Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

Идеи

Перевод Ю. Александрова

Над ужасами города, незримо, Но явно и непобедимо Царят идеи. Порою кажется, что там, над нами рея, Живут они средь неземных миров. Они плывут в сумятице ветров. Как зори алые, как полдни золотые, Горячим соком налитые. В глубинах неба вечностью дыша, Бессмертье обретает их душа. Вот первая из них, чье имя — Сила, Вскипавшая в морях и в облаках, Пока себя еще не проявила В тяжелых торсах и тугих руках, Или в уме молниеносном, ясном, След оставляющем в веках. Сквозь мглу кровавую над золотом ужасным, Сквозь ярость плоти, страх и нищету, Сквозь муть безумия, мы узнаем в ней ту, Кто сдерживает нас иль гонит в пустоту. С тех пор как жадно пожирают Иль жизнью оплодотворяют Миры друг друга — в атоме она К захватам новым вся устремлена. Ее неукротимое дыханье В горниле города вздувает пыл восстанья. Она рождает славу и позор. Она, как молнии полночной взор, Внезапно зажигает преступленье И сеет гибель в диком исступленье. Вот Правосудие и Состраданье, Божественные сестры-близнецы, Благие матери, чьи нежные сосцы Струят лишь милосердия сиянье. Хотят их меж собой поссорить мудрецы, Друг друга осыпающие бранью; Христа при этом поминают без конца — Владыку гневного иль доброго отца, — В зависимости от истолкованья. Закон из божества стал идолом, который Владеет кодексов натасканною сворой, Вселяя только страх. Но должен расцвести Мир свежий, как цветок огромный, Чьи лепестки не преградят пути Живой любви, которая найти Сумеет свой предел в ночной глуши бездомной. О, будущего пламенные страны, Что так прекрасны, так мечте желанны, Которая всему наперекор Стремится в нескончаемый простор, Сквозь долгий мрак — туда, где поколенья Сольют в одно своих сердец горенья, И выжгут ненависть, и утвердят любовь!.. Людская совесть вновь и вновь Так утончается, так вдохновляет разум, Что высшим исполняется экстазом И чудеса великие творит. Грядущее — жар-птица, что парит, Пылающие перья к нам роняя, Надежду в нас волшебно сохраняя, Что справедливость землю озарит. А там над Силой и над Правосудьем, Над истиной, над ложью, надо всем, Что дорого иль ненавистно людям, — Сияет Красота. Могущественна тем, Что миф двойной в себе объединила — Минерву кроткую с Горгоной роковой, — Она вошла во храм всемирный свой. Даны ей гении в жрецы. Как два светила, Горят ее глаза, даруя благодать. Грядут, блистая славою нетленной, Века, что призваны благословенной Ковчегами даров священных стать. Разрозненные молнии вселенной Она хватает, чтобы их сплести — Чтоб мир переиначить и спасти. Египет розовый, Эллада золотая Возвысились, ее богиней почитая; А прежний бог, развенчанный, бежал. Флоренция, Париж — кто только не дрожал, Став алтарем под этими стопами, Крылатыми и светлыми, как пламя!.. Сквозь дымку вечности она ведь и сейчас, Полудоступная, глазами манит нас И радостным, горячим, нежным телом. Скользя по пальцам, до поры несмелым, Огонь чарует и зовет. Но современность молотами бьет, И гул такой стоит во мгле ненастной, Что заглушается призыв напрасный. Но все же — вот она, гармония сама, Владычица и сердца и ума! Сквозь все усилия, что скепсис называет Столь бесполезными, она нам открывает, Как некий ключ, круги времен людских. Мы страстно веруем в расцвет и славу их, В эпоху новую, где грянет строй могучий Никем еще не слыханных созвучий. Кто к ней стремится, тот над часом стал, Что черный маятник сегодня отстучал. Когда толпа, с мечтой своей в разлуке, Бессильно опускает руки — Призыв грядущего услышишь ты Из вещих уст проплывшей Красоты. Над ужасами города, незримо, Но явно и непобедимо Царят идеи.

Города и поле

К будущему

Перевод В. Брюсова

О странник вечности! О человек! Почувствовал ли ты, откуда Так неожиданно, в единый миг, Твоих великих сил возникло чудо? От глубины морей до яркого убранства Светил, блуждающих, но собранных в узор, Из ночи в ночь, в пространство из пространства Стремится к высоте пытливый взор. А здесь, внизу, весь темный сонм столетий, Почивший в устланных забвением гробах, Вновь вызван к бытию, встает, истлевший прах, Былыми красками сверкает в новом свете. В неистовстве все знать, все взвесить, все измерить Проходит человек по лесу естества, Сквозь тернии кустов, все дальше… Время верит, Что он найдет свои всемирные права! Он в пыли, в атомах, в химических началах Ликующую жизнь стремится подсмотреть. Все, все захвачено в раскинутую сеть: Миры вскрываются в песчинках малых! Герои, мудрецы, художники, пророки — Все стену тайн долбят, кто ломом, кто рукой; Одни сошлись в толпу, другие — одиноки, Но чувствует земля себя уже иной! И это вы, о города, Как стражи, ставшие по странам, на полянах, Вместили в свой затвор достаточно труда, И света нового, и сил багряных, Чтоб опьянить безумием святым Умы, живущие тревогой неизменной, Разжечь их жар и дать упорство им: В рядах недвижных числ, В законах — воплотить весь смысл Вселенной! Но дух полей был мирным духом бога, Он не хотел борьбы, исканий, мятежа; Он пал. И вот шумит враждебная тревога На четырех концах родного рубежа. Поля кончают жизнь под страшной колесницей, Которую на них дух века ополчил, И тянут щупальца столица за столицей, Чтоб высосать из них остаток прежних сил. Фабричные гудки запели над простором, Церковные кресты марает черный дым, Диск солнца золотой, садясь за косогором, Уже не кажется причастием святым. Воскреснут ли, поля, живые дали ваши, Заклятые от всех безумств и лживых снов: Сады, открытые для радостных трудов, Сияньем девственным наполненные чаши? Вас обретем ли вновь, и с вами луч рассветный, И ветер, и дожди, и кроткие стада — Весь этот старый мир, знакомый и заветный, Который взяли в плен и скрыли города? Иль вы останетесь земли последним раем, Уже покинутым навеки божеством, Где будет сладостно, лучом зари ласкаем, Мечтать в вечерний час мудрец пред тихим сном? Кто знает! Жизнь кипит, исполнена сознанья, Что радость в буйстве сил, в их полноте. Так что ж! Права и долг людей — лишь беглые мечтанья, Что на пути надежд пленяют молодежь!

Призрачные деревни

{12}

Рыбаки

Перевод Ю. Александрова

Сплошными белыми пластами Туман залег вокруг домов. Клубится он среди холмов И над прибрежными кустами. В тумане смрадная река Несет останки жертвы бедной. Луна утопленницей бледной, Всплывая, пенит облака. На черных челноках ныряет Свет одиноких огоньков И спины старых рыбаков, К воде пригнутых, озаряет. За разом раз они в тоске Вытягивают сеть, и снова Ее влекут в гнилой реке, Невольники ночного лова. На темном дне вражда судьбы Подстерегает их, как рыбу, Которую, морщиня лбы И молча восходя на дыбу Суставы рвущего труда, Они добудут иногда. Колокола звонят в селенье. Надтреснутый, охриплый звон Протяжно тонет в отдаленье, Вещая людям утомленье Земли, зовущей зимний сон. Дыханьем запада изрыта Ночная стылая река. Лохмотьями едва прикрыто Худое тело рыбака. Туман, туман… В его накрапе Темно и сыро, как в траншее, И на видавшей виды шляпе Сгустившись, он течет по шее. Поодаль дышат еле-еле Подслеповатые лачуги — Они совсем оцепенели В тревожном ожиданье вьюги. Безмолвен лес, пустынный, голый, Объятый думою тяжелой. Лишь осень выросла, окрепла В наплыве каплющего пепла. Но рыбаков угрюмый труд — Занятье тех, что лучшего не ждут. Закидывая сеть и веслами гребя, Товарищей не окликая, Здесь ловит каждый только для себя, Из желтой мути первым извлекая Дары неведомой вражды: Всю мелюзгу своей нужды, Все неудачи, все болезни, Гнездившиеся где-то в бездне Зловонной, медленной воды. А вот его сосед, Озлобленный, не зная утешенья, Вытаскивает память прежних бед — Обломки кораблекрушенья И угрызенья совести своей… Но некогда ему возиться с ней. Слепа, глуха к людским печалям, Река течет к незримым далям, В камнях и камышах ворча И на излуках клокоча. Туман сырой, туман холодный, Туман, как белый войлок плотный, Окутал низкие челны. Они, закинув якоря, Туман кровавя нимбом фонаря, В безумье тихое сейчас погружены. Владельцы их, ночному бденью Над колыханием волны Предавшись, разъединены Трудом, ведущим к разоренью. О, если бы они могли кричать и петь — Им легче было бы не отупеть!.. Но нет — они, безмолвны и сутулы, Склонили лбы и каменные скулы, И взгляд вперили в красный огонек. Им, обездоленным, наверно, невдомек, Что над рекой, бездонной, как могила, Над лентой белой мглы, горят светила, Чей блеск людскую мысль манит, Как удивительный магнит. Седая ночь миры в туманах прячет И в тусклых душах монотонно плачет. В привычной муке рыбаки Застыли посреди реки. Они молчат. Они устали. Гудят невидимые дали — Плывет, плывет со всех сторон Осенний погребальный звон.

Мельник

Перевод Ю. Александрова

Столетний мельник с ветхой, черной Забытой мельницы, — он был Схоронен глухо, как и жил, Среди растительности сорной В кругу покинутых могил. А почва, что горбатой грудой Над ямой свежею ждала, Казалась пеплом и цикутой; Метался ветер, стыла мгла, И тощий пес бродил, хромая, Меж покосившихся оград, Уныло морду поднимая На догорающий закат. Звеня, терзала грунт лопата, — Блестящий зуб кромсал и грыз, И комья прыгали куда-то В ночную бездну, вниз… И солнце падало покорно, Кровавя небосвод… Могильщик действовал проворно, Как всполошённый крот. Лопата бешено скакала В его руках. Но яма все-таки зияла И ширилась впотьмах, И жуть из мрака наплывала, Впивался в душу страх. Ведь на селе никто Не дал гвоздей, чтоб сбить убогий гроб. Не провожал никто, Когда усопшего несли. Не подошел никто, Чтоб осенить крестом огромный лоб. Не захотел никто В могилу кинуть горсть земли. Пред этим мертвецом в рогоже, Чья жизнь была селянам ненужна, Которого всегда, похоже, Сопровождала ненависть одна, Могильщик сам в какой-то миг Все одиночество свое постиг. Там, на холме вечеровом, Безвестно жил старик угрюмый Наедине с пытливой думой; Дышал в просторе ветровом В согласии с полетом бурь, С дыханьем Севера суровым, Гонящим облачную хмурь К закатам серным и багровым… Он чутким сердцем слушал тьму И золото ночей бескрайных, Шептавших запросто ему О звездах, о великих тайнах, Не приоткрытых никому. Старейшие не помнили, когда Он поселился на отшибе, На исполинской серой глыбе Холма, И жил, вперяя в никуда Свой взор, следящий знаки молний, Каким-то исступленьем полный Безбожного ума. Никто бы не узнал о том, Что смерть пришла в крылатый дом И повлекла жильца к могиле, — Когда бы крылья, что с трудом Взносились в утренней мольбе, Вдруг не застыли, став крестом На завершившейся судьбе. Могильщик видел зыбь растущей тени, Безликой, как толпа, И что деревня тает в отдаленье, Как на ладони снежная крупа. Враждебная неясность этой дали Холодными касаньями плела Сеть ужаса и яростной печали, До той секунды, как могильщик вдруг Почуял рядом чащу цепких рук, Швырнул невесть куда лопату, Рванулся опрометью прочь, Перемахнул через ограду  И канул в ночь. Заполненная тишиной, Казалась яма необъятной, Бездонной трещиной земной, Казалась пастью почвы жадной, Глотавшей прах и перегной. Лишь ненасытная равнина Дохоронила мертвеца, Чья жизнь была с ней так едина До самого конца. И лишь равнина, лишь она сама, Своею тайной Дала ему восторг бескрайный, Жизнь безграничную, перед которой Бессилен Север с дикой сворой Ветров. И так бессильна Тьма.

Тишина

Перевод Ю. Александрова

Последний гром отгрохотал устало, И вслед за ним настала тишина, И вересковых зарослей она С тех пор уже не покидала. Болтаются порой колокола, То звонкогласны, то басисто тяжки… Три этажа нагруженной упряжки Вползают в ельник с улицы села, И колесо в натуге постоянства Скрипит, скрипит, как старая кровать… Но мертвой напряженности пространства Уже ничто не может разорвать. Угомонились летние раскаты, А тишины запасы непочаты, И вереск, поглотивший вечера, И голая песчаная гора, И перелески, сникшие в печалях, Себя продлили в беспредельных далях. Когда ушла последняя гроза, Невозмутимой тишины глаза Открылись медленно в лесных озерах, И дремлет в этих отвлеченных взорах Лишь бледная дневная бирюза. Ничто не дрогнет в стынущих просторах, И лиственниц осенних желтизна В безветрии светла и холодна. И редко-редко пролетает птица, Чтоб где-то в чаще молча опуститься… Кругом слышна сплошная тишина. Стерпев железный грохот кузни летней, Ужаленная искрою последней, В осенней мгле расширилась она, И ею чаща вереска полна, И с четырех концов ее владенья Одеты пеленой немого бденья. Под нею, сидя меж кустов ольхи, Столетние согнулись пастухи, Разобщены и вместе с тем едины. Собаки воют, глядя на нее, В лохмотьях шерсти существо свое Сокрыть пытаясь посреди равнины. А деревушка неподалеку В солому крыш упрятала тоску И ждет луну, дрожа и негодуя, С самою очевидностью враждуя. Но в тишину она вплетает страх, Боясь увидеть сквозь разрыв тумана, Сквозь пелену самообмана, Разгадку тайны в блещущих мирах.

Снег

Перевод Э. Линецкой

Неутомимо снег идет, Ложится на поля, как длинные заплаты, Как длинные клочки уныло бледной ваты, Безлюбый, ненавидящий, косматый. Неотвратимо снег идет, Как маятника мерный ход, Как миг за мигом, снег идет. Снег падает, кружится, вьется, Ложится мерно на дома, Украдкой проникает в закрома, Снег падает и вьется, Летит в могилы, в ямы и в колодцы. Передник свой недобрая зима Вытряхивает над землею древней, И падают на тихие деревни Болезни, стужа, тьма. Мороз живет в крови, в костях, Нужда — в амбарах и клетях, Нужда и снег в сердца вползают, Вползает под навес беда, И стынут, коченеют, замерзают Сердца и очаги под коркой льда. У перекрестков, где дорог слились потоки, Как мертвецы, деревни одиноки; По берегам канав, каналов, рек Ракиты клонят веток сталактиты, По пояс погрузившись в снег; На косогорах, словно в землю врыты, Седыми мхами инея увиты, Старухи-мельницы, как западни, встают; Под шквальным ветром, яростным и грубым, Столбы, подпорки, кровли, трубы Сражаться с ноябрем не устают, — А снег идет, идет, бесшумный и мохнатый, Ложится на поля клочками бледной ваты. Тяжелый снег, как саван, лег На всех развилинах дорог, Повсюду снег бесплодный, белый, Снег призрачный и омертвелый, Снег призрачный и неизменный, Неистово-самозабвенный В безмерной темноте и холоде вселенной.

Столяр

Перевод А. Голембы

Столяр, искусник бородатый, Да и упрямец пребольшой, Постигнув мудрость всей душой, Творит круги, потом квадраты, А в них — незыблемый закон, В них ясность творческих времен. На вывеске его угластой Раздвинут циркуль голенастый. В его лучах родной очаг Сверкает, словно позолота. Столяр берет свои долота И движет их навстречу тем Дремучим дебрям теорем, Где побеждает рук проворство И взора хитрого упорство, Где все увертки и крючки Провидят строгие очки. В громоздких переплетах рам Томится солнце по утрам, — О, эти солнечные муки В каморках старости и скуки! Подкручивая по старинке Винты, зажимы и струбцинки, — Корпя над верстаком-столом, Строгая крест, бубня псалом, Вертя латунный транспортир, Столяр творит окрестный мир. Столяр колдует дни и ночи, Слезятся старческие очи, — О, ухищренья ремесла, Строптивых трудностей лавина! Казнись, потей, чтоб крестовина Черты Спасителя несла! О, эти стружки, эта дранка, И мирозданья высота, И в кротких доводах рубанка Нагих гипербол правота! Безмерность лет, слепых и вещих, Загадок бытия зловещих, Нам объяснит столяр и резчик. И не затем ли, не затем ли Он, обольщеньям Тайны внемля, Так верит в утреннюю землю? Он властелин противоречий, Смутивших разум человечий; Ведя воинственные речи, Он тех, кто мирозданье сузил, Многажды в спорах оконфузил! Священник с ним вступает в спор И эскулап, плетущий вздор. Их доводы неистощимы И все-таки несовместимы! Их колебанья и сомненья Развеял он без сожаленья И, насладившись мнений сшибкой, Назвал их доводы ошибкой! Заказчиков по пальцам счесть Нетрудно. Впрочем, паства есть: Ее, решеньем всех вопросов, К себе привлек столяр-философ. Трудом живет старик упрямый. Звонок лепечет день-деньской, И циркуль, окруженный рамой, Висит над дверью мастерской. Старик угрюмый все осилит; Вот он шлифует, режет, пилит, — Есть, верно, у него своя Простая тайна бытия! Когда ж помрет старик-мастак, Рассыплется его верстак, В забавы детской скоротечность Мгновенно превращая вечность, Ту, что творил угольник странный С линейкою четырехгранной!

Звонарь

Перевод А. Голембы

Нежданный ураган взмычал во мгле, как стадо, Казнимое внезапной слепотой, — И в готику соборного фасада Вонзился молнии осколок золотой. Удар в небесной вышине — И звонница в огне! Спешит, от страха безголосый, Старик-звонарь простоволосый К своим колоколам. А там, В сплетеньях туч, и призраков, и чар, В дымах, подобных щупальцам воздетым, Растет пожар. Весь город озарен каким-то странным светом. Из окон стрельчатых, недавно полных мглой, Кровавость пламени глядит с усмешкой злой! И вот, в простор полей, сквозь черный дым и гарь, Безумный свой набат швырнул старик-звонарь. Колокола гудят, Набат, набат, набат, — И грозный небосклон, кровавым ветром движим, Распахнут отсветам, блуждающим и рыжим, — Все озарил вокруг пламенноокий дождь, И аспидная кровля раскалилась, И пламенем пространство окрылилось От города до отдаленных рощ. Исторгнуты из тьмы, домишки и лачуги Колышутся в огнях багрянокрылой вьюги. Обрушилась стена, все озарив окрест, В проломах — пламена, и копоть очи ест, И гневного костра шипящие излуки Блаженно лижут крест, Чтобы сложить в мольбе трепещущие руки! Вновь, не жалея сил, звонит звонарь-старик — Тревога! Злой огонь в небесный рай проник! Пожар, пожар! Крепчает вихрь — и вот Из окон пламя бьет в сумятице раздольной: Уже обглодан им кирпичный свод В раскатах грозной меди колокольной. Издав безумный крик, В огне вороны мечутся и совы, И, тычась сослепу в оконные засовы, Сгорают на лету, обугливаясь вмиг. Их гонит ужас, и они с размаха, Перед толпой, слепой от страха, Спешат уткнуться головой В булыжник мостовой. Старик-звонарь глядит, как, темень расколов, Льнут пальцы пламени к губам колоколов. Собор Каменнолик и медноуст, Он весь как некий исполинский куст, Охваченный огнем багряным; Уже огонь, летя во весь опор, По балкам и брускам струится деревянным. Огонь живые лижет медноустья. Уже стропила корчатся в огне, В заоблачной угрюмой вышине Готовы запылать тугие брусья, И уронить — сквозь гарь и черный дым — Святую медь, подвешенную к ним! Звонарь звонит — и гибнущая медь Несчастного торопится отпеть. Горящий храм Теперь открыт всем четырем ветрам, И сверху донизу собор расколот, — Обломки штукатурки, прах и срам! Подобный огнедышащим горам, Готов он превратиться в лед и в холод… Так глохнет умерщвляемого крик. Звонарь-старик Колоколов умерил ярость, — И вот Вослед за ярусом валится ярус, Валится медь, настал ее черед: Она мерцает, темнолица, Обрушиваясь в черный дым, Чтоб прямо в землю погрузиться Всем грозным бременем своим. Обуглились тугие тяги, Огонь погас, осела гарь, И под землей старик-звонарь Спит в гулком медном саркофаге.

Ветер

Перевод Г. Шенгели

Над бесконечной вересковой чащей Вот ветер, в медный рог трубящий, Вот ветер, над осенней чащей Летящий. Он в клочья рвет себя среди полей, Его дыханья бьются в зданья И в скалы, — Вот ветер одичалый, Свирепый ветер Ноябрей. И над колодцами у ферм Железные бадьи и блоки Звенят; Над водоемами у ферм Бадьи и блоки Скрежещут и кричат, Вещая смерти шаг далекий. Свирепый ветер вдоль полей Листы опавшие метет; Свирепый ветер Ноябрей, Исполнен злобы, С деревьев птичьи гнезда рвет, Вдали сугробы Железным гребешком скребет; Вот ветер старый Зимы неистовой и ярой, Свирепый ветер Ноябрей. На крышах, в нишах Разбитых слуховых окон Безумно треплет он Лохмотья тряпок и бумаги, Свирепый ветер Ноябрей. А на холме, что сторожит овраги, В которых притаилась мгла, Вверх-вниз, вверх-вниз свистящие крыла Тяжелых мельниц косят ветер, Зловещий ветер, Ветер, Свирепый ветер Ноябрей. На корточки присели домы Вкруг колоколен и церквей, С их крыш слетают вороха соломы, Навесы и столбы Кричат под тяжестью борьбы С жестоким ветром, С безумным ветром Ноябрей. На тесных брошенных кладбищах Кресты, как руки старых нищих, Простертые с мольбой, Вдруг падают с могилы ледяной. Свирепый ветер Ноябрей, Свирепый ветер, — Встречался ль вам безумный ветер На перекрестках тысячи дорог, Летящий темною громадой, Трубящий с тяжкою надсадой В свой рог? Встречался ль вам безумный ветер, Все уничтоживший, что мог? Видали вы, как в эту ночь Луну он сбросил прочь, Когда, терпеть не в силах боле Свой страх, деревни выли в поле, Как волчья стая, Взыванью бури отвечая? Там, средь полей, Над вересковой чащей, Вот он — летящий, Вот ветер, в медный рог трубящий, Свирепый ветер Ноябрей.

Пылающие стога

Перевод Г. Шенгели

В вечерней глубине пылает вся равнина, Набат со всех сторон прыжками мечет звон В багровый небосклон. — Вот стог пылает! — По колеям дорог бежит толпа, И в деревнях стоит толпа, слепа, И во дворах псы лают у столба. — Вот стог пылает! — Огонь ревет, охватывая крыши, Солому рвет и мчится выше, Потом, извилист и хитер, Как волосы пурпурные, змеится, И припадает, и таится, — И вновь взметается костер, В безумье золотом и пьяном, Под небо черное — султаном. — Вот стог другой мгновенно загорелся! — Огонь огромен, — вихрем красным, Где вьются гроздья серных змей, Он все быстрей летит в простор полей, На хижины, где в беге страстном Слепит все окна светом красным. — Вот стог пылает! — Поля? Они простерлись в страхе; Листва лесов трепещет в дымном прахе Над ширью пашен и болот; Дыбятся жеребцы с остервенелым ржаньем, И птицы мечутся и сразу с содроганьем Валятся в уголья, — и тяжкий стон встает С земли, — и это смерть, Смерть, обожженная в безумии пожара, Смерть, с пламенем и дымом, яро Взлетающая в твердь. На миг безмолвие, но вот внезапно там, В усталых далях, смел и прям, Взрыв новый пламени в глубь сумерек взлетает. — Вот стог пылает! — На перекрестках сумрачные люди В смятенье, в страхе молятся о чуде, Кричат и плачут, дети, старики Стремят бессильный взмах руки К знаменам пламени и дыма, А там, вдали, стоят неколебимо Умалишенные и тупо смотрят ввысь. — Вот стог пылает! — Весь воздух красен; небосклон Зловещим светом озарен, И звезды — как глаза слепые; А ветер огненных знамен Колеблет гроздья золотые. Огонь гудит, огонь ревет, Ему из дали вторит эхо, Реки далекий поворот Облекся в медь чудесного доспеха. Равнина? Вся — огонь и бред, Вся — кровь и золото, — и бурей Уносится смертельный свет Там, в обезумевшей лазури.

Лозы моей стены

{13}

На север

Перевод М. Волошина

С темными бурями споря Возле утесистых стен, Два моряка возвращались на север Из Средиземного моря С семьею сирен. Меркнул закат бледно-алый. Плыли они, вдохновенны и горды. Ветер попутный, сырой и усталый, Гнал их в родные фиорды. Там уж толпа в ожиданье С берега молча глядела… В море, сквозь сумерки синие, Что-то горело, алело, Сыпались белые розы, И извивались, как лозы, Линии Женского тела. В бледном мерцанье тумана Шел к ним корабль, как рог изобилья, Вставший со дна океана. Золото, пурпур и тело… Море шумело… Ширились белые крылья Царственной пены… И пели сирены, Запутаны в снасти, Об юге, о страсти… Мерцали их лиры. А сумерки были и тусклы и сыры. Синели зубчатые стены. Вкруг мачт обвивались сирены. Как пламя дрожали Высокие груди… Но в море глядевшие люди Их не видали… И мимо прошел торжествующий сон, Корабли, подобные лилиям, Потому что он не был похож На старую ложь, Которую с детства твердили им.

Осенний вечер

Перевод А. Ибрагимова

Как серый мрамор — тучи. В гневе Неистовствует вышина. «Эй, берегись, луна!» Просторы — в лоскуты, в куски, И слышит ухо, как смеются глухо И глухо плачут от тоски Деревья. «Эй, берегись, луна!» Твой хрупкий, твой хрустальный лик В пруду растрескается вмиг, Захлестнут будет желтой мутью. Деревья гнутся, словно прутья. В разбойной удали, неукротим и рьян, Срывает с крыш солому ураган. Сегодня осень с ветром льнут друг к другу. «Эй, берегись, луна!» Куда ни кинешь взгляд, Неловок и тяжеловат, Ласкает ветер, сельский хват, Свою рыжеволосую подругу. «Эй, берегись, луна!» Ты, среди сонма звезд витая, Плывешь, как Дева Пресвятая: Тебя отвергнул этот мир, Где ветер с осенью справляют брачный пир И где от дрожи их, от криков их истомных В чащобах темных Раскачиваются тела Стволов, раздетых догола. Блуждают в рощах своры алчных псов. И по полям несется, точно зов, Тяжелый запах, запах тленья. Все яростнее буря вожделенья В природе исступленной. Быть беде! На юге и на севере — везде Бушует ветер, в страсти жаркой Сплетаясь с осенью-дикаркой. «Эй, берегись, луна!» По-волчьи воют псы без сна.

Утром

Перевод Ю. Александрова

О изумленный край: раздвинувшийся лес, Лужайка, вся в росе, играет ясным ликом, И два больших пруда в пейзаже полудиком — Как поцелуй двойной восторженных небес!.. И мох как рыжий мех, и вся в плодах лещина, И свесил старый бук узор своей листвы, И молния стрижей касается травы, И словно молоком заполнена лощина. И щебнем золотым сверкавшая вода Становится опять сияющим зерцалом, Где только свет и тень и, как большое в малом, Проходит иногда белесых туч гряда. И утро в этот час внимать любви готово, И жизнь в тиши вещей божественно чиста, И кажется, вот-вот багряного листа Чуть задрожат уста — и народится Слово!

Победители

Перевод Ю. Александрова

В порту, где сумерки сквозят И раздаются перегуды, — Влача цветов увядших груды, Ладьи кровавые скользят. И волны черно-золотые Устало зыблются в порту, Где люди мертвую мечту Свалили, как снопы простые. Одеты в киноварь, суда, У памяти своей во власти, Несут пылающие снасти Сюда, где чутко спит вода. Но в горизонты голубые, Танцуя на тугом ветру, Они рванутся поутру Встречать превратности любые. Глядите, вновь они плывут, Пытаясь обойти друг друга, Пытаясь вырваться из круга, Пока надежды в них живут! И пусть от красного пыланья Глаза прищурены — вперед! Пусть каждый путник соберет Свои цветы в лугах желанья! В какой стране, в каком краю — Кто знает!.. Время торопливо, И свет недолог. Терпеливо Ищите вы мечту свою! Вам суждено ловить химеру И перекраивать судьбу, Вступая с гибелью в борьбу, Крепя слабеющую веру. Обетованный край далек. И в час печали благодатной Вы заспешили в путь обратный, Но ваш букет уже поблек. Зажглись ночные изумруды, Закинут якорь в темноте, И вот в порту, как дань мечте, Лежат цветов усопших груды.

Лики жизни

{14}

На набережной

Перевод Ю. Александрова

Там, в ландах, к жизни мирной и оседлой Привыкли люди. В крепких и простых Суконных платьях и сабо своих Они шагают медленно. Средь них, О, жить бы мне в стране бездумно светлой! Туда, где, отразив закат, Заливы золото дробят, Я плыл немало лет подряд. О, жить бы там, — У пристани, где спят суда, Свой бросить якорь навсегда Тому, кто долгие года Плыл по волнам! К надеждам зыбким в те края, Смирив гордыню, путь направил я. Вот славный город с тихими домами, Где кровля каждая над узкими дверями На солнышке блестит, просмолена. Вверху колокола с рассвета до темна Так монотонно Плетут все ту же сеть из ветерка и звона. Я плыл по дальним рекам, что суровы И горестно-медлительны, как вдовы. Свеж будет уголок чудесный, Что станет в чистоте воскресной Служанка старая держать, Где стену будет украшать — В тяжелой золоченой раме С причудливой резьбой, с церковными гербами — Ландкарта Балеарских островов. А на шкапу, — о, моря зов! — В бутылку спрятана умело, Расправив крылья парусов Из лоскутков, по ветру смело Плывет малютка каравелла! Я миновал в ночном звенящем гуле Теченья мощные, что землю обогнули. Вблизи канала, в кабачке, Я, как обычно, в час вечерний Усядусь и увижу вдалеке На мачте корабля свет фонаря неверный. Горит, как изумруд, его зеленый глаз… Я из окна увижу в этот час Шаланд коричневых и барок очертанья В огромной ванне лунного сиянья. Листва над синей пристанью темна И в дремлющей воде отражена… Недвижен этот час, как слиток золотой. Ничто не дрогнет в гавани. Порой Лишь парус там, над сонною волной, Чуть заполощет, но повиснет вскоре В ночном безветрии… О, море, море! Неверное и мрачное, оно Моею скорбью до краев полно. Уж десять лет, как сердце стало эхом Бегущих волн. Живу и грежу ими. Они меня обворожили смехом, И гневом, и рыданьями своими. О, будет ли под силу мне Прожить от моря в стороне? Смогу ли в доброй, светлой тишине Забыть о злом и ласковом просторе, Жить без него? О, море, море! Оно живительной мечтой Согрело ум холодный мой. Оно той гордой силой стало, Что голову мою пред бурей поднимала. Им пахнут руки, волосы и кожа. Оно в глазах моих, С волною цветом схожих. Его прилив, отлив его В биенье сердца моего. Когда на небе золотом и рдяно-серном Раскинула эбеновый шатер Царица-ночь, возвел я страстный взор За край земли В такой простор безмерный, Что до сих пор Он бродит в той дали. Мне часа каждого стремительный удар, И каждая весна, и лета жар Напоминают страны Прекрасней тех, что вижу пред собой. Заливы, берега и купол голубой В душе кружатся. И сама душа С людьми, вкруг бога, вечностью дыша, Кружится неустанно, А в старом сердце скорбь, С гордыней наравне, — Два полюса земных, живущие во мне. Не все ль равно, откуда те, кто вновь уйдет, И вечно ль их сомнение грызет, В душе рождая лед и пламя! Мне тяжело, я изнемог, Я здесь остался б, если б мог. Вселенная — как сеть дорог, Омытых светом и ветрами. И лучше в путь, в бесцельный путь, но только в путь, Чем возвращаться в тот же дом и, за трудом Одним и тем же сидя вечерами, В угрюмом сердце ощутить Жизнь, переставшую стремленьем вечным быть! О, море, нескончаемое море! О, путь последний по иным волнам К стране чудесной, незнакомой нам! Сигналы тайные ко мне взывают, Опять, опять уходит вдаль земля, И вижу я, как солнце разрывает Свой золотой покров пред взлетом корабля!

Толпа

Перевод М. Волошина

В городах из сумрака и черни, Где цветут безумные огни; В городах, где мечутся, беснуясь, С пеньем, с криками, с проклятьями, кипя, Как в котле, трагические толпы; В городах, внезапно потрясенных Мятежом иль паникой, — во мне, Вдруг прорвавшись, блещет и ликует Утысячеренная душа. Лихорадка с зыбкими руками, Лихорадка в буйный свой поток меня Увлекает и несет, как камень, по дорогам. Разум меркнет, Сердце рвется к славе или преступленью, И на дикий зов единокупной силы Я бегу из самого себя. Ярость ли, безумие, любовь ли — Все пронзает молнией сердца; Все известно прежде, чем сознанье Верной цели в мозг впилось, как гвоздь. Факелами потрясают руки, Рокот волн на папертях церквей, Стены, башни, вывески, вокзалы — Пляшет все в безумье вечеров; Простирают мачты золотые светы И отчаянья огни, Циферблаты отливают кровью; И когда трибун на перекрестке Говорит, то ловишь не слова — Только жест, которым исступленно Он клеймит венчанное чело Императора и рушит алтари. Ночь кипит и плещет грозным шумом, Электричеством напитан воздух, Все сердца готовы отдаться, Душа сжимается безмерной тревогой, разрешаясь Криками… и чувствуешь, что каждое мгновенье Может вознести иль раздавить рождающийся мир. Народ — тому, кому судьба судила Руки, владеющие молнией и громом, И власть открыть средь стольких смутных светов Ту новую звезду, которая пребудет Магнитом новой всемирной жизни. Чувствуешь ты, как прекрасно и полно Сердце мое В этот час, В сердце мира поющий и бьющий? Что нам до ветхих мудростей, до солнц Закатных, отпылавших истин? Вот час, кипящий юностью и кровью, Вот ярый хмель столь крепкого вина, Что всякая в нем гаснет горечь; Надежда широкая смещает равновесья, Что утомили души; Природа ваяет новый лик Бессмертья своего; Все движется, и сами горизонты идут на нас. Мосты, аркады, башни Потрясены до самых оснований. Внезапные порывы множеств Взрывают города, Настало время крушений и свершений, И жестов молнийных, и золотых чудес На высотах Фаворов осиянных. Как волна, потерянная в реках, Как крыло, ушедшее в пространство, Утони, душа моя, в толпе, Бьющей город победоносной яростью и гневом. Посмотри, как каждое безумье, Каждый ужас, каждый клич калятся, Расплавляются и прыщут в небо; Собери в единый узел миллионы Напряженных мускулов и нервов; Намагниться всеми токами, Отдайся Всем внезапным превращеньям Человека и вещей, Чтоб ощутить внезапно, как прозренье, Грозный и жестокий закон, что правит ими, — Написанным в тебе. Жизнь согласи с судьбою, что толпа, Сама того не зная, возглашает Этой ночью, озаренной томленьем духа. Она одна глубинным чувством знает И долг и право завтрашнего дня. Весь мир и тысячи неведомых причин Поддерживают каждый ее порыв К трагическим и красным горизонтам, Творимым ею. Грядущее! Я слышу, как оно Рвет землю и ломает своды в этих Городах из золота и черни, где пожары Рыщут, как львы с пылающею гривой. Единая минута, в которой потрясены века, Узлы, которые победа развязывает в битвах, Великий час, когда обличья мира меняются, Когда все то, что было святым и правым, Кажется неверным, Когда взлетаешь вдруг к вершинам новой веры, Когда толпа — носительница гнева, — Сочтя и перечтя века своих обид, На глыбе силы воздвигает право. О, в городах, внезапно потрясенных Кровавым празднеством и ужасом ночным, Чтоб вознестись и возвеликолепить себя, Душа моя, замкнись!

Опьянение

Перевод Ю. Александрова

В подвале, у стены — пузатых бочек строй, Одна, в двойном ряду, насупротив другой. Снабжавший корабли скульптурными богами Украсил бочки те имперскими гербами. А брюха в обручах, распертые вином, — Как животы пьянчуг, сидящих за столом. За каждым их дубовым волоконцем — Румяный виноград, насквозь прогретый солнцем. А над отверстьем — солнечный венец, Прорезанный в доске, тяжелой, как свинец. И словно вижу я похмелья огневые: Кутилы прежних дней толпятся, как живые… Вхожу я в погребок, былое помянуть И счастья аромат с глотком вина вдохнуть. Стаканов геральдические рати, Построившись в ряды, ждут винной благодати, Поблескивая в темном уголке; И рожи добрые на низком потолке Взирают из-под пыльной оболочки На гномиков, спускающихся с бочки; А деревянный фавн стоит на сундуке, Готовый к пляске, с дудочкой в руке. А через дверь в коротком коридоре Виднеется распахнутое море, И мачты там, в порту, где дремлют корабли, Привязанные пленники земли; Виднеется гора, чье имя знаменито И с именем вина в сознанье нашем слито, И лозы растеклись, раскинулись по ней, Легко плодонося на лоне мирных дней. Сливалась гавань с этою горою, Когда вскипал прибой желанного труда И пышной фиолетовой порою Пылала виноградная страда. Холмы стояли в пурпурных повязках, И сборщики — они же рыбари — Полуобнажены, гребли в сияньях вязких Расплавленного золота зари. Вздымались лозы, как фонтаны света, И отблески сверкали меж камней. Феерия бушующая эта Воспламеняла тысячи огней. Всю жизнь прирейнской солнечной долины Тот виноград могучий воплотил, И для него скользили бригантины Под гроздьями полуночных светил. Пред этим видом, где соединились Веселье, труд и раздробленный свет — И в сказочное чудо воплотились, — Впивал я влагу, коей равных нет. Сквозь губы, меж зубами, небывало Медлительно и сладостно текла Струя, созревшая в глуби подвала… Душа моя свободу обрела И над землей блаженно воспаряла, Как нежный луч, как облачная мгла. В стакане темном огоньки дрожали. Казалось — пламя сделалось вином, И вялый дух мой под его дрожжами Сам становился пурпурным огнем. И в дряблом теле сила закипала, И дух летел из мрачного подвала Туда, туда, к холмам вечеровым, К бескрайным горизонтам огневым, Где порожденные войной руины Покоились в объятиях равнины. Я приобщался к скорбным небесам И плотью мира становился сам, И тысяча неведомых общений Возможной сделалась, благодаря любви Ко всем вещам, таящейся в крови, Сулящей глуби новых превращений. В упругих разветвлениях лозы Обрел я снова мускулы тугие, Обрел я плечи мощные, нагие, Возжаждавшие солнца и грозы. И, стоя неподвижно подо мною, Гора казалась глыбою моей Победной воли, высотой земною, А чувства все укоренились в ней; А кровь моя впитала соки жизни, Которая бродила, жилы жгла И пела сердцу: жаркой влагой брызни В стакан бездонный, где огонь и мгла! Я в погребок вошел с душой веселой. Надолго я засел за стол тяжелый, Держа сосуд, где, покидая дно, Закваска мира бродит неуемно. И стало сердце, как земля, огромно, Когда благословенное вино Своей воистину великой властью До беспредельности раздвинуло мое В себе самом застрявшее житье И представленье жалкое о счастье.

Лес

Перевод Ю. Александрова

Прекрасен мощный лес, подперший небосвод! Сейчас он только птиц просторное жилище, Вернувшихся весной на пепелище Багряных вечеров у края сонных вод. Он вечен, этот лес. Он вечен потому, Что не обязан жизнью никому, Что сами выросли дубы, чьи кроны Напоминают голову Горгоны. Он вечен потому, что в давние года Блистающая жизнь с надмирного престола Сошла к нему и время поборола, Безмерная в своем «всегда» и «никогда». Он вечен, этот лес, непостижим и вечен, Предавшийся мечте над сменою времен. То молнией с налету изувечен, То солнцем без пощады опален, В кипучих ливнях воскресает он И радостно шумит, забыв тяжелый сон. Здесь все, что в оны дни посеяно богами В пространстве нищем и нагом, Звенит и блещет на ветру тугом Над золотыми берегами. Здесь каждый стебель, ощущая мир, Затрепетал и смело разветвился, Как будто в нем хохочущий сатир, Сожженный небом, воплотился. И ореады, нимфы гор, У склонов, блещущих слюдою, Склоняют свой влюбленный взор На пастухов, что над водою Спокойно дремлют в сильный зной, Осенены листвой резной. Вода лесных озер бездонных, Отобразивших облака, Всегда прохладна и сладка — Ведь в ней гамадриад зеленых Купались гибкие бока!.. В цветочной красочной одежде Прелестных фей душистая толпа Кивает на лужайках, как и прежде. И там, где сходит к озеру тропа, Сильфиды, гномы и ундины, Лесной причудливый народ, В забавах праздничных едины, Снизались в яркий хоровод И, словно искры в темноте камина, Промчались быстрой гаммой в чаще тмина… И все, что зачалось тогда, Порою той первоначальной, Где завершился пир венчальный Весны и почвы в блеске льда, Здесь разродилось наконец И превратилось в эти крупы Округлых крон и в дрожь сердец Несчетных листьев. Буков купы — Как бы зеленые стада, Бредущие невесть куда… Любое царственное древо Под синевой огромной дня, В наплывах птичьего напева, Вдыхает белизну огня. И почва — темная берлога, Где корни длинные живут, Заплетшиеся в мощный жгут Под самым дном лесного лога; И разращеньями ветвей Рога зеленых сохачей, Могучей жизни воплощений, Сплелись, как узел всех вещей На лоне вечных превращений. А мириады летунов И ползунов полузнакомых — Неисчислимых насекомых — На ткани лиственных обнов И в чашечках цветов играя, Плодятся, пожирая их — Но также оплодотворяя Кормильцев стонущих своих. Блеск солнца, утром разрезая На лоскуты ночную тень, Роняет их под буков сень, И там они, кору лаская, Лежат прохладой целый день… А вечер снова их сшивает В просторный траурный наряд, И все ночное оживает, И в травах светляки горят, И дышит существом огромным Раздувшийся, безликий лес В зияющем просторе темном Под млечным куполом небес. Для взоров тех, кто к сказке равнодушны, Он лишь гнездовье птиц, могучий этот лес, — Шатры его древес прекрасны и воздушны, Но явно лишены каких-либо чудес. А ты, чей лоб дорожной лихорадкой С рожденья опален, чья жилистая плоть Так часто пронзена певучей дрожью сладкой, Которую нельзя рассудком побороть, — Ты прошлое и будущее сплавил В горниле сердца и ума И мир в бесценный сплав оправил, Чтоб стала жизнь чудеснее сама. В порыве непрерывном и высоком, Себя доверив огненным словам, Ты отдал кровь лесным бродячим сокам И стольким существам!.. Почувствуй же всю эту беспредельность, Как воздух счастья, в собственной груди. Почувствуй всю раздробленность и цельность Великой жизни, ждущей впереди. Вбери в себя столь глубоко все это, Чтоб вечной тайны сумрачный покров Истаял в жгучем токе света, Чтоб ширилась любовь поэта, Одета в пурпур этих вечеров!

Вода

Перевод В. Давиденковой

Моря, и солнца диск, и берег в белой пене! Я буду петь о них! Там неприступных пиков тени И скал и облаков червонные ступени. Я буду петь о тайниках морских, О жажде жить существ исконных Во мгле пещер холодных и бездонных. Я телом так устал, Мой взор, мой шаг бессильным стал, Я слабым телом так устал, От срывов и усилий изнемог, Бродя во тьме запутанных дорог, И рук иссякли силы В работе, раскаленной, как горнило. В бреду, в жару, безумными ночами Спалило губы мне души горящей пламя, И пот меня ожег, как едкая смола Кору ствола. Спою про океан, безгрешный и безлюдный, Проникший в душу мне мечтою изумрудной. Спою про ветер я, спою про ветер дикий… Схватить его, поймать бы между скал, Которые отшлифовал Прибой, где гаснут меди блики. Спою про фосфором горящие просторы, Трагических течений путь, И даль, без края даль, к которой бы прильнуть, Любить, и пить ее, пить каждой жадной порой. Спою про ласковый, обнявший мир закат, То в нежных облаках, то в пышном блеске алом, Когда лучи небес, нам чудится, звучат Торжественным хоралом. О, как тогда прозрачны и чисты Мечты; Как волны мыслей вольно мчатся в дали По золотой эмали, Над светлой глубиной морских горизонталей. Заснуть бы возле волн, заснуть, как засыпали Рожденные эпохой первозданной, Стать морем, стать склоняющимся днем, Сливаясь с их зеркальным серебром И с их Голконд грядой багряной! Ждать перевоплощенья, чтобы вновь, Уйдя от человечьего закона, Стать существом Атлантики студеной, Где вечера хмельны, а на заре — любовь. В пещерах под прозрачною волной Как будто панцирей сверкают блики, Цветы огромные плывут, Цветы — как лун подвижных лики… Под их текучей пеленой Сирены, слышу я, поют, Целуясь под волной. На скалах-скакунах, несущих горделиво Гранитные тела и пенистые гривы, Резвятся в золотых лучах сирены. Их океан алмазами одел, И, словно радуга, блестят извивы тел. Одна — мешают кудри ей взглянуть — Вздымает над водою грудь, И тело издали сверкает ярче глаз. Она зовет к себе, она встает над пеной, И все мечтатели, вдоль всех морей вселенной, Раскрыв объятия, стремятся за сиреной. Спою, как сказочен вечерний голос волн, И как на севере своем Его, дрожа, мы ждем, И как летим за ним, с безумием не споря, Не ведая, на радость или горе, Чтоб обновить себя в бродильных чанах моря, Еще дымящихся у крайних граней волн.

К морю

Перевод В. Брюсова

На вечном трепетанье струй, Как вещи хрупкие, — вдали Спят золотые корабли. И ветер — нежный поцелуй — Чуть шепчет вслух, И пена волн, Лаская челн, — Как пух. На море праздник, воскресенье! Как женщины с богослуженья, Идут к земле и в небеса — Там облака, здесь паруса: На море праздник, воскресенье! Порой вдали сверкнет весло, Как ограненное стекло. Собой и часом просветленный И в перламутровый убор Вперяя взор свой ослепленный, Кричу я в блещущий простор: «О море! Ты, как царь, одето В атлас отливный, в шелк цветной! Ты мощь немеркнущего лета Сливаешь с ласковой весной! И ряд твоих зеркал качая, С волны сбегая на волну, Кочуют ветры, зажигая Их голубую глубину. Ты — пламенность; скользя по волнам, Хотели б гимны петь лучи, — Но молкнут в золоте безмолвном Твоей блистающей парчи! О море, общее наследство Простой, начальной красоты! Мое мечтательное детство, Мой юный возраст — это ты! Ты исступленный, благодатный Восторг давно прошедших дней! Ты полно негой невозвратной Безумной юности моей! Сегодня, в день твой просветленья, Прибоем пенистым маня, На новый бой, на достиженья Прими в прилив свой и меня! Я буду жить с душой освобожденной Под взорами глубоких, ясных лиц, Что вниз глядят с таинственных границ, Как рвемся мы к их высоте бездонной; Вещей живой водоворот Меня помчит и увлечет В поток единый превращений; Я буду грезой скал, я буду сном растений, В артерии мои вольется кровь богов, И, как стрелу, направлю в даль веков Я власть моих хотений! Во мне ложится тень. Как колея Обходит глубоко вкруг вспаханного поля, Обведена годами мощь моя, Уж не всегда, как меч, моя багряна воля, И гордость не всегда, как дерево, в цвету, И с меньшей страстностью своим лицом зеленым Хватает буйный ветер на лету — Тот, что в людских лесах проносится циклоном. О море! Чувствую, как сякнут родники В моей душе — равнине пожелтелой… Еще хоть раз огнями облеки Мое измученное тело, Пока последний час, отмеченный судьбе, Его не возвратит, уже навек, — тебе! Да! В неистомный вихрь зачатий и рождений, О море, примешь ты когда-нибудь мой прах! Ты будешь мчать его в бушующих волнах, Ты с красотой своей мои смешаешь тени; Гробницей будет мне безмерность сил твоих, Их тайные труды, их подвиг сокровенный, И существо мое в котле вселенной Исчезнет, растворясь среди естеств других, — Но возвратится вновь, чрез тысячи столетий, Вновь диким, девственным, как в мир приходят дети: Ничтожный ком земли, взглянувший в небеса, Мгновенье новое сознанья, Едва заметное сверканье, Недвижной вечности зажегшее глаза!» На тихом трепетанье струй, Как яркие гроба, — вдали Спят золотые корабли. Но ветер — нежный поцелуй — Чуть шепчет вслух, И пена волн, Лаская челн, — Как пух. На море праздник, воскресенье.

Маленькие легенды

{15}

Пилигрим

Перевод Вс. Рождественского

Мешая с ядом сладкий мед И с грубой руганью — моленья, Минуя вереска поля, селенья, В путь дальний пилигрим бредет. Шагает тяжело песками без конца: Засунули ему в сабо куски свинца. Бредет и морщится, но не роняет вздоха: Чтоб бог к его мольбам внимательнее стал, Колючек он в штаны понапихал И в рукава — чертополоха. Его отправил в путь больной, Что там, на ферме, изнывает, Чье сердце в страхе замирает, Когда в безмолвной тьме ночной Собаки лают под луной. И день и ночь больной все ждет, Что исцеленье от невзгод Мадонна Монтегю ему пошлет. Когда из дома вышел пилигрим, Легко над ним Дышало утро свежестью живою; Кричал петух с обычной хрипотою; Котел, лежащий на дворе, Как будто «Здравствуй!» говорил заре; Служанки медленно зевали, Еще не отряхнув остатки сна, На чердаках своих, где листья трепетали У залитого золотом окна. Пересекая первый городок, Увидел пилигрим На площади веселье буйных танцев, Орущих парней, пьяных в дым, С цветами на фуражках, — новобранцев. Они тащили девок в свой кружок, Их оглушая песней непристойной. Он рядом сел — и важный и спокойный — И кружку осушил одним глотком. Пробило полдень в городке другом. У церкви свадьба в круг влилась народный. Шли парни в блузах, в новых башмаках, Ведя степенно кумушек дородных. В «Зеленом кролике» уселись на скамьях Испытанные пьяницы в жилетах, Увидев пира верные приметы, И все орали страннику, чтоб он За них молился, и со всех сторон Ему тянули кружки в знак почтенья. Он к ним подсел и осушил глоток За их души спасенье. А проходя последний городок, Он повстречался с шумною кермессой. Кружились буйно пары на свободе, Гудели скрипки под листвы навесом, Плясали старики по прежней моде Или курили с наслажденьем Из трубок, чистых, словно воскресенье. Когда глазел он на веселый пляс, Один сказал ему: «Сядь с нами! Ты, друг, христианин. Пей пиво! Мы ведь сами К мадонне Монтегю{16} ходили — и не раз». И странник в добрый час Всю кружку выпил, удержав дыханье, И дальше поплелся, шатаясь, по поляне. А вечер пепел свой уж сеял над страною. Вдали вставал собор с высокою иглою — То было Монтегю в тени Под звездным куполом. Огни То там, то тут светились по жилищам. И пилигрим прошел кладбищем, А чтобы шаткий шаг прохожих не смутил, Скользнув в часовню, дверь он притворил. Перед мадонной, в кружево одетой, С глазами восковыми, — без конца Висели ракушки, пластинки и сердца — Дар исцеленных, амулеты. Она ему внимает благосклонно. «О добрая мадонна! Быть может, и нетверд мой шаг, И вижу смутно я сквозь мрак, Как лик твой блещет красотою, Но мне ль сравниться мудростью с тобою? Ты свой святой не покидаешь дом, А я вот выпил — каюсь в том. Но мой хозяин так горюет: Сын умирает у него, Он кровью кашляет, не ест он ничего И терпит лихорадку злую. Вот видишь ли, мы у его постели В молитвах многие уж провели недели. За эти месяцы он на глазах иссох. Как спички — руки. Да, совсем он плох. Когда он молится, то всех берет нас жалость. А чуть забылся сном, Нам кажется он мертвецом В той комнате, куда недавно рожь ссыпалась. От матери ему Арпанов{17} пятьдесят досталось бы надела. Отец его как старый дуб замшелый… Внемли, владычица, моленью моему! Я правду говорю. Спаси нас в скорби тяжкой! Сама пощупай — сохранил Я, хоть и брел сюда почти лишенный сил, Свинец в моих сабо, репейник под рубашкой». Когда же вышел пилигрим, То повстречался с ним Привратник, что пришел закрыть в часовне двери. Луна взошла. Голубоватый вереск Простерся бледной пеленою, Куда лишь взор хватал, под полною луною. Обратным он пошел путем Домой к себе, дорог не выбирая. Был слышен Angelus[2]. Равнины ширь немая Ловила мерный звон в спокойствии ночном. И хмель прошел. Хотя был слышен гам, Вой скрипки, песен рев по ближним городкам И топот ног в сабо под деревом густым, — Он шел и был глухим К призывам празднества, летящим издалека. В царапинах, в крови, не слыша рук и ног, Во рву на листьях он прилег Соснуть хоть малость. Одиноко Поля вкушали мирный сон. Заря уже зажглась, когда увидел он Ту ферму, где его больной ждал в нетерпенье. Старик, пасущий около селенья Трех индюков и четырех овец, Воскликнул: «Он здоров! Свершилось наконец! Святая дева тронулась мольбою». А мельник помахал рукою В знак дружбы из чердачного окна. Сбежались люди. Площадь вся полна. По улице, где кумушки болтали, Паломника сопровождали Мальчишки шумною гурьбой. Его увидя, зарыдал больной. Паломник молвил: «Сделал все, что надо. И коль мадонна вам не бросит взгляда, То тут причина в ком-нибудь из вас!» Несут ему и мяса и колбас, В большую кружку до краев льют пиво. А он: «Я угощался там на диво. Я пил, но из сабо не вынимал свинца, Чертополох донес я до конца. Не беспокойтесь же! Держу я крепко слово. Удача мне во всем. Могу спасти любого И даже в Рим пойду, чтоб были вы здоровы!» Смех загремел кругом. Больной поправился. И ожил дом. Был праздник, воскресенье. Паломник вытряхнул колючие растенья, Служанка унесла их. А старик Десятка два денье{18} ему отсыпал вмиг.

Статуэтка

Перевод Вс. Рождественского

Слывя средь кегель самой редкой, Завидной целью игроков, В наряде радужных цветов Она была старинной статуэткой Времен богов. Никто не знал — Венерой иль Дианой Она возникла в древности туманной, В какой пещере или храме Была она добыта моряками И как, все повидавшая на свете, Во Фландрию дошла через столетья. Один из прихожан рассказывал: «Бывало, При прежнем-то кюре у нас Она часовню нашу украшала, Была одета в бархат и атлас, Как дева пресвятая, И мать моя, мольбы ей воссылая, Жгла свечи перед ней не раз». Другой клялся, что статуэтку эту Его отец у маршала достал. Она давно уж странствует по свету, И к нам был путь ее немал Из Рима иль Испании далекой… Ее в те годы каждый видеть мог На перекрестке четырех дорог В пустых полях, под липой одинокой. И доброю она была и чтимой, В окрестных деревнях любимой. Больным умела помогать Ее святая благодать. Нуждались все в ее чудесном даре, Расслабленным она давала исцеленье, И если б не викарий, Который на язычество гоненье Вел все упорней год от года, Свет имени святого б не исчез — Ведь с ним немало связано чудес В истории прихода! И в реку брошена была она Глухою полночью на вечное забвенье. Но, поднимая встречное теченье, Ее к плотине вынесла волна, И там она у берега осталась, Где в кегли Фландрия с Брабантом состязалась. Хотя из дерева она была, Но дерево то тверже, чем скала, И вазу контуры ее напоминали С гирляндой роз на пьедестале. Лишь игрокам она обязана спасеньем. Торжественно поставили они Ее средь кегель. Было воскресенье, Весенний Духов день. Тогда в деревне Настали солнечные дни. Жужжали пчелы. Девушки в харчевне В чепцах крахмальных, глаженных красиво, Носили на подносе кружки пива, И хлопали прилежно всё кругом Тому, кто первый пред толпою Фигуру эту с древнею резьбою Сбивал шаром. Почет был и другим Из игроков, что вслед за ним Своею меткостью блистали И кеглю главную пять раз подряд сбивали. Но первый, что нанес Удар по цели, Вдруг побледнел: в полях горели Его амбары, и навоз Подсушенный объяло пламя, Зловеще отраженное прудами. Потом, Шесть дней спустя, один из игроков, Что метко бил и выпить был здоров, Вернувшись ночью в дом, Глазам своим не веря, Нашел дочь, замертво лежащую у двери. Сначала он не понял ничего, Но уж его Тянуть не стало больше в воскресенье В харчевню «Белый крест» для развлеченья. И, наконец, Весьма почтенный старшина-купец, Что снял все кегли под один удар, Увидел, что его амбар Обрушил возведенные леса, Убив в саду и пастуха и пса. И страх с тех пор во все сердца проник. Страх рос, он стал велик. И как-то раз Хозяйка «Белого креста» одна Пошла в сарай в вечерний час, Где дров сухих набрать была должна. И вот во тьме, вокруг стоящей, Возник пред ней Бессмертной статуэтки взор горящий. Деревня в ужасе. Кюре скорей Спешит заклясть молитвою своей Все кегли от врага людского рода. И не было б покоя для прихода, Когда б тот странный дерева кусок В плаще из бархата, с каймой узора, Не помещен был в прежний уголок У алтаря святого Христофора! Смещен был слишком уж суровый Викарий и назначен новый. Обычаи времен былых Вновь ожили. Все свято чтили их. И вновь Венера — может быть, Диана — Творила неустанно Большие чудеса по милости своей, И ноготь на ноге у ней Был стерт лобзаньями — за много лет — Людей, произносивших здесь обет, Чтоб уберечь себя от зол и бед.

Буйные силы

{19}

Искусство

Перевод В. Дмитриева

Одним прыжком, Копытом пробуждая гром, Навстречу солнцу и экстазу В пространство прянул сразу, Кося зрачком и не боясь погонь, Стремительный Пегас, крылатый гордый конь. Полны томленья Танцовщиц грациозные движенья На зеленеющих холмах вдали… То музы хоровод вели. Сплетались их тела, как веточки омелы. Невдалеке Амур усталый спал; Вечнозеленый лавр густую тень кидал На лук и на разбросанные стрелы. Олимп и Геликон вздымались к облакам, Потоки горные по склонам их бежали, И храмы белые, подобные венкам, Воспоминаньями долины озаряли. То — Греция. Вот мрамор Парфенона, Вот славная оракулом Додона… Вся Греция, чьих гор и городов Названья мелодичны, Раскинулась ристалищем привычным, Где лиры славили деяния богов. Но дальше мчится конь, копытом вновь ударив. В тумане прошлого встает пред ним из марев Искусство Фив, Мемфиса и Микен: Изида, многогруда и огромна, Сжимала диск, сверкавший ночью темной. Тысячелетья здесь текли без перемен… Вот белая Гатор на розовом пилоне, Вот царство Ур, вот башня в Вавилоне, Висячие сады — дивился им весь мир, Вот Ниневия, вот многоколонный Тир, Вот Индии дворцы, вот сказочные храмы Загадочных богов индийских — Шивы, Брамы. Как каменный костер, они взметнулись ввысь… А дальше на востоке поднялись Террасы, пагоды в сияющей лазури, Беседки пестрые, в эмали и глазури, Где кукольные лица мудрецов Гляделись в гладь прудов, Смеясь над зыбкостью забавных отражений И над никчемностью своих движений. И песнопения неслись со всех сторон: Одни — похожие на стон, Другие — веселы, а третьи — заунывны… Пегас их такт копытом отбивал. Порой он узнавал Мотив протяжный и наивный, Как будто гимны те в минувшие века Он слышать мог издалека, Стремя полет орлиный На горные вершины. Но не одну эмаль и бронзу видел он: Поэты шли сквозь тьму времен И побеждали смерть, подобно Геркулесу. Звучали в строфах их веления царей, И мудрость пела в них, и новизна идей. Их ясные слова срывали с тайн завесу, Дабы источник жизни бил ключом Кристально чистым и прозрачным Для человечества, охваченного сном — Младенческим сном, радостным, не мрачным. Пространства не боясь, Пегас Вновь ринулся вперед, взмахнув крылами. Вот он летит, и взоры мечут пламя. Летит… Иные страны и моря Раскинулись пред ним широко. Он Запад увидал. Грядущего заря, Как золото горя, Вставала там, затмив все чудеса Востока. Не храмы, полные античной простоты, Украсили леса, долины, горы: Вонзали в небеса угрюмые соборы Сиянье излучавшие кресты. Здесь каждый город был загоном, Куда собрали стадо рыжих крыш: Роскошные дворцы, лачуг сырой камыш И кружева из камня над амвоном… Струились реки там в гранитных берегах, В садах деревья старые дремали; Знамена развернув, но улицам шагали Под барабанный бой солдаты. На холмах Сверкали по ночам огни лабораторий, Заводов, мастерских; по ветру стлался дым… Молитвы, битвы, труд — все было перед ним, Всего в избытке: славы, счастья, горя. То были Рим, Париж, и Амстердам, И Лондон, и вдали — Америки просторы: Труд лихорадочный, сдвигавший с места горы, Свет ослепительный, открывший путь умам. Весь шар земной был покорен, измерен, И ярче звезд сияли там огни, Как будто были вехами они Для мысли, чтоб ее полет был верен. И снова, как в былые времена, Поэты шли: Гюго, Шекспир и Данте. Их жизнь вселенной всей была посвящена, Величие веков в могучем их таланте. Увидев это все, затрепетал Пегас. Не только не погас, Но ярче прежнего сверкнул огонь во взорах. И без удил, узды, воспламенясь, как порох, Покинул он заоблачный эфир: Его ристалищем отныне стал весь мир.

Любовь

Венера

Перевод Н. Рыковой

Венера, все мертво В саду блаженном тела твоего. И руки-лилии, и губ шиповник рдяный, И гроздий пламень пьяный На пышных лозах тела твоего — Отныне все мертво. Вот птицы мрачные осенних вечеров, — Ложится на сады их перьев траур серый; Сквозь траурный покров Осенних вечеров Едва мерцают факелы Венеры. Умолкли голоса чудесные в былом! Распятье скорбное на пепельном закате — Прочерчена лазурь его ночным крылом. Среди лесов густых — рыдающий псалом! Венера, Покойся безмятежно В печали сада мертвенной и нежной Среди слабеющих лучей; Но плотской прелести твоей Могучий аромат пускай пьянит сильней! Пыланье глаз твоих стремилось к вышине, В мир звездный, вечный, необъятный, И вечность становилась внятной И ясной в этом радостном огне. Руками, словно мед прозрачный и душистый, Срывала ты, богиня, с древа дней Первины молодости чистой, И кудри купиной раскинулись лучистой. Твой стан в округлостях сияющих, нетленный, Был точно в солнцах мощных небосвод; Когда же у груди твоей лежал Эрот, — Дышала эта грудь любовью всей вселенной. Как факел, ты вставала над морями И отдавалась всем, как щедрая земля, С ее озерами, весенними лучами, С ее могильными холмами. Но к Неизвестному влечет Людской неугомонный род. Тебе же суждены забвенье и покой В саду среди ветвей и сонных ароматов, И роза, осенью истерзанная злой, С последней нежностью свисает над тобой.

Магдалина

Перевод Н. Рыковой

Оденься в белое, Христа иди встречать, Стань Магдалиною смиренной из Венеры, И дух его в тебя войдет и благодать, А ноги нежные покроет пепел серый. Пускай же золото нетленное грудей И глаз, где ясное не отгорело пламя За все века любви, становится тусклей Под ниспадающими скорбно волосами. Земля измучилась, и крови вечеров Устало напилась, и воззвала, тоскуя, К Голгофе, к сумраку ее ночных крестов. Оденься в белый лен и доброту живую. Вот бог твой, благостью и кротостью великий, Вот образ на платке в руках у Вероники, Вот гвозди острые, копье и пелена. Да, в мире новая возникла тишина: Впервые человек, томясь от ожиданья, Целует очи своего страданья! Венера, кровью окропляет мир Безумья христианского потир. Вот сердце жениха — как уголь раскаленный. Горящий куст! Костер живой! Склонись теперь над чашей золотой, Чтоб наполнять ее любовью исступленной! Безумна плоть, душа на крест готова, Все существо надеждой зажжено, Но здесь ему не суждено Найти последнее решающее слово! Ну что же, плачь с улыбкой на устах, Сливая с нежностью благочестивый страх, И бормочи молитвенно и сладко, Чтоб, загорясь пророческим огнем, Душа твоя, как белая облатка Причастья, — стала божеством! Оденься в белое, иди встречать Христа. Венера, вот его властительные руки! Пускай от власяниц, гвоздей, камней И жестче телу будет и больней! Пускай сменяются слепой восторг и муки! О, стены — саваны монастырей-могил! Их смерть упрямая воздвигла беспощадно, Чтоб трепет заглушить и крики жизни жадной. О, пытки долгие, что выпьют кровь из жил Под ненавидящей луной в ночи ужасной! Открытых ран твоих уста томятся страстно — Их огненной тоски никто не утолил! Оденься в белое и до конца влачи Ярмо своей любви, хотя уже лучи Кругом, и сумрак отступил, И закатилась, отблистала Звезда, что некогда над Вифлеемом встала.

Теруань де Мерикур

Перевод Н. Рыковой

{20} Год революции кровавой и суровой. Венера, в красное оденься. Вот багровый Закат, и бегство королей, И эшафот — скала среди зыбей Народной ярости, гудящей все грозней. Стань роковой и гневной Теруанью, Будь яснооким разумом восстанья, Как святостью была и негою влюбленной. Всем отдаешься ты душой смятенной, Когда-то кроткой, ныне огневой, Становишься для нас то голосом живой Любви, то к милосердию призывом, То к справедливости святой. Сквозь кровь и хмель, восторг и слезы — голос твой, Орлиный крик, ликующий прибой, Горячей окрылен мечтой И жертвенным порывом. Весь город — в буре, в яром клокотанье, Но ненависть его — как чистое сиянье. Вот молний-воль в умах внезапный блеск, Вот руки подняты, в них молоты и пики, Но юных соков полон этот лес. В народах говорит какой-то гром великий, Их голосом гремит и им кует мечи. Надменности богов ревнивые лучи Уже не страшны тем, кто здесь услышал зов Грядущих, братством радостных веков, Когда на скипетрах, как на стеблях усталых, Увянет цвет гордынь и цвет пороков алых. Венера, будь отныне торжеством Над всякой смертью, будь ее грозой, потопом, Пролей свой жар и юность толпам, Отдайся им и будь, как прежде, божеством! Пусть в их мозгу, едва проснувшемся, в жестоко Карающих руках кипит седого рока Взбодрившаяся кровь; пусть убивают ныне Во имя будущего чаемой святыни, Чтоб эти голоса нестройно, хрипло пели У мира нового багряной колыбели. Венера, из глубин твоей души и тела Пускай в отваге этой грозовой Любовь поднимется и овладеет смело Высоким разумом. Люби весь род людской, Что рвется к счастью с гневом и тоской. Мы все зовем тебя. Будь нашей — не с богами, Не в гордых небесах и не у ног Христа Простертая, но стой, прекрасна и проста, О мать людей, стой тут же, рядом с нами.

Трибун

Перевод В. Брюсова

Как мощных вязов грубые стволы, Что деды берегли на площади соборной, Стоит он между нас, надменный и упорный, В себе связав безвестных сил узлы. Ребенком вырос он на темных тротуарах Предместья темного, изъеденного злом, Где каждый, затаив проклятья, был рабом И жил, как под замком, в тюрьме укладов старых, В тяжелом воздухе мертвящего труда, Меж лбов нахмуренных и спин, согбенных долей, Где каждый день за стол садилась и нужда… Все это — с коих пор! и это все — доколе! И вдруг — его прыжок в шумящий мир борьбы, Когда народ, сломав преграды вековые И кулаки подняв на темный лик судьбы, Брал приступом фасады золотые, И, с гневом смешанный, шел дождь камней, Гася по окнам отблески огней И словно золотом усыпав мостовые! И речь его, похожая на кровь, На связку стрел, разрозненных нещадно, И гнев его, и ярость, и любовь, То вместе слитые, то вьющиеся жадно Вокруг его идей! И мысль его, неистово живая, Вся огневая, Вся слитая из воли и страстей! И жест его, подобный вихрю бури, В сердца бросающий мечты, Как сев кровавый с высоты, Как благодатный дождь с лазури! И стал он королем торжественных безумий. Всходил и всходит он все выше, все вперед, И мощь его растет, среди восторгов, в шуме, И сам забыл он, где ее исход! Весь мир как будто ждал, что встанет он; согласно Трепещут все сердца с его улыбкой властной; Он — ужас, гибель, злоба, смерть и кровь; Он — мир, порядок, сила и любовь! В нем тайна воли одинокой, Кующей молоты великих дел, — И, полон гордости, что знают дети рока, Он кровью вечности ее запечатлел. И вот он у столба распутья мирового, Где старые пути иным рассечены, Которым ринутся искатели иного К блистательной заре неведомой весны! Он тем уже велик, что отдается страсти, Не думая, всей девственной душой, Что сам не знает он своей последней власти И молний, вверенных ему судьбой! Да, он — загадка весь, с ненайденным решеньем, И с головы до ног он погружен в народ, Что, целен и упрям, живет его движеньем И с ним умрет. И пусть, свершив свой путь, пройдя, подобно грому, Исчезнет он с земли в день празднеств иль стыда, И пусть шумит за ним иль слава, иль вражда, Пусть новый час принадлежит другому! Не до конца его друзья пошли На пламенный призыв пророческого слова. И если он исчез, то чтоб вернуться снова! Его душа была в грядущем, там, вдали, В просторах моря золотого. Отлив, пришедший в свой черед, Ее на дне не погребет! Его былая мощь сверкает в океане, Как искр бессчетность на волнах, И в плоть и кровь вошел огонь его мечтаний, И истины его — теперь во всех сердцах!

Банкир

Перевод В. Брюсова

Он — в кресле выцветшем, угрюмый, неизменный, Немного сгорбленный; порывистым пером Он пишет за своим заваленным столом, Но мыслью он не здесь — там, на краю вселенной! Пред ним Батавия, Коломбо и Капштадт, Индийский океан и гавани Китая, Где корабли его, моря пересекая, То с бурей борются, то к пристани спешат. Пред ним те станции, что строил он в пустынях, Те иглы рельс стальных, что он в песках провел По странам золота и драгоценных смол, Где солнце властвует в просторах слишком синих; Пред ним покорный круг фонтанов нефтяных, И шахты темные его богатых копей, И звон его контор, знакомых всей Европе, Звон, что пьянит, зовет, живет в умах людских; Пред ним властители народов, побежденных Его влиянием: он может их рубеж Расширить, иль стеснить, иль бросить их в мятеж По прихоти своих расчетов потаенных; Пред ним и та война, что в городах земных Он, как король, ведет без выстрелов и дыма, Зубами мертвых цифр грызя неутомимо Кровавые узлы загадок роковых. И, в кресле выцветшем, угрюмый, неизменный, Порывисто чертя узоры беглых строк, Своим хотением он подчиняет рок, — И белый ужас в рог трубит по всей вселенной! О, золото, что он сбирает в разных странах, — И в городах, безумствующих, пьяных, И в селах, изнывающих в труде, И в свете солнечном, и в воздухе — везде! О, золото крылатое, о, золото парящее! О, золото несытое, жестокое и мстящее! О, золото лучистое, сквозь темный вихрь горящее! О, золото живое, Лукавое, глухое! О, золото, что порами нужды Бессонно пьет земля с Востока до Заката! О, злато древнее, краса земной руды, О вы, куски надежд и солнца! Злато! Злато! Чем он владеет, он не знает. Быть может, башни превышает Гора накопленных монет! Но, все холодный, одинокий, Он, как добычу долгих лет, С какой бы радостью глубокой Небес охране вековой Доверил самый шар земной! Толпа его клянет, и все ему покорны, Ему завидуя. Стоит он, как мечта. Всемирная алчба, сердец пожар упорный Сжигает души всех, его ж душа — пуста. И если он кого обманет, что за дело! Назавтра тот к нему стучится вновь несмело. Его могущество, как ток нагорных вод, С собой влечет в водоворот (Как камни, листья и растенья) Имущества, богатства, сбереженья И малые гроши, Которые в тиши Копили бедняки в поту изнеможенья. Так, подавляя все Ньягарами своей Растущей силы, он, сутулый и угрюмый, Над грудами счетов весь погружаясь в думы, Решает судьбы царств и участь королей.

Тиран

Перевод М. Донского

Блистательный тиран, чьей власти нет границ, В чертоге, где, даря двусмысленный совет, На пурпурную тень ложится солнца свет, Как золото корон на пурпур багряниц, Пирует, слушая восторженные клики, И видит, как толпа ликует в исступленье Лишь при одном его безмолвном появленье. Им царства сметены, им свергнуты владыки, Он когти обрубил народу, и когда Пред ним, единственным, поверглись все во прах, В пресыщенной душе он ощущает страх: Увы, он одинок, отныне — навсегда. Невольно он в раба преображает друга, Любовь сжигает он своею жаркой славой, Как бешеный вулкан, неукротимой лавой Испепеляющий живую зелень луга. Достигнутая им безлюдна высота, И тщетно хочет он найти там божество. Молчит усталое желание его, И гордость алчная давно уже сыта. Он отрицает сам себя. Злорадно плавит Он слиток золотой своей огромной власти На сумрачном огне жестокой, жгучей страсти К ниспровержению того, что люди славят. Однако ото всех он ужас прячет свой; Он нем, как цитадель, где ночи напролет Лишь эху собственных шагов внимает тот, Чей плещется штандарт на башне угловой. Священен он для всех. И кажется порою, Что лучезарная божественная сила Его наполнила собой и окружила Непостижимостью, как дерево — корою. Но знает лишь небес всевидящая твердь, Что часто по лесам блуждает он один, По топким берегам обманчивых трясин, Где плесень царствует и где таится смерть. В болотах, где живут гонимые растенья, В зловонных логовах, в местах, где боязливо Цветут чертополох, терновник и крапива, Он жизнь опальную ласкает в упоенье. Он полон нежности и состраданья к ним, Колючим, замкнутым, озлобленным цветам; Они принадлежат ему, и только там Он познает любовь и верит, что любим. С пылающей душой спешит он к ним склониться, К их сумеречным снам, к печали их вечерней; Он обнимает их, не убоясь их терний, И жжет его шипов живая власяница. И только потому за праздничным столом В сверкающем дворце, где пурпурная тень И золото лучей скрестились в этот день, Сидит он с поднятым, сияющим челом, Что отдает себя он поцелуям алым, Что тайно ото всех, в него вперивших взгляды, Он может мучиться, любить, просить пощады, Подставив грудь свою вонзающимся жалам.

Возлюбленная

Перевод А. Ибрагимова

Причалил свой корабль я к острову мечты, Который плавает в просторах океана; Вдали от шумных толп, вдали от суеты, Причалил свой корабль я к острову мечты, Где птицы распевают неустанно. О, пестиков слияние с пыльцой! Весь воздух похотью напитан ядовитой; Магнолии, из поцелуев слиты, Сверкают белизной. Сердцам подобные, пылают упоенно Великолепные пионы; Трепещут от любви, вздыхая, ветерки. Тень, как прикосновение щеки, Тепла и ласкова. Ветвей печальных слезы Кропят траву сверкающим дождем; На ложе из фиалок тихим сном Забылись ирисы и розы. Причалил свой корабль я к острову мечты, Где рдеют в зелени приманчивые кисти, Где, облаченные в искрящиеся листья, Колышутся деревья и кусты, Где, как бушующее пламя, счастье Дыханием своим палящим обдает, Цветы сплетаются в объятьях сладострастья И по ночам луна свое безмолвье льет. — О ты, которую напрасно призывали Мольбы моей души — сюда, на остров мой, Обвитый белою змеящейся каймой, Появишься ли ты из бледно-серой дали? Откликнешься ли ты когда-нибудь на зов? Мой остров сотворен для твоего расцвета. Я ароматы шлю — прими моих гонцов! — Из сада, полного причудливого света. Явись! Поля, и лес, и рыжий небосвод — Всё будем славить мы, не зная лени. Ты, щедрая, подаришь мне колени, Свой рот, и грудь свою, и нежный свой живот, — И я в неистовстве вспашу твой луг весенний. Причалил свой корабль я к острову, что весь — Скопленье яростных желаний; Какой-то гордый рок их собирает здесь, Как стонов, криков и призывов смесь На поле брани. Лазурные глаза задумчивых прудов Нам устремятся вслед с глубоким восхищеньем, И птицы, радужно сверкая опереньем, Споют нам песнь свою в молчании лесов. Пойдем по склонам гор, объятые покоем, Туда, где бьют ключи, прозрачнее стекла. Потоки воздуха нам обновят тела, Вливаясь в легкие целительным настоем. Мы будем созерцать, погружены в экстаз, Глубины наших душ неутомимым взором. Отравой опоить мы не позволим ссорам Любовь, которая соединяет нас. В одно сольемся мы, друг другу сердцем вторя, Нас приглашает жизнь на свой великий пир. Мы, как самих себя, полюбим этот мир, Природу и инстинкт, вселенную и море. Да будет наша страсть похожа на родник, Где может всякое стремленье утолиться! Брать, чтобы разделить, давать, чтоб насладиться, И светлой радостью наполнить каждый миг! О, погрузиться в мир, как в океан бездонный, Освободив себя от всех цепей и пут, И ощутить, как в нас всемирные законы Свою мелодию, ликуя, запоют!

Верхарн. «Призрачные деревни»

Амазонка

Перевод В. Дмитриева

По скалам, по долинам и холмам Отважно скачет амазонка. Стучат копыта звонко, И стан наездницы так гибок и упрям! Назад отброшено пространство… Звенит Ее оружье и убранство: Копье, и лук, и меч, и щит. Леса, ручьи, озера, рощи — мимо! Она летит как ветер, как стрела, Вся — мускулов комок, гибка, неутомима. Конь взмылен весь, и в пене удила. Ее галоп пугает птичьи стаи В лесной глуши, где тень лежит густая И где стволы блестят, как чешуя. Струятся в них и днем и ночью соки, Разбуженные солнцем токи. Кусты, цветы и травы у ручья — Все солнце пьет и к солнцу все стремится, Как всадница, что без дороги мчится. Отвагой, силой, радостью лучится Ее улыбчивый и светозарный лик. Мужчин — тиранов грубых и владык — Поколебалась мощь и ослабела. Власть перешла К воительнице смелой… Честь ей, хвала, Прекрасной, грозной, стройной, Оружия достойной! Ей не страшна грядущая борьба Со смертью: ведь она сама — судьба. Нет рук сильней: то — варварам преграда. Струится, золотясь, волос ее волна, Сияют звезды глаз среди их водопада. Грудь правую сожгла себе она, Чтоб та в бою ей не мешала, И, гордая, на горизонте встала, К победе, к славе вся устремлена. В пещере, где зарей мрак вечный не тревожим, Изранено до крови жестким ложем, Напрасно взор вперяя в темноту, Ждет Человечество, кусая кляп во рту, Ждет, побежденное, утратившее веру, В цепях, и с уст его невольно рвется стон, И сторожит его уродливый дракон, Свернувшийся у входа в ту пещеру. Но амазонка здесь, готовая на бой С жестоким чудищем. Ей велено судьбой Сразиться с гадиной стоглавой, Хоть каждой головы оскаленная пасть Грозит, готовая напасть, И дышит смрадом и отравой. Дракон, рассвирепев, и страшен и могуч, Похож на дерево с корой шероховатой, И хвост чешуйчатый бьет в злобе бесноватой, И яд струящийся невыносимо жгуч. Огонь, и кровь, и желчь внезапно изрыгая, Он извивается, врага подстерегая, И множество когтей, клыков, и жал, И щупалец готовы впиться сразу… Распространяя вкруг зловонье, как заразу, Весь ощетинившись, дракон ей угрожал. Полна и отвращения и гнева, Разит его копьем воинственная дева. И снова прерывающийся стон, Стон Человечества несется в дали, И жалобно он эхом повторен, Как будто, полные печали, На этот стон просторы отвечали. Чудовище взвилось, безжалостно, как рок… Когда бы не коня отчаянный прыжок — Спасенье к всаднице пришло бы слишком поздно… Встает пред нею смерть неотвратимо-грозно, И телом — не душой! — овладевает страх. Все лихорадочней огонь в ее глазах, Но вновь она кидается на зверя, Подняв свой меч, в победу твердо веря. И хрип, и лязг, и треск, и гром Кругом Отражены далекими горами. Сжимает рукоять меча, Рубя сплеча, Воительница мощными руками. Сверкает молнией губительный металл, Но не слабеет вихрь и щупалец и жал: Срубила голову — две новых вырастают… И силы амазонки иссякают. О пораженье думает она, — И вот заранее побеждена. В последний раз в руке ее усталой Меч заблестел… Потом он опустился. Нависли тучи, мрак сгустился, Лишь неба край — во мгле кроваво-алой. Оружье, падая, звенит… В зенит Несется стон отчаянья и боли. Как вырваться из плена, из неволи? Воительница храбрая мертва… Светила, словно жернова, Вращаются во мраке тщетно… До цели далеко заветной. И вдаль Печаль свой устремляет взор. И вторит ей в долине скорбный хор: О скалы бьется ветер, воя, Шумит река — ей не найти покоя… А может быть, то слез журчит родник, И Человечества, не ветра, крик, Несчастную оплакивая, рвется? Оно в цепях, как раньше, остается, В то время как дракон, — которого Персей Бесстрашно укротил спустя немало дней Не силой — только мыслью, взглядом, — Улегся рядом, На все живое злобно зашипев И вновь разверзнув ненасытный зев.

Города

Перевод М. Волошина

О, эти города, напитанные ядом гнилого золота! О, каменные вопли, взлеты и жесты дыма, И купола, и башни, и колонны В звенящем воздухе средь кипени труда… Ты возлюбил ли ужас и тоску их, Странник, Печальный и задумчивый, На огненных вокзалах, что опоясали вселенную? О, вихрь колес сквозь горы и пространство! Набат глухой и тайный, что лихорадил душу твою, — Он в городах гудел по вечерам; их пламя Неисчислимое и красное твой озаряло лоб, Их черный лай, и мстительные крики, и улюлюканье охоты Были лаем, криком и травлей твоей души; Все существо твое глубоко искажалось их Богохульствами, И воля твоя была добычей их потока: Вы ненавидели друг друга, обожая. О, взлеты их, кощунства, преступленья, Вонзенные, как в спину нож, закону! Сердца колоколов и лоб их колоколен Забыли их жертв число; Чудовищные их нагромождения заслоняют небо; Ужас века сосредоточен в них; Но их душа таит тот вечный миг, Что в неиссчетных днях собою метит время. История была плодотворима Из века в век приливом их идей; Их мозг и кровь питались новой кровью, Что в старый мир вливается надеждой И гением. Они калят дерзанья, причащают Пространства и колдуют горизонты, Их притяжения вникают в дух, как яд; И каждый вознесенный над другими — Ученый, иль апостол, иль поэт — Несет свой пламенник в пыланье их пожаров. Они в неведомое строят лестницы Для восхожденья дерзостных исканий, Светлыми ногами топчут ложь, что приковала цепью Мир к человеку, человека к богу. Видали ль ночью вы короны их огней И храмы из стекла и золота, откуда Чудовищные взгляды одетых медью стекол Устремлены к созвездьям сивиллинским? В кварталах молчаливых посещали ль Лаборатории, в которых неотступно От вывода до вывода, от связи и до связи 197 Сквозь бесконечности преследует ученый Мельчайший трепет жизни? Тот человек, что судит, мыслит, волит, Ими весит и мерит сам себя. Все тайны, все загадки мира Им служат ставкой уже целый век В борьбе великой с судьбами. О, ярость знаний и осторожность схваток! Загадка здесь — ее следят, и травят, И настигают, как зверя свирепого, Чтоб уловить мгновенье, когда Ее глаза, раскрытые внезапно, разорвут Покровы тьмы и истину откроют. Тогда пусть ветры, волны, и небеса, и звезды, И тяжкие мосты, что давят глыбы устоев каменных, Базальты порта, городские стены Трепещут на четыре стороны пространства, Они не потрясутся столь полной радостью, Как страстный дух искателя Над новою победой. Нечто в мире внезапно изменилось Этим взрывом света из темноты; И все равно, прославят или ославят гений того, Кто выломал враждебные ворота, Что защищали тайну, — Сила его поглощена великой силой городов: Их бытие еще полнее ею. Так те, что мыслят, будущему мира От времени до времени несут ярь мозга своего: А между тем встают еще иные, Те, что горят с толпой и для толпы. Подвижники и мученики грезы, Они провидят ее идущей по садам мучений И крови — к светлому свершению времен, Когда дух справедливости проникнет в человека. Ложь издала законы — тексты черных истин: Их надо грызть всечасно, Ожидая, пока не сломят их тараны мятежа; А если надо кровавых удобрений для светлых всходов, Если нужен великий гнев для полноты любви, Если надо исступленье для сердца рабьего — То гулы набатов черных взмоют города Рыкающим приливом вкруг новых прав. Там, наверху, в кварталах старых, в тусклых залах, Где светы газа безграничат жесты, А голоса, и кулаки, и крики трибунов светлых Утверждают потребность всех, как истинное право; Таблицы, тексты, правила, системы и библии Даются в передержках торжественных речей; Для человека в мире нет господина иного, чем он сам, И в нем самом владычествует мир; Оратор говорит и сильно и высоко, слово его сверкает, Космато и истребительно, как полеты кометы, Как знамя безумное, простертое к победе; А если он берет толпу трамплином — Что до того? Он тот, чья воля полна через край Вскипающими токами расцветов; Отчаянья, и ярости, и гневы, И грозовое молчание горят в его руках: Как некий тайный властелин, он видит Подземное глухое набуханье тайных сил. Когда ж в согласье простом и неизбежном сопрягутся Полет искателя с порывами трибуна, То нет у неба такой грозы, Таких громов у власти, у порядка такого произвола, Чтоб раздавить собой победу мировую.

Наука

Перевод А. Ибрагимова

Да будут святы те, кто, в творческом пылу Исследуя весь мир, открыли в нем законы И первобытный страх взорвали, как скалу, Где груды золота скрываются исконно. Еще недавно смерть и поклоненье ей Держали нас во тьме, как в некой преисподней, Пытаясь укрепить поддержкою своей Империю греха и догмы, но сегодня Ночь исполинских тайн уже не так мрачна: В ней разливается сиянье золотое, И скоро, может быть, рассеется она, И знание взойдет, как солнце, над землею. Все неизвестное, все бредни старины Добычей стали для искателей пытливых, Их книги, пламенем живым озарены, Таят в себе плоды усилий кропотливых. Они вещают нам, ложь повергая ниц, Что единением все связано в природе. О этот рыжий лес, не знающий границ, Где половодное бушует плодородье! О вы, разведчики, что по путям веков Ведете за собой передовые цепи, — Как башни в солнечных лучах среди лугов, Вы гордо выситесь в своем великолепье! Вы слышите призыв, отважные: «Вперед! Границы нашего познания раздвиньте!» Рассудок верную дорогу изберет И не заблудится в абстрактном лабиринте, О, битвы точные, где воины — умы! О, заблуждения, что спор вскрывает пылкий! Все тайны бытия! Их выпускаем мы Из заточения, как духа из бутылки! Весь беспредельный мир, который населен Несметным множеством логических гипотез; Сплав мрака с золотом — надменный небосклон, Куда взлетел расчет, за истиной охотясь; Идеи, как рои трудолюбивых пчел, Что собирают мед, обкладывая данью Цветы, которые усеивают дол Величественных тайн, царящих в мирозданье; Мыслители, чей нож сознание рассек; Порядок и хаос в единстве неразрывном; Зародыши людей, чей рост из века в век Воспроизводит жизнь в круговороте дивном, И мысль, которая, куда ни посмотри, Свой неустанный труд вершит все вдохновенней, Вливая свой огонь в мерцание зари, Предшествующей дню великих откровений! Мы там раскинули владения свои, Где ужас царствует, властитель бестелесный, Где атомы ведут между собой бои От глубины земной до вышины небесной. Похищенный огонь опять у нас в руках. Пусть изменяются с веками наши души, Все та же в них любовь, чья буря, словно прах, В одно мгновение сметает равнодушье. Поэты славу ей поют в стихах своих, Но боги не сойдут, как прежде, в мир наш дольний, Что бледен до сих пор от прорицаний их И от низринутых из их чертогов молний. Уже намечен путь к вершинам голубым, Широкий и прямой, — и, не жалея пота, Век принимается, могучий, за работу Со всем безудержным упорством молодым. Нам чуждо Фауста уныние! Благие Провидим цели мы под небом синевы. Жар возродился в нас, сомнения мертвы, И мы уж верим в то, что будут знать другие.

Заблуждение

Перевод Э. Линецкой

Вдоль берегов морских в безвестность дюны шли. Припадочные зимы Взрывали, мяли, рвали небосвод, Стонали толщи вод, Клыками бурь гонимы, — И дюны шли Огромными шагами великанов Вкруг океанов, И дюны шли, Глухие к стонам непогоды, Сквозь дни и годы К прозреньям жалости, к любви живой, И дюны шли, Как вечные скиталицы природы, На запад, вдоль морей, сквозь ветер грозовой. На берегах, сквозь ветер грозовой, На берегах, в морском огромном гуле, Века мелькнули, И вот однажды маяки, Взойдя на вздыбленные древние пески, Победный гимн своих огней послали В морские дали. И стала ночь прозрачна и светла. Подводных рифов грозные наросты И мысы, где всегда ревут норд-осты, Развенчанная обнажила мгла, И свет, мигая, разгонял туманы, И мраку жизнь лучи его несли, И пьяные простором корабли Шли завоевывать неведомые страны, И смело человек с пучиной в бой вступал. Пространство, сплющенное между скал, Смотрело на него горящими глазами. Валы, как встарь, захлестывали бриг, Но по снастям, по мачтам, точно знамя, Сверкающий метался блик. Свет стройных маяков, а не светил опальных, Отважных вел теперь дорогой странствий дальних. Стихиям яростным наперекор, Их провожал земли любимый взор, В борьбе с грозой и штормом помогая. С незнаемого сорван был покров; Опасность откровенная, нагая, Предстала взорам смельчаков. Слепая и беспомощная сила, Прозрев, стихии победила, И властелином человек взошел На свой престол. Вдоль берегов морских в безвестность дюны шли И сквозь туманы, бури, ураганы Несли в руках большие фонари, И, словно в свете утренней зари, Бледнели на небе светила, И дюны шли И день и ночь дорогой вдоль морей, Которая, как змей, Империи и царства охватила; А если обрывался путь, они Спешили водрузить, как знамя, На грудь утесов мирные огни. Спокойно протекли года, Но день настал, когда Искусно и бесстрастно люди сами Спасительное погасили пламя. И ненависть, как нож остра, В любовь исподтишка вонзилась, — Вкруг маяков засуетилась Людских раздоров мошкара. Затмилось гордое свеченье, Не останавливали на море в ночи Бессонные друзья-лучи Тех, кто на гибель шел по зову приключенья, Горячие и добрые огни, Свидетели открытий и свершений, На одинокой страже погребений Стояли мрачно в эти дни. О современники мои, как вы уныло жили, Когда в опасности вас вновь одела мгла И лишь убитых маяков тела Опорой вам служили! Одни глядели молча в дали, Угрюмо растянувшись на песке, Потом, в тревоге и тоске, По лабиринту снов блуждали; Другие — те, кто был сильней душой, — Старались терпеливыми руками Разжечь сверкающее пламя И ужас разогнать ночной; А третьи, чьи сердца не знали утоленья, Твердили: «Все равно, мы в путь пойдем, Затем что жизнь в могуществе своем Превыше истины и заблужденья».

Часы творчества

Перевод Э. Линецкой

Глаза мне закрывает мрак Рукою смуглой сновиденья, И вот покой, и вот предчувствие свершенья, И вот веселый, легкий шаг Подкравшегося к памяти забвенья. Вчера опять весь день владел мой дух надменный Всем существом моим — неведомой вселенной, — И чувствами схватить я мог Желаний огненный пучок И пред собой как шпагу, как угрозу Нести его в слепящем свете. На берегах — весна в расцвете, И, яркая, похожа мысль на розу, Она растет, и разум ширью пьян, Как океан. С высоких, неприступных гор В долинный золотой простор Загадки мироздания спустились И человеческой пытливости открылись. Как молнией, все озарилось вдруг, И только страшно, что из рук Добыча разума уйдет пугливо. Жизнь простирается широко, горделиво, По ней надежда мчит во весь опор, И воля человека в общий хор Сливается с желаньями вселенной. Могущества источник сокровенный Рождается в душе. Спешишь вперед идти, И кажется преграда на пути Лишь камнем, чтоб на нем точить и править силы. И юной гордости тугие жилы Вздувает плодоносный сок, И жизнь, взойдя спокойно на порог, К уверенности спящей входит в гости. Кровь, нервы, мышцы, кости Тем тайным трепетом напоены, Которым воздух и лучи полны. Себя в пространстве легким ощущаешь И счастья в сердце не вмещаешь. Все постижимо — принцип, связь, закон; В душе любовь, и разум опьянен Идей всесильным хмелем. Часы, овеянные маем и апрелем! Вы сердцу смелому, вы зрелому уму Восторги, что ни год, дарите, — Часы завоеваний и открытий, Часы, свергающие тьму! Вас память прославляет, воспевает Сейчас, когда мне мрак беззвучно закрывает Рукою смуглой сновиденья Глаза, зажженные огнем свершенья.

Невозможное

Перевод М. Донского

Пусть невозможного в стремительной погоне Достичь ты хочешь, человек, — Не бойся, что замедлят бег Дерзанья золотые кони! Твой ум уклончивый ведет тебя в обход, Ища проторенных тропинок, Но ты вступи с ним в поединок: Дать радость может только взлет! Кто вздумал отдохнуть, пройдя лишь полдороги, — Ему ли одолеть подъем? Жить — значит жечь себя огнем Борьбы, исканий и тревоги. Что виделось вчера как цель глазам твоим, — Для завтрашнего дня — оковы; Мысль — только пища мыслей новых, Но голод их неутолим. Так поднимайся вверх! Ищи! Сражайся! Веруй! Отринь все то, чего достиг: Ведь никогда застывший миг Не станет будущего мерой. Что мудрость прошлая, что опыт и расчет С их трезвой, взвешенной победой? Нет! Счастье жгучее изведай Мечты, несущейся вперед! Ты должен превзойти себя в своих порывах, Быть удивлением своим; Ты должен быть неутомим В своих желаньях прозорливых. Пускай же каменист и неприступно крут Твой путь за истиной в погоне: Дерзанья золотые кони В грядущее тебя взнесут!

Утро

Перевод В. Давиденковой

С утра привычными дорогами-путями, Через сады, леса, поля, Иду беспечен, весел я, Овеян ветрами, одет в рассвета пламя. Иду бог весть куда. Иду — и жизни рад. Как в праздник, грудь полна отрады… Что мне законы и преграды, Когда под каблуком булыжники звенят? Иду и горд: люблю и воздух я и землю! Безумный, безграничный, я Всю необъятность бытия, Весь первобытный хмель всем существом приемлю. Как были в древности шаги богов легки! Я жадно зарываюсь в травы И там, где гуще тень дубравы, Цветов горящие целую лепестки. Меня манит река рукой своей студеной. Даю я телу отдохнуть, Потом опять пускаюсь в путь Тропинками лесов, жуя листок зеленый. Все то, чем в жизни я до этих пор дышал, Все не живым, а мертвым было. Нам книги вырыли могилы, И не один мудрец был увлечен в провал. Не может быть, чтоб все вчера существовало И чтобы в ярком свете дня Уж кто-то видел до меня Багряный блеск плодов и роз румянец алый! Сквозь океан ветвей как будто в первый раз Прорвался ветер, багровея… Я, смертный, времени сильнее: Все ново вкруг меня, все юно в этот час. Люблю свои глаза, кровь, мышцы, руки, тело И гриву светлую свою, И жадной грудью воздух пью, И становлюсь сильней, впивая космос целый. Вперед! Поляна, лес, крутой оврага склон… И я, смеясь, крича и плача, Себя в восторге щедром трачу, Иду и сам собой, безумец, опьянен.

Вперед

Перевод В. Давиденковой

Раскрыв окно свое ночное, Не в силах дрожи нервов превозмочь, Впиваю я горячечной душою Гул поездов, врывающихся в ночь. Мелькают, как пожар, их огненные пасти, Скрежещет по мостам железо их колес… Так кратер истекает лавой страсти, Так в бездну рушится утес. Я весь еще дрожу от грохота и света, А поезда, летя в провалы тайн ночных, Грозой своих колес уж пробуждают где-то Молчанье, спящее в вокзалах золотых. Но в мускулах моих чудесным отраженьем Все отзывается, все вновь живет, И нервы шлют в мой мозг, мгновенье за мгновеньем, Бегущих поездов грохочущий полет, Несут с собою хмель, несут с собой тревогу И страсть во всей ее бунтарской широте, И эта быстрота — лишь новая дорога Все к той же издавна знакомой красоте. О, трепет всех существ! О, голоса земные! Их воспринять в себя и воплотить их зов, Быть отголоском вод, и вихрей, и лесов, Материков и грозовой стихии! Стремиться, чтоб в мозгу затрепетал весь мир, Сгустить трепещущий эфир В ряд огневых изображений! Любить ту молнию, и тот огонь, и гром, Который поезда бросают нам в своем Всепожирающем движенье.

Знание

Перевод А. Ибрагимова

О, знанье наших дней, где все переплелось — Сомненье, страх, расчет, надежда, заблужденье; Мечи, разящие и сообща, и врозь, Гармоний и противоречий звенья, Тупые, острые мечи, — без сожаленья Меня пронзили вы насквозь. И все же, признаюсь, сильнее Я наслаждения еще не испытал, Чем чувствовать в груди жестокий ваш металл. О, я не стал бы жить, в невежестве коснея! Кто мыслит — совершает подвиг тот: Он, свергнув власть богов, в награду обретет Взгляд, проникающий в любые тени. О, творчество его в уединенье! О, продвижение сквозь вековую ложь! Терпение, чьих зерен пышны всходы! Раздвинув наших представлений своды, Он создал мира целого чертеж. Не перечесть им сделанных открытий: Законы выведены им, Чьи, незаметные глазам людским, Вселенную опутывают нити. Но доступа еще к той высшей тайне нет, Которую мирьяды лет Материя хранит в объятиях железных. О, эта истина, затерянная в безднах, — Нас ожидает издавна она! Так выхватим ее из тесных ножен! Путь отступления отныне невозможен. Отыщем слово, что из горных скал Выводит, наконец, на перевал, Откуда взору Широкие откроются просторы. Горя стремлением одним, Усилия свои объединим, Ведомые неутомимой верой, Проникнем в неизведанные сферы. О мозг! Всех горестей и радостей исток! Величия дворец и подземелье пыток! Сосуд, где бродит, словно винный сок, Проблем отравленный напиток! Ты, торжествующий и скорбный, мной любим, В часы триумфа или пораженья, В здоровье истины, в недуге заблужденья, Неколебим, Ты возвышаешься, как волнолом, — и смело Смиряешь волей радость и печаль. Ты, как великие, стремишься вдаль, А до других тебе — нет дела!

Тем, кто отплывает

Перевод А. Ибрагимова

Меж тем, как, трепетом объятые, — блистая, Проходят паруса вдали, За ними, в водяной пыли, Золотокрылые — ветра несутся стаей. Пускай, как горы велики, Встают валы, — в путь, моряки! Сияет гордо день, восстав из водной глуби. Здесь пролегает тот порог, Откуда вдоль и поперек Моря безбрежные обрыщет честолюбье. Пускай, как горы велики, Встают валы, — в путь, моряки! Вот порт. Плывите же вдогонку за мечтою, В края, где зной извечно лют, Где обитает смуглый люд, Мечам отточенным подобный прямотою. Пускай, как горы велики, Встают валы, — в путь, моряки! На покорение неведомого мира Валы отправились в поход. Они под самый небосвод Уходят лестницей из пены и сапфира. Пускай, как горы велики, Встают валы, — в путь, моряки! Мелькают среди волн плывущие короны… Чье дерзновенное чело Внезапно озарят светло Лучи могущества, что рушит все препоны? Пускай, как горы велики, Встают валы, — в путь моряки!

Многоцветное сияние

{21}

Мир

Перевод В. Брюсова

Мир состоит из звезд и из людей. Там, в высоте, Спокон веков, таинственно далеких, Там, в высоте, В садах небес, роскошных и глубоких, Там в высоте, Вкруг солнц, бесчисленных и сходных С огнистым улеем, там, в высоте, В сверкании пространств холодных, Вращаются, впивая дивный свет, Рои трагических планет. Неведомо когда, Как рою пчел, им жизнь дала звезда, И вот они летят — пылинки мира — Среди цветов и лоз, в садах эфира; И каждая из них, свой вечный круг чертя, Сверкая в тьме ночной, а днем в лучах сокрыта, Уйдя далёко, вспять бежит своей орбитой И к солнцу-матери влечется, как дитя. Там, в белой немоте, есть строй неколебимый В движенье яростном тех золотых шаров Вокруг костра огня, вокруг звезды родимой, — В круговращении неистовом миров! Что за чудовищность бессчетных порождений! Листва из пламени, кустарник из огней, Растущий ввысь и ввысь, живущий в вечной смене, Смерть принимающий, чтоб вновь пылать ясней! Огни сплетаются и светят разом, Как бриллианты без конца На ожерелье вкруг незримого лица, И кажется земля чуть видимым алмазом, Скатившимся в веках с небесного лица. Под цепким холодом, под ветром тяжко влажным В ней медленно остыл пыл буйного огня; Там встали цепи гор, вершины леденя; Там ровный океан взвыл голосом протяжным; Вот дрогнули леса, глухи и высоки, От схватки яростной зверей, от их соитий; Вот буря катастроф, стихийный вихрь событий Преобразил материки; Где бились грозные циклоны, Мысы подставили свои зубцы и склоны; Чудовищ диких род исчез; за веком век Слабел размах борьбы — ударов и падений, — И после тысяч лет безумия и тени Явился в зеркале вселенной человек! Явился господином, Меж всех земных существ единым, Стоявшим прямо, к небу поднимавшим очи. Земля, ее и дни и ночи, Пред ним распростирала круг С востока к западу и с полночи на юг, И первые полеты первых мыслей Из глуби человеческой души Державной, Взнесясь в таинственной тиши, Незримыми гирляндами повисли. Мысли! Их яростный порыв, их пламень своенравный, Их ярость алая, аккорд багряный их! Как там, на высоте, меж облаков седых, Горели звезды, так они внизу сверкали; Как новые огни, неслись к безвестной дали, Всходя на выси гор, на зыбях рек горя, Бросая новое всемирное убранство На все моря И все пространство. Но чтоб установить и здесь согласный строй, В их золотом и буйственном смятенье, Как там, на высоте, да, как и там, вдали, Священной чередой, Как солнц небесных повторенье, Возникли гении меж расами земли. С сердцами из огня, с устами как из меда, Они вскрывали суть, глася в среде народа, И все случайные полеты разных дум, Как улей, собирал их озаренный ум, И тяготели к ним приливы и отливы Исканий пламенных, разгадок горделивых; И тень прислушалась, впивая их слова; Дрожь новая прошла по жилам вещества: Утесы, воды, лес почувствовали нежно, Как дует ветер с гор иль ветерок прибрежный; Прибой возжаждал пляск, листок обрел полет, И скалы дрогнули под поцелуем вод. Все изменилося до глубины заветной — Добро, зло, истина, любовь и красота; Живыми нитями единая мечта Соединила все в покров души всесветной, И мир, откуда встал невидимый магнит, Признал закон миров, что в небесах царит. Мир состоит из звезд и из людей.

Слово

Перевод Ю. Александрова

Мой дух, устав от книжных толкований, Рванулся в давний мир, где первые впервой, Восторженно крича, почуяв разум свой, Вещам дарили тысячи названий. Они, еще не зная ничего, Искали русло века своего. Их мысль, отважна и быстра, Распознавала, как могла, Источники страданья — зла И наслаждения — добра. Они сопоставляли с миром Нутро души, где свет и тьма — И это было первым пиром Новорожденного ума. Меж миром и душой стирались грани. При этом жар был так велик, Что вырывался резкий крик Из распалившейся гортани. Застряли в сетке нервов те рывки, Вздувая грозно мускулы руки; А крики — золотые стрелы Души, напрягшейся как лук — В наплыве жизнетворных мук, Летели за ее пределы; И было утреннее слово Стать мыслью подлинной готово. Иные ранние слова Бывали робкими сперва, Теряясь в пестроте оттенков. Другие никли в тесноте застенков Непониманья. Но порою, вдруг, От почвы к небу, отряхнув испуг, Они взмывали. Они как будто воспевали Божественное изумленье рук, Разверстых губ, ушей, ноздрей, очей — Пред благодатными плодами, Цветами, водами, ветрами И золотыми блестками над нами, Сверкающими в сумраке ночей. Слова соединенные, слова Свирепые, чужие, дорогие! Как медленно вступали вы в права, Как медленно язык пласты тугие Выталкивал из каменного рта!.. Но все же покидали вы уста, И человек лепил вас будто глину, И все привольнее дышал, И все уверенней свою судьбу решал, Полузвериную расправив спину. И жизнь двоилась в яростном уме, Когда блуждал он, как во тьме, В блистающем так ярко мире. А между тем вскипал все шире И рос алмазною горой, Рожденный внове, Мир беспредельный, мир второй, Возникший в слове. О, эти ритмы всей вселенной!.. Как зыбкие видения обнять, Как все звучанья перенять Живой, мгновенной, Кипучей речью, Несущей силу человечью?! Их отобрать у океана, У гор, громов и урагана, У нежных девичьих шагов, У совести, томящей так жестоко, У разума, первоистока Земных богов?! Схватить немую бесконечность И удержать ее, как бы назло врагу, В одном-единственном мозгу Даря ей высшую, иную вечность?! О, сколько тысяч лет ушло с тех пор! И сколько королей, народов и племен Встречалось на путях морей, равнин и гор, Взрывая речью тишину времен!.. Творила исполинская толпа, Порой глупа, порой глуха, порой слепа, Разноязычный вавилон… И лишь поэты, Огнем своей любви прогреты, К согласью звали под набатный звон. Живые мысли, звучным шагом Поправ ступени мертвых книг, Бессмертным наполняют благом Существованья день и миг. И снова повелитель слова В него влагает ясный жест, И с рифмой заодно живая речь готова Звучать окрест.

Мыслители

Перевод Ю. Александрова