Эпоха героев и перегретого пара

- Не досмотрел, виноват. Чем сожалеть, нужно дело делать - свести воедино бежавших из Западной Пруссии героев в способные к бою полки, призвать до сотни тысяч пополнения, флоту в Балтике шустрее германца бить - лёд сходит. Бог даст, к лету вернём викторию; пруссов не впервой бить.

- Уверены? Тогда вам и карты в руки.

Паскевич покинул кабинет регента с назначением на должность Военного министра. Сие назначение ещё в Думе утверждать, но оно уже легло на плечи тяжким бременем - переломить ход войны, тем более что тевтоны не будут сидеть сложа руки.

Пруссаки ещё до контрнаступления, крайне встревоженные пиратскими рейдами 'Святителя', обратились к стране, донельзя более ревностно относящейся к успехам других. Никогда в истории Британия столь быстро не приходила на помощь, радуясь: убивать можно под чужим флагом и за счёт просящего, не втягиваясь самой в обременительную войну.

Через студёные воды датских проливов, где ещё попадались ледяные глыбы, вынесенные в Балтику вскрывшимися реками, проследовали три боевых корабля. Флагман 'Супериор', чьё длинное дубовое тело было обшито от ватерлинии и выше толстым листовым железом, нёс на двух палубах девяносто орудий! Мощнейшая паровая машина в восемьсот лошадиных сил при убранных парусах разгоняла его до немыслимых тринадцати узлов, при удачном направлении ветра корабль двигался ещё быстрее.

Пароходофрегаты 'Принц Уэльский' и 'Георг', чуть меньшего размера, имели по восемьдесят пушек, по совокупности стволов - больше, чем все русские паровые суда Балтийского флота. В Данциге над тройкой англичан взметнулись стяги с прусскими орлами. 'Супериор' превратился в 'Гогенцоллерна', остальные также сменили имя. В командах появились германские офицеры - учиться уму-разуму от опытных морских волков и создавать видимость смешанных экипажей. Наконец, к большому неудовольствию британского адмирала Старка, к эскадре присоединился вооружённый колёсный пароход 'Рейн', согласно названию более пригодный для речного плаванья и изрядно замедливший общее движенье.

В этом составе новорождённый прусский военный флот отважно двинулся на север, к входу в Финский залив. В день отплытия пришло известие о разгроме русских в Западной Пруссии, враг германцев далеко был отброшен от Данцига. Даже самые далёкие от военных дел бюргеры смекнули: после победы на море война закончится. Ни для немецкой, ни для русской, ни для английской стороны её затягивание не выгодно. Пострадает лишь Польша от очередного передела, ей не привыкать служить разменной монетой в торге великих держав.

Они встретились с русскими, когда на траверзе по правому борту чернели невысокие скалы Моонзундского архипелага. Британский адмирал, услышав взволнованное сообщение вахтенного, поднёс к глазу подзорную трубу и не сдержал удовлетворённой улыбки. Три дымка от небольших кораблей, двое не крупнее фрегата, третий уступит даже 'Рейну'. Ветер юго-восточный, малое парусное вооружение противника не даст им воспользоваться и оторваться на север. Говорят, у русских дальнобойные пушки? Но такую громадину как 'Супериор' не утопить полудюжиной или даже дюжиной попаданий, а при сближении на милю варвары получат залп всего борта. Дело за малым - успеть до темноты.

Как и ожидалось, троица бросилась наутёк. Лишь только они начали разворот, из-за кормы малого судна вынырнул четвёртый дымок и решительно двинул навстречу 'Гогенцоллерну'.

- Можем считать, сэр, в бою у нас не было численного превосходства, - капитан флагмана показал тонкий английский юмор. - Интересно, они собираются таранить нас или сразу сдаться?

Далёкое от традиций морского боя поведение противника озадачило Старка. А всё непонятное - опасно.

- Не будем это выяснять, капитан. Белого флага нет - топите его.

Дальше начались странности. Не похожий ни на что чёрный кораблик, на вид - до сорока футов длиной, нёс несоразмерно большую дымовую трубу, исторгавшую блеклый дым, светлее по сравнению с привычным угольным. На нём почти не было надстроек, лишь подобие рубки. А главное - приняв попадания, неминуемо должные разнести его в щепки, он решительно отказался тонуть!

Адмирал нервически скрипнул зубами.

- Разрешите заметить, сэр, - высказался капитан, когда стих грохот очередного залпа. - Он идёт на таран. Это - брандер!

- Так какого дьявола вы медлите?!

'Супериор' - не бричка, команда 'лево на борт' не исполняется за один миг. Матросы в четыре руки вращают огромный штурвал, блестящий крашеным железом корпус лениво выносит корму в сторону, противоположную направлению поворота, подставляя борт самоубийственно прущейся на него лоханке...

Когда паровое недоразумение проскользнуло в мёртвую зону орудий, а матросы открыли по нему ураганный огонь из ружей, адмирал и капитан убедились, что носовая его часть пробита снарядами, пули превращают её и дымовую трубу в решето. Порох, коим начиняется брандер, давно взорвался бы, но не тут-то было. Свинец высекал искры из обшивки, паровой катер приближался, словно заговорённый, пока не оказался ярдах в шести. Самые смелые и любопытные, свесившиеся через борт, стали первыми жертвами. Оглушительный взрыв прогремел над морем, взметнув над волнами гейзер воды и щепок - под ватерлинией нет железа.

Закричали раненые; капитан начал выкрикивать команды, разорялся боцман, сновали офицеры - но тщетно. Прореха оказалась слишком велика. Пробовать завести на неё пластырь - что остановить носовым платком набегающую волну.

Корабль, лишь двое суток носивший несчастливое прусское имя 'Гогенцоллерн', пошёл на дно в согласии с английским происхождением: чинно, чопорно, с достоинством, не торопясь и практически на ровном киле, деликатно позволив команде спустить шлюпки. Никто уже не заботился об охоте на русского карлика, преспокойно включившего реверс.

Зато капитан 'Вестфалии', в девичестве - 'Принца Уэльского', не поторопился принять адмирала на борт и бросился в погоню. Тихоходный русский баркас, капитан которого не мог надеяться на успешную ретираду, вдруг... приподнялся над волнами! Под днищем его обнаружились связки толстых труб, из которых тотчас вылетел огонь.

На глазах изумлённых англичан и немногочисленных пруссов горящие светляки обрушились на рангоут и такелаж 'Вестфалии', часть из них просвистела за борт, некоторые запутались, с полдюжины упало на деревянную палубу. Возникли пожары, капитан, столкнувшись с неизвестным и подлым оружием, от греха подальше велел отвернуть и затушить огонь, уступая пространство третьему британскому кораблю - 'Георгу', идущему в бой под именем 'Фридриха Великого'.

Что же происходило в короткие минуты передышки на борту странного русского кораблика? Инженер-генерал Карл Андреевич Шильдер, не посмевший выпустить своё детище без присмотра в первую баталию, оторвался от медной зрительной трубы и торжествующе повернулся к капитану.

- Подожгли мы британца-то, Павел Петрович!

Тот радостно прокричал новость по отсекам. Оглохшие от взрыва у борта 'Супериора' подводники с трудом расслышали счастливую весть, потом прогремело 'ура', мало уступающее в громкости тому взрыву, а затем, чуть потише - другие восклицания. Очень короткие и цветастые.

- Нет такой возвышенной и светлой вещи, которую русский матрос не мог бы выразить грязными богохульными словами, ваше превосходительство, - хохотнул мичман. - Разрешите приступить к замене заряда!

- Незамедлительно. Третий британец уже недалеко.

Утопить один и повредить другой крупный корабль - уже огромный успех. 'Тагил', назначенный при постройке наводить ужас на турецкие берега, отыграл дебют в Балтике. Но аппетит приходит во время еды. К тому же английский корабль может просто ударить форштевнем, снести дымовую и воздуходувную трубы, развалить подводный корпус... Поэтому выбора нет - только атаковать самим.

Матрос выбрался на верхнюю палубу, едва отворив люк, покорёженный обстрелом, который, впрочем, и не стихал - двое оставшихся на плаву англичанина пытались попасть в малую цель с дальней дистанции. Моряк вытащил цепь, уходящую в нос под воду. Над волнами показалась чуть погнутая взрывом железная труба бушприта, в ней торчали щепки, оставшиеся от шеста-утлегаря. На мостик выбрался второй новобранец подплава с бочонком в руках. В четыре руки они вставили в бушприт новый шест. Бочонок с гальваническим проводом для дальнего подрыва булькнул в воду впереди ложного верхнего корпуса, избитого, но не теряющего плавучести из-за плотно набитого в него пробкового дерева. Матросы вздрогнули, ибо слишком хорошо знали капризность пироксилина, им Шильдер приказал наполнить мину вместо привычного и верного чёрного пороха. Однако беда миновала. Строптивый заряд занял место впереди, готовый вонзится под вражескую ватерлинию на глубине в человеческий рост.

Надо отдать должное третьему британскому капитану: он скомандовал поворот сразу же, как только узнал, что адский русский снова поспешает навстречу. Но дистанция была уже меньше мили, железный огрызок успел воткнуться в борт ближе к корме.

Взрыв значительно превзошёл предыдущий. Корпус разворотило до верхней палубы. Ванты бизани, вдруг потерявшие связь с бортом, взметнулись вверх подобно лопнувшим гитарным струнам, мачта рухнула, крюйс-брам-стеньга тяжело ударила по волнам. Корабль на глазах получил крен на правый борт и дифферент на корму, принимая воду в трюм с неслыханной быстротой. Никто уже не бросился к шлюпбалкам; матросы и офицеры прыгали в море, пытаясь отплыть чуть подальше от обречённого 'Георга' в надежде, что не окоченеют насмерть, пока их не подберут шлюпки.

Каперанг Павел Степанович Нахимов, командующий 'Святителем', точными движениями водил трубой, пытаясь среди обломков, шлюпок и барахтающихся тел найти хотя бы какие-то следы 'Тагила'. Пострадал ли тот от английских ядер, разрушился ли при взрыве собственной шестовой мины или каверзу сотворили бочонки с пироксилином, запасённые в нижнем корпусе - теперь уже не суть важно. Пятнадцать русских душ и одна германская отправились под воду и оттуда - на небеса.

- Наш выход, господа!

Нахимов отказался топить 'Вестфалию', чья команда занялась спасением моряков с двух погибших кораблей, и, обойдя её по длинной дуге, приблизился к 'Рейну'. Сзади дымил 'Кронштадт', и вид двух русских кораблей на фоне погибающих англичан, какой-то час назад казавшихся грозными и непобедимыми, отбил у прусского экипажа всякое желание демонстрировать предсмертную доблесть. По укоренившейся зимней привычке 'Святитель' выслал призовую команду, затем вернулся к переполненному людьми последнему британскому фрегату. Капитан его не имел возражений принять русского у себя на борту.

- Со всей очевидностью, сэр, мне не хотелось бы разбирать 'Вестфалию' на доски, когда на ней скопились люди сразу из трёх команд. У нас больше орудий, выше скорость, да и дистанция поражения изрядно превосходит вашу артиллерию. Предлагаю решить дело без крови.

- Я не имею права сдаться, - ответил британский капитан, понимая доводы русского и удивляясь его чистому английскому произношению. - Лучше выброшусь на мель и прикажу уничтожить корабль.

- От вас никто не требует подобных жертв, - качнул головой Нахимов. - Оружие за борт, и ступайте с Богом. Слово русского офицера: вас никто не тронет. И, право, снимите эту тряпку. Над боевым британским кораблём прусский орёл выглядит нелепо. Вы же не стыдитесь Юнион Джека?

Англичанам кровь бросилась в лицо. Но проклятый русский прав - не по сути вещей, а с позиции силы. Капитан нехотя согласился. Адмирала Старка выручило, что в этот трагический момент он не успел выбраться на борт 'Вестфалии' и был избавлен от необходимости отдать ужасный приказ.

Если есть в биографии корабля более позорный момент, чем этот, так только сдача его врагу. Стволы артиллерийских орудий словно тела погибших моряков один за одним падали вниз, в пенные брызги, превращая красу и гордость флота в убогое транспортное судно. Может, трюмы пенькой да бочками с жиром нагрузить, чтоб унижение было полней?

Когда орудийные лафеты опустели до последнего, русский офицер указал на ружья, розданные палубным матросам из боязни абордажа.

- Ганз! - русский ткнул рукой за борт. - Офф!

Это против традиций и правил. Обстановка накалилась до температуры кузнечного горна, но представитель победившей стороны был неумолим. Да и как спорить без единой пушки.

Он не стал обыскивать трюмы в поисках завалящего штуцера или пистолетика. Сказал 'о'кей' и по-русски добавил 'честь имею'. Англичане проводили офицера к шторм-трапу.

За борт свесилась люлька, в ней - матрос и ведро с краской. Она быстро легла поверх надписи 'Вестфалия', а на штоке взметнулся сине-красный гюйс. Британские экипажи, наверно, даже ценой бунта не согласились бы и далее воевать за Пруссию.

Возвращение ощипанного 'Принца Уэльского' в Данциг вызвало шок. Дурная весть испортила расположение духа германцам, предвкушавшим перемирие с русскими на крайне невыгодных для врага условиях. Самопожертвование Шильдера и холодный расчёт Нахимова отложили окончание войны на неопределённое время.

Глава десятая, в которой фельдмаршал Паскевич добивается победы, но она, к сожалению для него, не является окончательной

Не имея сил для захвата и удержания всей Восточной Пруссии, командующий решил, тем не менее, наносить главный удар не с западных польских земель, а со стороны Ковно, куда смог по железной дороге перебросить изрядное количество войск. Он рассудил без затей: под стенами Кёнигсберга разговаривать с пруссаками будет намного проще, чем снова отрезая этот кусок королевства. Под угрозой захвата восточной столицы они как шёлковые отдадут польское балтийское побережье, включая Гданьск-Данциг, лишь бы отвести от себя беду.

Решительная битва произошла близ городка Тапиау, где от реки Прегель отделяется рукав, называемый местными Дейма, он течёт на юг. Прусский генерал фон Мольтке надеялся остановить русских на этом естественном рубеже, однако они обрушили огненный шквал на германские позиции и навели переправы через Дейму. Верстах в трёх от неё бронеходы впервые сошлись друг с другом в бою.

Подобно рыцарям из легенд, которые не могли поразить латы противника с первых ударов, железные исполины дрались добрый час. Ни конница, ни панцергренадёрная пехота в том сражении участия не приняли: сначала пушечные гранаты, а потом рой пуль из бортовых картечниц разметали их. Первые ряды пали, остальные отступили, спасаясь от гибели неминуемой и бесполезной.

Две дюжины панцервагенов и три дюжины шестиколёсных русских броненосцев осыпали друг друга стальными болванками. Грохотали выстрелы, гремел металл о металл. Ход сражения определили численность русских и новые снаряды, по чести говоря - опытовые ещё, не опробованные толком. Тагильские умельцы обозвали их по-морскому - брандскугели. Но не круглой формы, как ядра для гладких стволов, а вытянутые, под винтовальную нарезку. С пятисот шагов самые удачливые выстрелы начали пробивать толстую тевтонскую броню, изрядно превосходящую нашу по прочности, но делавшую их вагены малоподвижными. Внутри вспыхивал пожар, а где огонь и порох - итог предсказуем. Когда девятнадцать уцелевших бронеходов миновали линейку обгорелых панцеров и принялись палить по скопившимся сзади войскам, а конница рванула в охват с юга, прижимая прусскаков к Прегелю и норовя отрезать путь к отступлению, они дрогнули.

И хотя бронеходный полк не штурмовал форты Кёнигсберга, что вряд ли возможно по природе военных локомобилей, мрачный вид закопчённых железных колесниц с грозными стволами орудий, открывающийся с городских стен, дал русской делегации поддержку, чтоб отвоевать на бумаге не один десяток вёрст, сдвинув границы внутрь германских земель. Куршский залив превратился во внутреннее российское озеро; Польское Королевство включило на западе всё, когда-либо принадлежавшее Речи Посполитой, и немного ещё.

Овеянный славой и почитая себя самого наравне с Суворовым, князь Паскевич вернулся в Гомель, получив в Москве полагающуюся толику восхвалений и наград. Юлия Осиповна встретила его как всегда - ровно и приветливо, но не более. Странным показался взгляд пасынка - одиннадцатилетнего Володи Строганова. Отрок вступал в пору возмужания, получив от родителй не лучшие черты. От матери унаследовал ляшскую кровь, готовую закипать в приступе безмерной гордости по поводу и без. От отца, коего и помнить не мог - пренебрежение к правилам и авторитетам. Отчима Володя терпел, но не более, и то по просьбе матери, зато отлично ладил с часто наезжавшим сюда Федей Достоевским.

Литератор, отвергнутый местными барышнями, несколько остыл, однако причислил себя к особам чувствительным, нервическим и глубоко несчастным, вдобавок - exalté(28). Созданный образ помогал сочинять ему, а первые напечатанные рукописи принесли некоторый успех. Впрочем, по мнению фельдмаршала, в основном у таких же ветреных и неуравновешенных господ.

(28) Экзальтированным (фр.)

Семья в сборе, включая замужних дочерей, и некоторые гости из числа уездного высшего общества, собрались на веранде дворца над Сожем. Как центр домашнего уюта, здесь стоял круглый стол, покрытый чистой скатертью, на нём торжественно возвышался огромный фарфоровый кофейник, полный ароматного шоколада, окружённый чашками, графинами с сиропом, бисквитами и булками. Французский повар Луи по старости лет больше не сопровождал Паскевича, радовал свои искусством только в Гомеле. В выпечке он был особенно силён. Как это всё отличалось от спартанских походных шатров, захваченных прусских усадеб со следами поспешного бегства хозяев, прохладной и сырой, несмотря на тёплую июньскую погоду, кёнигсбергской резиденции короля...

Шутка ли, в этом году фельдмаршалу шестьдесят. Мало ещё морщин, потому что лицо, как у всех полноватых людей, разгладилось изнутри. Усы и бакенбарды топорщатся дерзко, а лысина не посмела нарушить великолепие кудрей, чуть подёрнутых серебряным отливом. Правильнее - стальным, недаром же внемлет славословиям не кто-нибудь, а главнокомандующий самой мощной армией в мире, миролюбиво сидящий с шоколадом в чашке. И походка даже после шоколаду, кофию и сладостей - твёрдая, мужская, не стариковски-семенящая. Но уж больше тянет на покой. Добытой славы хватит на три жизни. Он достиг всего, чего хотел, о чём мечтал - добрая семья, достаток, репутация, положение. Стоит и о мемуарах подумать; чем он хуже Румянцева и Кутузова?

Благостное состояние души и тела, столь любезное немолодому фельдмаршалу, сохранялось недолго, безжалостно нарушенное через три дня. Не нарочно, совершенно не желая быть невольным свидетелем, он подслушал разговор меж пасынком и женой, хотел уйти или вмешаться, но не сделал ни того, ни другого. Только сидел, печалился и покусывал кончик седоватого уса.

Маленькая зала, близ которой он опустился на стул, выходила дверью на галерею. Отсюда открывался чудесный вид на реку, потому Юлия Осиповна предпочитала её другим. Иван Фёдорович приготовился в удовольствие почитать новомодного сочинителя Владимира Одоевского, о коем шла молва с восхвалением его глубокой проницательности в непознанные дебри бытия окружающего и потустороннего.

'Во все эпохи душа человека стремлением необоримой силы, невольно, как магнит к северу, обращается к задачам, коих разрешение скрывается во глубине таинственных стихий, образующих и связующих жизнь духовную и жизнь вещественную...'

Вот же афедрон! Изысканный в светском общении, наедине с собой князь позволял крепкие словечки (29). Но повод был - для известности нужно заслужить славу в бою, рисковать своей персоной и товарищами. А какой-то писака, мнящий себя таковым лишь потому, что может связать пяток-другой фраз на языке Пушкина, такую же популярность обретает, тиснув книжонку с многозначительными и непонятными образами.

(29) Что говорит о его благовоспитанности. Афедрон - всего лишь старинное название пятой точки. В наше время военный люд предпочитает выражаться более определённо.

Навести критику на Одоевского, кстати говоря - не слишком справедливую, он не успел. Из залы донеслись тихие голоса продолжающегося разговора. Судя по всему, не сегодня начатого.

- Ты не справедлив, Володя. Он добр, порядочен, честен. Он тебе как отец.

Паскевич отложил книгу и насторожился. Подслушивать дурно, тем более речь явно о нём, но...

- Да, матушка! Именно - как отец. Настоящего-то нет...

- Успокойся. Ты же знаешь...

- А сегодня я снова увидел человека с жутким лицом. Как тогда, в детстве, на Пасху! Но он был одет хорошо, не просил подаяния.

- Что? - голос Юлии Осиповны ощутимо дрогнул. - Ты уверен?

- Сейчас скажете, маменька, как обычно - мало ли на свете похожих людей. Но он точь-в-точь как папа!

- Ты же не можешь его помнить.

- Он слишком похож на портрет, что стоит на комоде в вашей спальне, и на который вы смотрите каждый день.

Князь задохнулся от злости. Какого дьявола Строганов снова припёрся сюда? Меж тем, отрок продолжил.

- Иван Фёдорович со всех сторон положительный, спору нет. Но он какой-то... не настоящий. Потому ты его и не смогла полюбить. Сейчас невозможно важный приехал. Победитель, затмил славу Суворова и Кутузова, - Володя весьма похоже передразнил уездных прихлебателей. - А сам даже Фермора не стоит, Кёнигсберг не захватил!

Зато сыночек стоит отца, возмутился Паскевич, почувствовав, какую змею пригрел на груди. А как злорадствует, неблагодарный недоросль! В 1758 году генерал Фермор походя занял прусскую крепость, оставленную войсками, главные битвы Семилетней войны прошли совсем в других местах, и её героем стал Румянцев. Англичанина забыли почти, а имя Паскевича за один только Крым запомнят на века!

- Потерпи, - попробовала увещевать Юлия, не предприняв попытки вступиться за мужа. - Et puis après (30), пусть не смог он завоевать всю Пруссию, это не имеет значения в делах домашних. Лучше ещё расскажи о человеке с обожжённым лицом.

(30) Ну и что же (фр.)

Последнего фельдмаршал уже не выдержал. Он яростно отшвырнул невиновного Одоевского и удалился, ничуть не заботясь, услышала ли жена его шаги, догадалась ли о подслушивании разговора.

Боже, ну где справедливость? Что собой представляет Строганов? Он - палач из Вышнего Благочиния, и в новое время таким оставшийся; достаточно вспомнить убийство англичан ради сбережения репутации, а даже не из мести за Фёдора. Но соперничать с покойником - бесполезно, он в ранге иконы или языческого идола. А живой... живого предъявить нельзя.

Юлия Осиповна ничего не узнала или не подала виду, Владимир вёл себя вежливо и отчуждённо как раньше. Князь зачастил на променады, выстукивая тросточкой по тротуарам некий незамысловатый ритм, но графа не встретил и не обнаружил никаких следов его пребывания, хоть и прятаться тот не имел резона.

Дочери разъехались по своим семьям. Казалось бы - так мало времени прошло, а они ему не принадлежат. Чувствуя себя преданным и одиноким, Паскевич прервал короткие вакации и направился в Москву, справлять и далее должность Военного министра. В начале седьмого десятка жизни у него нет другого занятия.

Быть может, он несколько переменил бы мнение, коли имел бы терпения дослушать объяснение матери и сына.

- Если это он - нет ему прощения. Он, живой, обрёк меня на безотцовщину, тебя на жизнь с нелюбимым мужчиной. Когда я был мал и слаб, не видел отца. Теперь взрослею, и он мне больше не нужен. Вы вложили в меня главное, мама, - Владимир схватил её за руку и горячо продолжил. - У нас вдосталь денег и от Шишкова, и от Строгановых. Получу наилучшее образование, добьюсь всего, чтобы ты гордилась мной. И мне не нужен отец - ни покойный герой, чей портрет у вас в спальне, ни несчастный с ужасным лицом, ни заносчивый приёмный. Только вы, матушка, моя единственная семья, да Фёдор.

- Да, милый.

В этом возрасте сыновья, особенно единственные, боготворят матерей, а в детстве раннем клялись: я вырасту и женюсь на тебе. Потом приходит ветреная красотка, и родная кровинушка вдруг забывает о матушке, готова на любые сумасбродства, от самоубийства до женитьбы. И мать терпит, принося в жертву нечто выстраданное, сокровенное. Оттого столько хлопот относительно выгодной партии. Женщины теряют сыновей и пытаются сами управлять своей трагедией; каждый раз - это битва, почище Ватерлоо и Аустерлица, только мало кто оценит сии победы и поражения. Никто кроме матери, проводившей сына, не поймёт, как кровоточит разбитое сердце.

А избавление от образа отца - то же отрицание устоев и традиций, дань молодости. Пройдёт или сменится равнодушием.

Но этого Паскевич не услышал, не узнал и не дошёл своим умом. Он не соперник призраку Строганова, и тот тоже остаётся не у дел. Сильнее Володи Юлия Осиповна никогда и никого не полюбит.

Часть четвёртая. От Вены до Севастополя

Глава первая, в которой снова происходит встреча Строганова и Паскевича.

Революционный 1848 год затронул и Россию. Казалось тогда, что европейские королевства и империи в одночасье падут как карточные домики, будто народы сговорились в безумии, одновременно решив восстать против своих государей.

Как истукан, немой народ

Под игом дремлет в тайном страхе:

Над ним бичей кровавый род

И мысль и взор казнит на плахе...

Владимир Федосеевич Раевский, сосланный Расправным Благочинием в Сибирь за противление властям Рейха, возвращённый и обласканный демидовской династией, вдруг снова вспомнил якобинские порывы молодости, начал бурно плодить бунтовские вирши, призывая россиян на баррикады... Против кого или чего? Не важно - главное, чтобы на баррикады.

Отдадим должное Демидовым. Первый Император новой династии Павел Николаевич, его брат Анатолий Николаевич, регент при сыне-наследнике Дмитрии Анатольевиче, а также вступивший на престол молодой монарх сохранили наименьшее число пережитков из XVIII века, возмутительно стойких в Центральной Европе. Та эпоха казалась просвещённой её современникам, но не нам, живущим в новую эру пара, телеграфической связи и железных дорог.

В России накал страстей быстро угас. Недовольные господа, подобные Раевскому, покинули места обжитые и отправились за Урал с лишением чинов и званий. Досрочный роспуск Думы, выборы и частию сменённое правительство создали видимость обновления власти, на том всё и успокоилось.

Новый Государь Австрийской империи Франц-Иосиф, заместивший прежнего главу Габсбургского дома и оттого имевший право заявить: я не объявлял России войну, в начале следующего года запросил о помощи. Паскевич призвал поддержать венгров и славян, раздавив Австрию и навсегда избавившись от угрозы со стороны юго-запада. К своему крайнему удивлению он узнал, что Демидовы решили пойти навстречу Францу-Иосифу, и Дума согласилась.

Весной 1849 года мощная русская армия вторглась в Богемию и Мадьярию, заставив мятежников сложить оружие при виде несомненного превосходства экспедиционного корпуса. Вскоре утихли выступления балканских славян, они предпочли не дожидаться появления русских 'освободителей'. Несколько досадуя, что решил исход противостояния в пользу совсем не той стороны, что велела совесть, фельдмаршал на белом коне и в сопровождении гусарской бригады вступил в Вену.

Сиял август, музыкальная столица Европы встретила русского командующего с обожанием. На склоне лет Паскевич уж не думал, что будет вводить победоносное войско в столицу другого государства, а празднично одетые барышни радостно махать ему зонтиками. Капелька бальзама упала на его тщеславие, оттого на душе стало приятнее.