти без перехода вступило в бабье, и в парке красиво, немного печально, будто аллеи и деревья знают про кончину хозяина.

Уже на берегу реки сын спросил:

- Почему только сейчас?

- Не хотел мешать.

Верхняя губа чуть приподнялась, отчего бледное лицо юного графа приобрело недовольное выражение.

- Кто дал вам право судить - мешаете или нужны?

- Ваша жизнь казалась благополучной, порядочной. Воскресший муж твоей мамы, обвенчавшейся с Паскевичем, никак в идиллию не вписывался.

- А сейчас это потеряло значение, поэтому вы решили явиться?

Строганов-старший зажал трость подмышкой, стянул перчатку и потёр привычно зудящий шрам на лице.

- Вы не рады?

- Рад?! Чему? Что я узнаю - рос без отца, хотя он был жив и свободен? Что мама проплакала годы в благополучной идиллии, как вы изволили выразиться?

- Не допускаете, что были иные причины?

- А они имеют значение?

- Чувствую, вы не желаете слушать, молодой человек. Но следующая возможность поговорить не скоро представится. Поэтому главное вы узнаете тотчас.

Он коротко, не упуская ни единой важной детали, рассказал про турецкий плен, английскую авантюру с сыном Паскевича, австрийскую революцию, откровенно сообщил о семье судовых владельцев, венских жандармах и прочих людях, неосторожно ставших на пути.

- Ивана Фёдоровича... тоже вы?

- Отчасти и невольно. Он чрезвычайно переживал, пробовал состязаться со мною, записал себя в проигравшие, вызвал на дуэль. Перенервничал так, что сердце не выдержало. А в Крыму мы были с ним практически товарищами. C'est la vie (33). Видит Бог, я не желал и не стремился к его смерти.

(33) Такова жизнь (фр).

- Какой Бог? Вы же приняли ислам!

- Да, чту Аллаха, не отворачиваясь от Христа. Бог, он же - Создатель, а человеческие имена придумали люди.

- Вы вольнодумец почище Вольтера.

Старший из собеседников остановился, втянул ноздрями речной дух и повернул обратно к дворцу. Сын последовал рядом. Углубляться в теологические споры было не с руки.

- Единственное, чем вы меня смогли обрадовать - я продолжаю носить графский титул.

- А также что ваше наследство увеличивается раз в пять.

- Премного благодарен. Только титулом я владел и до вашего появления, а капиталов получил больше чем достаточно.

- Иными словами, моё воскрешение или, наоборот, пребывание в безвестности, для вас не важны? - он постарался сказать это наиболее нейтральным голосом, сдерживая волнение. Развёрстых сыновних объятий не ожидалось, но всё же...

- Сela ne tire pas à consequence (34), - жестоко отрезал тот. - По крайней мере - теперь. И у меня один лишь вопрос: вы сегодня намерены открыться матери?

(34) Это не имеет никакого значения (фр.)

- Если вы не возражаете.

- Отчего же. Но многого не ждите. И смертью Паскевича она опечалена, пусть не любила его, но привязалась, уважала, корила себя, что не может дать ему настоящего тепла.

- Тогда сделайте одолжение, приведите её вон в ту беседку, - трость указала на затейливое металлическое сооружение, возведённое в румянцевские времена. - В покои мне неловко являться, там родственники фельдмаршала.