Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

С насмешкой над моей гордынею бесплодной Мне некто предсказал, державший меч в руке: Ничтожество с душой пустою и холодной, Ты будешь прошлое оплакивать в тоске. В тебе прокиснет кровь твоих отцов и дедов, Стать сильным, как они, тебе не суждено; На жизнь, ее скорбей и счастья не изведав, Ты будешь, как больной, смотреть через окно, И кожа ссохнется, и мышцы ослабеют, И скука въестся в плоть, желания губя, И в черепе твоем мечты окостенеют, И ужас из зеркал посмотрит на тебя. Себя преодолеть! Когда б ты мог! Но, ленью Расслаблен, стариком ты станешь с юных лет; Чужое и свое, двойное утомленье Нальет свинцом твой мозг и размягчит скелет. Заплещет вещее и блещущее знамя, — О, если бы оно и над тобой взвилось! — Увы! Ты истощишь свой дух над письменами, Их смысл утерянный толкуя вкривь и вкось. Ты будешь одинок! — В оцепененье дремы Прикован будет твой потусторонний взгляд К минувшей юности, — и радостные громы Далёко в стороне победно прогремят!

Исступленно

Перевод М. Донского

Пусть ты истерзана в тисках тоски и боли И так мрачна! — но все ж, препятствия круша, Взнуздав отчаяньем слепую клячу воли, Скачи, во весь опор скачи, моя душа! Стреми по роковым дорогам бег свой рьяный, Пускай хрустит костяк, плоть страждет, брызжет кровь Лети, кипя, храпя, зализывая раны, Скользя, и падая, и поднимаясь вновь. Нет цели, нет надежд, нет силы; ну так что же! Ярится ненависть под шпорами судьбы; Еще ты не мертва, еще в последней дрожи Страданье под хлыстом взметнется на дыбы. Проси — еще! еще! — увечий, язв и пыток, Желай, чтоб тяжкий бич из плоти стон исторг, И каждой порой пей, пей пламенный напиток, В котором слиты боль, и ужас, и восторг! Я надорвал тебя в неистовой погоне! О кляча горестей, топча земную твердь, Мчи одного из тех, чьи вороные кони Неслись когда-то вдаль, сквозь пустоту и смерть!

Осенний час

Перевод Г. Шенгели

Да, ваша скорбь — моя, осенние недели! Под гнетом северным хрипят и стонут ели, Повсюду на земле листвы металл и кровь, И ржавеют пруды и плесневеют вновь, — Деревьев плач — мой плач, моих рыданий кровь. Да, ваша скорбь — моя, осенние недели! Под гнетом холода кусты оцепенели И вот, истерзаны, торчат в пустых полях Вдоль узкой колеи, на траурных камнях, — Их рук — моих, моих печальных рук размах. Да, ваша скорбь — моя, осенние недели! В промерзшей колее колеса проскрипели, Своим отчаяньем пронзая небосклон, И жалоба ветвей, и карканье ворон — Стон сумрака — мой стон, затерянный мой стон.

Вдали

Перевод Б. Томашевского

Вплывают блики крыл в угрюмые ангары, Ворота черные все голоса глушат… Кругом — унынье крыш, фасады, и амбары, И водосточных труб необозримый ряд. Здесь глыбы чугуна, стальные стрелы, краны, И эхом в щелях стен вся даль отражена: Шаги и стук копыт, звенящий неустанно, В быки мостов, шурша, врезается волна… И жалкий пароход, который спит, ржавея, В пустынной гавани, и вой сирен вдали… Но вот, таинственно сквозь мрак ночной белея, В далекий океан уходят корабли, Туда, где пики скал и ярость урагана… Душа, лети туда, чтоб в подвиге сгореть И чтоб завоевать сверкающие страны! Какое счастье жить, гореть и умереть! Взгляни же в эту даль, где острова в сиянье, Где мирры аромат, коралл и фимиам… Мечтою жаждущей уйди в зарю скитаний И с легкою душой вручи судьбу ветрам, Где океанских волн блистает свет зеленый… Иль на Восток уйди, в далекий Бенарес, К воротам древних Фив, в руины Вавилона, В туман веков, где Сфинкс, Афина и Гермес, Иль к бронзовым богам на царственном пороге, К гигантам голубым, или во тьму дорог, Где за монахами медлительные дроги Неповоротливо ползут из лога в лог… И взор твой ослепят лучи созвездий южных! О бедная душа, в разлуке ты с мечтой! Уйди же в зной пустынь, в прозрачность бухт жемчужных, Путем паломника в пески земли святой… И может быть, еще в какой-нибудь Халдее Закатный вечен свет: он пастухов хранит, Не знавших никогда и отблеска идеи… Уйди тропой цветов, где горный ключ звенит, Уйди так глубоко в себя мечтой упорной, Чтоб настоящее развеялось, как пыль!.. Но это жалкий бред! Кругом лишь дым, и черный Зияющий туннель, и мрачной башни шпиль… И похоронный звон в тумане поднимает Всю боль и всю печаль в моей душе опять… И я оцепенел, и ноги прилипают К земной грязи, и вонь мне не дает дышать.

Черные факелы

{6}

Законы

Перевод Ю. Александрова

Печален лик земли среди угрюмых зданий, Где жизнь заключена в прямоугольный плен, Где предопределен удел моих страданий Всей тяжестью колонн и непреклонных стен. Вот башенки наук, вот лабиринты права, Где человечий мир в законы водворен, Где мозг одет в гранит — и не посмеет он Поколебать столпы священного устава. Гордыня бронзы там нисходит с высоты, Чугунная плита сдавила все живое… О, сколько нужно дум и страстной чистоты, Чтоб волновался ум, чтоб сердцу быть в покое Дабы оно могло багряный купол свой Просторно изогнуть в глубокой, нежной сини, Где б не посмело зло коснуться той твердыни, Той мудрой доброты и ясности живой! Но в бездне вечеров, уже чреватых бурей, Лучами черных солнц охвачен башен ряд, И мчатся тучи к ним толпою грозных фурий, Швыряя молний блеск на крутизну громад. И лунный желтый глаз великой лженауки В тех небесах, куда устремлена сейчас Готическая мощь, ужели не погас От старости своей, от вековечной скуки?..

Мятеж

Перевод В. Брюсова

Туда, где над площадью — нож гильотины, Где рыщут мятеж и набат по домам! Мечты вдруг, безумные, — там! Бьют сбор барабаны былых оскорблений, Проклятий бессильных, раздавленных в прах, Бьют сбор барабаны в умах. Глядит циферблат колокольни старинной С угрюмого неба ночного, как глаз… Чу! Бьет предназначенный час! Над крышами вырвалось мстящее пламя, И ветер змеистые жала разнес, Как космы кровавых волос. Все те, для кого безнадежность — надежда, Кому вне отчаянья радости нет, Выходят из мрака на свет. Бессчетных шагов возрастающий топот Все громче и громче в зловещей тени, На дороге в грядущие дни. Протянуты руки к разорванным тучам, Где вдруг прогремел угрожающий гром, И молнии ловят излом. Безумцы! Кричите свои повеленья! Сегодня всему наступает пора, Что бредом казалось вчера. Зовут… приближаются… ломятся в двери… Удары прикладов качают окно, — Убивать — умереть — все равно! Зовут… и набат в мои ломится двери!

Города

Перевод Г. Шенгели

Нефть, ворвань, и асфальт, и дух дубленой кожи! Воспоминанием каких-то черных снов В чудовищном дыму, в закатной красной дрожи Неисходимый град вздымает строй домов. Клубком гремучих змей стремят свои ущелья Проспекты черные вкруг доков и мостов, Где газ и керосин в безумии похмелья, Как жесты дикие, как маски паяцов, — Бой золота и тьмы, — в вечерней мгле клокочут. Огромный шум воды струится ночь и день, Приливы медленно граниты молов точат, Качают корабли и вновь уходят в тень, В свободные моря, а между тем заводы Неукротимые, из камня и стекла, Стремя зубцы колес и шумные приводы, Возносят над водой, как черные тела, Что четвертованы и так окаменели, Свои маховики, как вечной скуки знак. Вдали, все в копоти, ревущие туннели, Их пасти черные, что поглощают мрак; Вдруг вопли, скрежет, лязг взвиваются над бездной: То мчатся поезда, ввергая в дрожь мосты, То правят поезда по рельсам бег железный, — И холм глотает их зияньем пустоты, Чтоб изрыгнуть их там, под сводами вокзалов, — То поезда гремят, несутся поезда. Шерсть, масло, нефть, смола, обломки минералов! Вот пальм распиленных тяжелая гряда, Вот связки шкур сухих с их мертвыми когтями, Вот зубы буйволов и антилоп рога, И аллигаторы, покрытые щитками. О, слава царственных пустынь! Рука врага В продажу кучами ее несет кичливо: Надменных кондоров и тигров золотых, Медведей бронзовых и львов с тяжелой гривой — Сахара и Клондайк внимали реву их. Цари полдневных стран, владыки древней силы! Увы! Теперь для вас граниты мостовой, И дроги гулкие, и погреба-могилы, Тюки и ящики, и мрак вечеровой — Туманы Севера, где умирают светы, Где разлагается светил кровавых рой. Вот Лондон бешеный, в пивной туман одетый, Где бродит золотых и черных грез настой, Рождающий тоску и гнет кошмаров рдяных; Вот старый Лондон, вот его река шумит, Как вечный сон во сне; вот высится в туманах Строй верфей и контор и в темноту бежит, В глубь улиц спутанных, как в лабиринт кротовий; И в небе цинковом иглится полоса Крыш, башен, куполов — сквозь дымы цвета крови — Смятеньем сумрака и камня — в небеса. Наживы пламенность и кошелька экстазы! О, руки, к золоту летящие с мольбой, О, души, чахлые от золотой заразы, — А там шагов, шагов бесчисленных прибой О скалы золота, — в величии мечтаний Над общим пламенем и напряженьем сил. Крик, шепот, стон тоски, уходит день в тумане, Ночь движется — вновь крик, смятение и пыл, Остервенелый труд, безумные сраженья, Гусиных перьев скрип во глубине контор, Где газа пленного трепещут отраженья, Борьба вчерашняя и завтрашний напор, — Банк движется на банк, и злато губит злато… Да, уничтожиться в кипении борьбы, В прах истереться в ней! Вот дроги и лопата, Чтоб золото вспахать, и черные гробы Для пахарей стоят. О дух мой исступленный, Безумный и больной, с бичами бурь в борьбе! О дух чудовищный, заблудший, оскверненный, Умри — от черного презрения к себе! Вот город в золоте пылающих алхимий! Ты в тигелях его расплавься, точно воск, Противоречьями себя язви глухими, Чтоб молнии впились в твой обнаженный мозг!

Верхарн. «Фламандки»

Мертвец

Перевод Г. Шенгели

В одеждах цветом точно яд и гной Влачится мертвый разум мой По Темзе. Чугунные мосты, где мчатся поезда, Бросая в небо гул упорный, И неподвижные суда Его покрыли тенью черной. И с красной башни циферблат, Где стрелки больше не скользят, Глаз не отводит от лица Чудовищного мертвеца. Он умер оттого, что слишком много знал, Что, в исступленье, изваять мечтал На цоколе из черного гранита Для каждой вещи лик причины скрытой. Он умер, тайно восприяв Сок познавательных отрав. Он умер, пораженный бредом, Стремясь к величьям и победам, Он навсегда угас в тот миг, Когда вскипел закат кровавый И над его главой возник Орлом парящим призрак славы. Не в силах более снести Жар и тоску смятенной воли, — Он сам себя убил в пути, В цепях невыносимой боли. Вдоль черных стен, где прячется завод, Где молотов раскат железный Крутую молнию кует, Влачится он над похоронной бездной. Вот молы, фабрик алтари, И молы вновь, и фонари, — Прядут, медлительные пряхи, Сияний золото в тоске и страхе. Вот камня вечная печаль, Форты домов в уборе черном; Закатным взглядом, скучным и покорным, Их окна смотрят в сумрачную даль. Вот верфи скорби на закате, Приют разбитых кораблей, Что чертятся скрещеньем мачт и рей На небе пламенных распятий. В опалах мертвых, что златит и жжет Вулкан заката, в пурпуре и пемзе, Умерший разум мой плывет По Темзе. Плывет на волю мглы, в закат, В тенях багряных и в туманах, Туда, где плещет крыльями набат В гранит и мрамор башен рдяных, — И город жизни тает позади С неутоленной жаждою в груди. Покорный неизвестной силе, Влачится труп уснуть в вечеровой могиле, Плывет туда, где волн огромных рев, Где бездна беспредельная зияет И без возврата поглощает Всех мертвецов.

У дороги

{7}

Часы

Перевод В. Брюсова

Ночью, в молчании черном, где тени бесшумные бродят, — Стук костыля, деревянной ноги. Это по лестнице времени всходят и сходят Часы, это их шаги! Вокруг устарелых эмблем и наивных узоров Цифр под стеклом утомительный ряд. О, луны угрюмых, пустых коридоров: Часы и их взгляд! Деревянный киоск роковых откровений, Взвизги напилка, и стук молотков, И младенческий лепет мгновений, — Часы и их зов! Гроба, что повешены всюду на стены, Склепы цепей и скелетов стальных, Где кости стучат, возвещая нам числа и смены… Часы и весь ужас их! Часы! Неутомимы, бессонны, Вы стучите ногами служанок в больших башмаках, Вы скользите шагами больничных сиделок. Напрасно вас молит мой голос смущенный. Вы сдавили мой страх Циркулем ваших безжалостных стрелок.

Декабрь

Перевод Ф. Мендельсона

Под бледным небом по полям туман ползет, Земля от холода вся в трещинах глубоких, На рыжих склонах инея налет, И над безмолвием трещат, кричат сороки. Как стая гарпий злобных и жестоких, Кусты сражаются, и ветер листья рвет, Тряпье осеннее, и там, в полях далеких, Как будто кто по наковальне бьет. Зима унылая! Твой холод беспрестанно Сжимает душу мне своей рукой титана, И тот же звон глухой плывет издалека, Тоскливый звон из церковки соседней Твердит, что там собрали в путь последний И в землю опускают бедняка.

Смутное

Перевод Ф. Мендельсона

Цветок увидеть, хрупкий и беспечный, Который на качели стебелька, Раскачиваясь, хрупкий и беспечный, Спит, а потом увидеть мотылька, Как он горит алмазом на лету Иль вдруг в луче закатном замирает; Потом увидеть парусник в порту, — Он в путь готов, лишь ветра ожидает, И моряки-фламандцы, торопливо Прощаясь, выбирают якоря, Чтоб выйти на просторы до отлива. Увидеть все, что мне дала заря Вечерняя, и вопрошать тревожно: Вдруг упадет цветок? Не станет мотылька? Иль белый парусник войдет неосторожно В стремнину бурную, как горная река, И станет жалкою игрушкою стихии Там, где вздымаясь пенятся валы И грозно ходят горы ледяные?.. Воспоминанья о тебе плывут из мглы, Как облака в последний час заката. Цветок, и мотылек, и парус над волной, И ты — все в ночь уходит без возврата, Лишь боль и золото закатное — со мной!

Гимн

Перевод Ф. Мендельсона

I

Хотел бы я иметь, чтобы тебя воспеть, Глас торжествующий и грозный океана, Неукротимое дыханье урагана. Хотел бы заглушить гремящих молний медь И грома дальнего в ночи слова глухие, Чтоб славили тебя одну стихии! О, как хотел бы я, чтоб разом все моря На берег хлынули, и чтобы пела пена Земле, как ты прекрасна и священна. Еще хотел бы я, чтоб, в небесах горя, Над ревом бурь и грозами шальными Кометой ярче звезд твое сияло имя!

II

Как ящерицы, те, что солнце пьют, Зеленым длинным телом извиваясь, К тебе мои желания ползут. В полдневный зной я над тобой склоняюсь; Вокруг поля, и полыхает рожь, И не унять томительную дрожь. Ласкает ветер нас, мы от жары устали. Среди холмов Эско сверкает там и тут, Все небо в золоте, и необъятны дали. Как ящерицы, те, что солнце пьют, Ты предо мной лежишь, бесстыдно сладострастна, И снова я горю, и наша страсть прекрасна!

Притча

Перевод Ф. Мендельсона

Над золотом глади озерной, Где белые лилии спят, Усталые цапли скользят, В воде отражаются черной. Их крыльев широк размах, Медлительны их движенья; Плывут они в небесах, Гребут в воде отраженья. Но рыбак туповатый и важный На них расставляет сети, Не видя, что птицы эти Гребут в высоте отважно, Что в мокрые сети скуки Птицы не попадают. Напрасно он в тине их ищет, — Птицы все выше взмывают, И мчатся, как призраки, мимо, Безумны и неуловимы!

Лодка

Перевод Ф. Мендельсона

Морозит к ночи. На деревьях иней Алмазами сверкает под луной. И в чистом небе тучки ни одной: Плывет луна над белою пустыней. Как сталь с серебряным узором, черный лед, И звезды смотрят на реку в печали: Там лодка вмерзла, весла в плен попали, Одна, недвижна, но чего-то ждет. Вдруг сокрушит оковы ледяные Какой-нибудь герой, и лодку поведет В моря, где пламенем охвачен небосвод, В далекий рай, к теплу, в края иные? А может быть, она обречена Следить, в безмолвье белом прозябая, Как птицы вольные над ней за стаей стая Летят туда, где вечная весна?

Не знаю, где

Перевод В. Брюсова

Это где-то на севере, где, я не знаю, Это где-то на полюсе, в мире стальном, Там, где стужа когтями скребется по краю Селитренных скал, изукрашенных льдом. Это — холод великий, едва отраженный В серебряном зеркале мертвых озер; Это — иней, что точит, морочит — бессонный, Низкорослый, безлиственный бор. Это — полночь, огромный скелет обнаженный Над серебряным зеркалом мертвых озер, Это — полночь, что точит, морочит, хохочет, Но раздвинуть руками гигантскими хочет Холодный и звездный простор. В дали полуночной безвольной Это смолкнувший звон колокольный, Это убранный снегом и льдами собор. Это хор похоронный, с которым без слов я рыдаю, Литургия Великого Холода в мире стальном. Это где-то, — не в старом ли северном крае? — не знаю! Это где-то, — не в старом ли северном сердце? — в моем!

Дурной час

Перевод Г. Шенгели

С тех пор как схлынули прощальные огни, Все дни мои в тени, всё тяжелей они. Я верил в разум мой, где не гнездились тени, И мысль моя (в ней солнца шар пылал, В ней гнев светился, яростен и ал) Кидалась некогда на скалы заблуждений. Надменный, радость я немую знал: Быть одиноким в дебрях света; Я верил лишь в могущество поэта И лишь о творчестве мечтал, Что нежно и спокойно возникает И движется (а путь широк и прям) К тем очагам, Где доброта пылает. Как темен был тот вечер, полный боли, Когда сомненьями себя душа сожгла Дотла И трещины разъяли стену воли! Вся твердость рухнула во прах. Персты? Без сил. Глаза? Пусты. Надменность? Смята. Стучится кровь печальная в висках, И жизнь, как пьявками, болезнями объята… Теперь, сходя во гроб, летя невесть куда, О, как хотел бы я, чтобы над мглой бездонной, Как мрамор, пыткою и славой опаленный, Мое искусство рдело бы всегда!

Ноябрь

Перевод Г. Шенгели

Вот листья, цвета гноя и скорбей, — Как падают они в моих равнинах; Как рой моих скорбей, все тяжелей, желтей, — Так падают они в душе моей. Лохмотьями тяжелых облаков Окутавши свой глаз слепой, Поник, под ветра грозный вой, Шар солнца, старый и слепой. Ноябрь в моей душе. Над илом ивы чуть видны; в туманы, Мелькая, черные уносятся бакланы, И льется крик их, долгий, точно вечность, Однообразный, — в бесконечность. Ноябрь в моей душе. О, эти листья, что спадают, Спадают; О, этот бесконечный дождь И этот вой средь голых рощ, Однообразный, рвущий все в душе!..

Где-то там

Перевод Б. Томашевского

Блаженство тишины и ладан ароматный, Плывущий от цветов в закатный час глухой, И вечер медленный, прозрачный, необъятный На ложе золотом покоится с землей Под алым пологом, — а тишина все длится! Блаженство тишины, и облаков простор, И жемчуг островов, и берег серебристый, Коралл и перламутр, а дальше, в выси чистой, Неуловимых звезд в листве мелькнувший взор; На небесах река молочная струится В неведомую даль, в недостижимость сфер, Чтоб, оторвавшись, ускользнуть В похожий на любовь палящий тихий путь, Ушедший в дым легенд, как плаванье галер.

Некоторые

Перевод Б. Томашевского

За далью всех светил пред ними возникает Виденье города — безбрежный черный бред, В триумфе траура, как склеп, где жизни нет… Земля? Ушла во мрак. А небо? Чуть мерцает! Гигантский мир теней раскинулся кругом, Туманный горизонт покрыл, как саван, горы, Могильные холмы теперь предстали взору, И в них погребена вся память о былом. Толпа немых людей бредет во мгле заката, И горбит их тоска, и путь их одинок. И гнет прошедших лет на них надгробьем лег, Как память тусклая о том, что жгло когда-то; Им одинаково страшны добро и зло, Бескровны их сердца, бесцветна страсти сила, Душа в борьбе за жизнь о божестве забыла. В глазах застыла мысль, молчанье в них вошло, И неподвижность льдом сковала их навеки… Мертвы желанья в них, раскаянье и страх; Они мечтать — увы! — не могут о крестах, И алой смерти свет им не закроет веки!

Представшие на моих путях

{8}

Видение на горизонте

Перевод Г. Шенгели

Гляжу в окно, войдя в покинутый маяк, Дождем бичуемый: вдали — туннели в саже, Громады поездов и хлопья дымной пряжи, Где кровью фонари пропитывают мрак. В асфальтных берегах дремал огромный порт, Как масло, зыбилась его вода густая; Железным кулаком ствол мачты подымая, Чернел подъемный кран, в пустую ночь простерт. И в пестром мраморе текучей тьмы сверкал Ряд редких фонарей, бегущий по ущельям В кварталы кабачков, где все полно весельем, Где похоть рыскает меж золотых зеркал. Как рана страшная алея, подошел Раздутый на ветру громадный парус к молам, И тут явился он с упорным и тяжелым Лбом, где начертано томленье скук и зол. Как меч сверкающий в железные ножны, Он заключил в себя свой гнев и пламень дикий, И эхо берегов его разбили крики, Пересекая мрак и тишину волны. Из океана он. Он одряхлел, поник, Устал, хлеща простор, измятый бурей черной,  И слыша, что всегда, всему вразрез, упорно К терзаньям вечера его взывает крик. Он казни собственной хотел. Себя он знал Рабом желания. И на кресте распятый, И кровью исходя, и пламенем объятый, — Изведал он всю смерть, что так упорно звал. А жизнь его? Она тем пронзена была, Что существует он, себя страшась жестоко; Он острой молнией своей души глубокой Упрямо бичевал в себе кипенье зла. Ужасен, устрашен, он жаждал полететь Туда, где вся бы жизнь сияла чудесами, Где знаки вещие горели б над скалами, Где шелестел бы дуб и говорила б медь; Где было б гордостью: впивая дикий страх, Слыхать вокруг себя богов глубокий голос, Пока бы грудь земли в куски не раскололась Под хладным золотом, пролитым в небесах. И много тысяч лет он бьется, над волной Вздувая паруса и мчась путем ужасным В неведомую даль, к невыносимо красным Созвездьям, чей хрусталь дробится под волной.

Иная равнина

Перевод Г. Шенгели

Над ликами растений золотых Заря свой лик пурпурный клонит, То эту ветвь, то эту нежно тронет, Сверкая в поцелуях золотых. В мясистых, точно губы, алых И сочных ягодах тая лучи, Под лозами, где прячутся ключи, Горит заря, сгущаясь в гроздьях алых. Каскады в беглых блестках и лучах По светлым лестницам смеются, И бабочки сияющие вьются У голубых зеркал, горя в лучах. Листва поет. И вот уж вьются снова Полетов ленты над игрой росы И медленно вращаются часы Вкруг глаз подсолнечника золотого.

Страх

Перевод Ю. Александрова

Растет мой древний страх в равнине ледяной, Где Пастырь Ноябрей трубит, безмерно старый. Стоит он, как беда над робкою отарой, Трубит он, клича смерть из глубины земной. Над совестью моей, над грустною страной Трагический рожок напрягся в муке ярой. Кричит он вдалеке, грозит он смутной карой Над кровью ивняка, над стылою волной. И овцы черные с клеймом багрово-красным Вернулись под бичом тем вечером ненастным В загон моей души, как скопище грехов. Мой неуемный страх растет во мгле морозной, Где в мертвой тишине трубит о буре грозной Старейший изо всех жестоких пастухов.

Затишье

Перевод Ю. Александрова

Сегодня тучи в ледяном просторе, Убелены летучей сединой, Пришпоренные молнией стальной, Копытами взлохмачивают море. Они в упряжке ранних непогод Грохочут от надира до зенита, И, кажется, расколот небосвод На глыбы серо-черного гранита. И, как распятья, мачты над водой Склонились перед близкою бедой, А паруса на гафелях повисли, Виденьем смерти мне изранив мысли. Встает стеной чудовищный прибой. Неистовые волны рвутся в бой, Оскалив пасти, блещущие пеной, На стены крепости многоступенной. Сегодня Север томен и жесток. Но там, где просветляется Восток Сверкающими бляхами лазури, Накинута узда на морду бури. И радуги высокая дуга Из моря встала, словно из кристалла, Неизъяснимо, дивно дорога Душе моей, что так давно устала.

Поля в бреду

{9}

Город

Перевод Г. Шенгели

Все колеи стремятся в город. Из глубины туманов Нагромождением этажей, Сплетеньем лестниц, бегом ступеней, Несущихся все выше, все быстрей, — Он возникает как виденье, в небо прянув. Там, Хребты железные согнув, мосты Стремят прыжки в зиянье пустоты; Там ввысь влиты стволы колонн, Украшенные ликами горгон; Там башни у пределов пашни; Там крылья крыш над чернотою ниш Застылый свой полет в свинцовый свод несут; То — город-спрут Лег У дорог лавиной над равниной. Багровый свет, Воздет В шарах стеклянных, Горит и в полдень в дымчатых туманах Глазами золотыми, А солнца алое жерло В туман ушло, Исчезло в дыме. Река, смолу и нефть качая, Бьет в набережные и сваи; Судов свирепые гудки Ревут от страха и тоски, И с мачт зеленый глаз глядит сквозь слой тумана В огромное пространство океана. Гранит от грохота фургонов изнемог; Как петли ржавые, скрежещет стая дрог; Железные весы отбрасывают тени, Дрожащие под натиском огня; Мосты, что раздвигаются, звеня, Висят в багровом мраке дня Громадой виселиц средь мачтовых сплетений, И в буквах медных скрыт и заключен весь мир, И тяготят они, бросая блеск в эфир, Все крыши, своды, все дворцы, все рынки, Лицом к лицу, как бы на поединке. Кругом — движенье кебов, стук колес, Бег поездов, полет усилий К вокзалу, что, как корабельный нос, Свой золотой фронтон вознес, Путей железных осеняя мили. И рельсы тонкие змеятся под землей, Врезаются во мрак ночной Туннелей, чтобы вновь средь грохота и пыли Сверкнуть, как тонких молний жгут. То — город-спрут. Вот улица — ее струи Вкруг памятников вьются, как канаты, — Бежит, ведет сплетения свои. И толпы, меж домами сжаты, — В руках безумие, и ненависть в шагах, И жар горячечный в глазах, — Вонзают зубы в мчащееся время, И ночи напролет и дни Свирепо, гневно, нехотя они Бросают наугад щетинистое семя Труда, что тотчас исчезает без следа. Конторы, чьи угрюмы взоры, Бюро коварные, что крашены пестро, Огромный банк, хранящий как в пещере Металл тяжелый, — раскрывают двери Под натиском ветров безумья и труда. А там — комками красной ваты Сгорают смутные закаты, В стекле окон отражены; И тяжко бродят жизнь и сны, Заквашенные алкоголем. Бары Волною ярой льют на тротуары Своих зеркальных скиний свет, Где отражаются борьба и бред. Вдоль стен скользит слепая, Свет в коробочках продавая. Бескровный голод и разврат Совокупляются в своих берлогах сорных, И муки плоти черный танец мчат, Смертельный танец, в переулках черных. И похоть в громе уличном растет, И делается ярость ураганом, И в давке дикой мчит людей вперед Стремленье к наслажденьям пьяным Из золота и фосфора. Идет Строй бледных идолов — то женщин строй тяжелый, В чьих косах спутанных таятся знаки пола. И сажей полная коричневая тьма От солнца прячется за мрачные дома. И точно крик — всеобщее влеченье Несется к свету в громе и смятенье; Дворцы, дома, проулки и базары Хрипят и пенятся, объяты страстью ярой, И умирающие ждут Хоть несколько минут Молчанья, Чтобы глаза сомкнулись без страданья. Когда же вечера ваяют черный свод Эбеновыми молотками, То город над равниною встает, Как черное надежд огромных пламя. Возносит он желанья, жизнь и свет. Его свечения в ночное небо всходят, Кустами золота горящий газ воздет, И рельсы тонкие уводят Глаза к обманчивой мечте, Сопровождаемой удачею и силой. Как армия, встает бескрайних стен прибой, И мгла его и дым застылый В равнины кличут светлою трубой. То — город-спрут, Горящий осьминог, Костехранилище, скелет, великий остов. И бесконечные сплетения дорог К нему от пастбищ и погостов Ведут.

Тот, кто дает дурные советы

Перевод В. Шора

Вдоль по дорогам, меж дюн и болот, Рыщет и свищет Тот, кто дурные советы дает. Ездит в двуколке зеленого цвета, Ездит по хляби, где тонет сапог, И сумасшедшая ждет его где-то На перекрестках размокших дорог. Делая дело свое втихомолку, Он оставляет ей лошадь, двуколку… Лошадь пасется, а ливень молотит Ржавую воду в соседнем болоте… Тучи висят, как сырые лохмотья. В каждой деревне, как вечер придет, Ждут, что появится бог весть откуда Тот, кто дурные советы дает. С гнусной ухмылкой, со взглядом косящим Ходит он, бродит по фермам пропащим, Где поселилась лихая беда, Где безысходна нужда. Стукнет в ворота неведомый кто-то… Кто это — друг или враг? Он тут как тут, когда бледный хозяин Смотрит в тоске, нищетою измаян, На помертвелый очаг. Стерто лицо, и одежда — дрянцо… Он достает из кармана Баночки, банки, флаконы и склянки С ядами, зельями, с пакостью разной. Гаденький, сморщенный и безобразный, Вроде крестьянин, а все ж — не поймешь: Скользкой повадкой он очень похож На шарлатана. Тихо гнусавит свои заклинанья, Словно читает святое Писанье. Шепотом сладким, назойливо-страстным, Он подстрекает к поступкам опасным. Тех, чья земля — лишь коряги да кочки, Он соблазняет поодиночке; Хочет втереться в доверье, проныра, К людям, которым, когда им не спится, Мнится, что пялит пустые глазницы Смерть из просторов зловещего мира. Если заложен твой дом или продан, Крысами и нищетою изглодан, Лампа погасла и выхода нет, — Он подает тебе мудрый совет: Дескать, не худо бы броситься с ходу В омут, в стоячую, липкую воду; Выбрав местечко, где топь глубока, Плюхнуться на своего двойника! А стариков, чья бессильная плоть Вяло висит на скелете, Словно лоскут, что терзают и рвут Ветры в течение десятилетий, Не устает он шпынять и колоть: Тех — сыновьями, а тех — дочерьми, Что оставляют отца за дверьми, Как ты их в детстве ни холь, ни корми… Девушек он уговаривать мастер К пропасти сделать последний шажок. В сердце девчонки, чей взгляд — как ожог, Он распаляет порочные страсти. Ум ее бедный он держит в плену, Яд обещаний вливая ей в ухо. Хочет он, подлый, чтоб самка и шлюха В ней задушили и мать и жену, Чтобы была она только товаром, Мертвая — словно на старом погосте Камни да кости. Он присоветовал ростовщикам Соки сосать из несчастного края, Все разъедая, как опухоль злая, Все прибирая к рукам. Он им советы дает по дешевке, Учит их гнусной паучьей сноровке Стискивать жертву, попавшую в сеть; Им, превращающим в золото хлам, Льстит он, твердя, что самим королям Власти подобной вовек не иметь. Он хоть кого доведет до греха. Часто случается под воскресенье — Пламя охватит селенье: Красного кто-то пустил петуха! Сжечь все дотла! Когда колокола Спят и, бесстрастна, нема и глуха, Смотрит лишь ночь на людские дела, Он выбирает гумно иль сарай: Здесь поджигай! Ставит он метки, проворный и юркий, На штукатурке. Всех окропляет и ядом и жёлчью, В души вселяет он ненависть волчью, Мерзко хихикая: «Всем насолю!» Он отвращение к жизни внушает И на свиданье прийти приглашает К старой осине: «Припас я петлю… Дерном я холмик потом устелю…» Так он блуждает по жалким и голым Призрачным селам; По деревням, где встречают дрожа Дни платежа; Проклятый всеми и всеми хулимый, Но неизбывный и неистребимый — С клячей, с двуколкой, с безумною нищей, Что его ждет там, где по голенище В хляби сапог утопает, где хлесткий Ветер беснуется на перекрестке.

Паломничество

Перевод В. Шора

Куда бредут крестьяне-старики Под тяжким гнетом страха и тоски В закатный час, по обагренным пашням? С ожесточеньем мельница вертится И, словно обезумевшая птица, Крылами хлопает, сминая ветер злой. И чаек стон издалека плывет, И гулом весь наполнен небосвод, Как будто бьет в ночи набат зловещий. Все в этот час бедою угрожает; В своей повозке Ужас проезжает. То — старый Дьявол обагренных нив. Какой же стариков влечет призыв В полях, одетых в златотканый траур? Уж, верно, порчу насылает кто-то; Тут чья-то, знать, особая забота — Раз каждый колос, как солома, пуст. Ушла вода от жаждущих семян, На выжженных полях пророс бурьян. Уж верно, кто-то шутит с родниками. Особая забота тут видна: Недаром жизнь вся выпита до дна Какой-то жадной, ненасытной глоткой. Куда ж гонимы старики, как плеткой, В полях, одетых в златотканый траур? В апреле здесь страшнейший из злодеев Прошел по нивам, плевелы посеяв, И старики почуяли его. Иные же в те дни видали сами: Он портил рожь, склонившись над ростками, Как буря, был он молний полн. Боясь, чтоб он не возвратился вновь, Чтоб жуткий хохот, леденящий кровь, Не грянул снова, дружно все молчали. Но все же старикам известно средство, Как обезвредить страшное соседство Того, кому подвластен урожай. Куда же старики бредут, дрожа, В полях, одетых в златотканый траур? Сам злобный сеятель, поодаль стоя, Глядит на это шествие немое И скалит зубы, над людьми глумясь. Он знает, что в измученных сердцах Еще таится неизбывный страх Пред грозною нечистой силой, Что стариков, вдыхавших запах серный, Религией связал он суеверной, Сияющей, как полночь цвета ртути, Что суждено им вечно трепетать: Не обесплодит ли он землю-мать, И слать мольбы и чтить его, как бога… К какому ж алтарю ведет дорога В полях, одетых в златотканый траур? Хозяин страшный выжженных полей, Владыка околдованных людей, Что крестятся тайком рукою левой, — Одет огнем и мглой, — стоит упорно, Стоит, прильнув к какой-то глыбе черной, Которая шевелится подчас. Кому могла такая явь присниться? Глаза его как угли, а ресницы Подобны мертвому чертополоху. Почувствовали пленники судьбы, Что он услышал тихие мольбы, Что разгадал он тайные надежды. Еще тесней сомкнув уста, Свершая жертвоприношенье, В знак своего благоговенья Они, не проронив ни слова, В костер из хвороста сухого Живого бросили кота. И кот издох, в мучениях стеня, От боли корчась в языках огня. Понуро побрели они потом К своим домам, продубленным ветрами, Оставив гаснуть жертвенное пламя, Не зная ничего и ни о чем.

Мор

Перевод В. Брюсова

Смерть себе спросила крови Здесь, в трактире «Трех гробов». Смерть уходит, на прилавке Бросив черный золотой. Кто попросит о прибавке? «Вам на траур и на свечи!» Вышла, бросив золотой. Смерть пошла, качая свечи, Тихим шагом старика Поискать духовника. Вот кюре понес причастье, Рядом — мальчик со звонком  — Слишком поздно! — В дом, Где уже царит несчастье, Где уже закрыты окна. Смерть себе спросила крови И теперь пьяна! «Матушка-Смерть! Пощади, пощади! Пей свой стакан не до дна! Матушка-Смерть! Погляди, погляди! Наша мольба на ладонке видна! Матери мы, деревенские тетки, Как бесконечные четки, Тянемся мы, без надежд бормоча, В рваных платках, костылями стуча. И отражаются в старческом взоре Годы и горе. Мы — снедь для могильных червей, Цель для косы твоей!» Полно вам, старухи! Смерть — пьяна. Капли крови, как вина, Ей забрызгали колет, Покрывающий скелет. Пьяные на просьбы глухи. Голова ее качается, На плечах как шар катается. Даром денег Смерть не бросит, Что-нибудь за деньги спросит Здесь, в трактире «Трех гробов», С бедняков. «Матушка-Смерть! Это мы, ветераны (Много нас, много! Болят наши раны!), Черные пни на просеке лесной, Где ты гуляла когда-то с войной! Знаем друг друга мы. В дыме и гуле Ты нам была и видна и слышна: Ты перед нами несла знамена, Ядра катала и сыпала пули. Гордая, строгая, виделась ты На кругозоре гудящей мечты, Быстро вставала на бой барабанов, Первая в битву бросалась вперед… Матушка-Смерть! Наша слава! Оплот! Выслушай нас, стариков ветеранов: Нас огляди, сыновей не губя, — Где малышам постоять за себя!» Полно вам болтать без толку! Разойдитесь втихомолку! Что ей старый ваш костыль! Смерть пьяна; сидит, качается, Голова ее катается, Как в дорожных рвах бутыль. Ей катать бы бочки крови По полям зеленой нови! Посидев у вас в трактире, Погулять желает в мире, Посреди людских племен, Под случайностью знамен! «Матушка-Смерть! Это я, богородица. Видишь, в короне своей золотой Я на коленях стою пред тобой. Я из часовни, с горы, богородица. Вышла тебя попросить за село. Тысячи лет уж прошло, Как в мою душу скорбящую, Перед крестом предстоящую, Горе, как меч беспощадный, вошло. Матушка-Смерть, это я, богородица. Жителям здешним дала я обет Их защищать в дни несчастья и бед… Вот и тебя умолять мне приходится…» Матерь божья! И на слове Благодарны мы тебе. Только Смерть — как не в себе, Снова хочет крови! В отуманенном сознанье У нее одно желанье… Смерть пьяна! Тихих просьб она не слышит! Надоели ей Руки матерей! Смерть пьяна и злобой дышит: Злость ее несется вскачь, Словно мяч, Через мост, Из деревни на погост. «Смерть! Это я — Иисус и твой царь! Создал я сам тебя, древнюю, встарь, Чтоб исполнялся закон Вещей и времен. Мои пригвожденные руки Благословили последние муки. Смерть! Я был мертв и воскрес, Я — манна с небес. На землю сошел я смиренно Вернуть заблудших овец. Я — твой царь и отец, Я — мир вселенной!» Череп к огню наклоня, Смерть сидит у огня, Пьет за стаканом стакан и качается, Полузакрыв глаза, Улыбается. У господа гром, а у Смерти коса! Хочет кто пить, так садись перед ней — Всех угостит из бутылки своей, Сколько вздумаешь, пей, Лишь не проси за детей, за внучат! Каждый пьет на свой лад. И Смерть пила, пила, пила; Христос ушел — она не встала, Подобной дерзостью немало Смущая жителей села. Но дни и дни, опять и вновь (Как будто позабыв о мире), Сидела Смерть у них в трактире И в долг пила без счета кровь. Потом, однажды утром, встала, Худую клячу оседлала; Ей на спину мешок взвалив, Поехала в раздолье нив. И к ней из каждой деревушки Спешили матери-старушки, Несли ей хлеба и вина, Чтоб здесь не зажилась она; Несли ей хлеба и свинины, Большие с грушами корзины, А дети роем — весь приход — Несли ей мед. Смерть странствовала много, много По всем дорогам, Уже без гнева и не строго Оглядывая всех: она Была пьяна. На ней был рыжий плащ убогий С блестящей пряжкой на отлет, И с перьями колпак двурогий, И сапоги, как для болот. Ее заезженная кляча, По грязным рытвинам маяча, Тащилась медленно вперед. И толпы шли за ней в тревоге, Следя, как медлит на дороге Хмельной и дремлющий костяк, Ведущий к далям без зазренья Свой темный ужас. Но не всяк Мог слышать терпкий запах тленья И видеть, как под платьем ей Впивался в сердце рой червей.

Исход

Перевод Э. Линецкой

Взяв кошек, взяв худых собак, — Бог весть куда, за шагом шаг, — Во тьму по выбитой дороге Народ из деревень идет, Туманом пьян, бурьяном сыт. Народ из деревень, как скопище бродяг, Глядит в ничто, во мрак, В бескрайность выбитой дороги. У каждого на жерди белой Платок с каемкой голубой, Узлом завязанный платок, В руке усталой, онемелой, Большая жердь, на ней платок, В платке надежды лоскуток. Народ из деревень идет Дорогой в никуда, вперед. Идет народ из деревень. Харчевня на пути, как тень; Под сводом крыши водят мыши И крысы хоровод. Харчевню лихорадка бьет: Прогнили балки потолка, Крыльцо и стены плесень съела И на ветру окостенела Ослизлой вывески рука. Народ из деревень пуглив: Крестом несчастье осенив, Он в путь идет, дрожа. Его душа давно остыла, В ней головни чадят уныло, Кресты из головней. В бескрайнем вечере, на выбитой дороге, Колоколов далекий отголосок Все громче, все слышней: То кличут одинокие мадонны, Как птицы позабытые, — печально И монотонно. Народ из деревень пуглив, А храм покинут, сиротлив, Темно и пусто в нем. Лишь иногда в немые ниши, — Все реже, медленней и тише, — Цветок ложится за цветком. Народ из деревень боится мглы полей, И мертвой птицы у порога, И в озере луны двурогой… Народ из деревень чурается людей! Народ из деревень топорен, Тяжеловесен, непроворен, Безволен, но упрям. Живет он мелочно и скупо И пересчитывает тупо Нужду по медякам. Как четки, протянулись годы; От непогоды гибли всходы; Под яростным нажимом рук Пахал одни лишь камни плуг; Народ зубами и ногтями на клочья землю рвал. Взяв кошек, взяв худых собак, Взяв птиц и птичьи клетки, С бедой соразмеряя шаг, — Питье — вода, еда — объедки, — Покинув кров и край родной, Усталой, медленной толпой Народ из деревень бредет Дорогой в никуда, во тьму, вперед. Ревет и воет, ковыляя, Держась за юбки матерей, Орава грязная детей; Не отрываясь и мигая, Глядят беззвучно старики На свой клочок земли любимой, Которую глодали зимы, И засухи, и сорняки; Шагают парни по дороге, Как плети руки, вялы ноги, Нет мужества и даже нет Стремленья к счастью прежних лет, Нет сил, чтобы ускорить шаг И сжать себя в тугой кулак И выпрямиться для борьбы С угрюмой яростью судьбы. Полей и пажитей народ Сполна узнал несчастья гнет. Под градом, ливнем, снегопадом Тележки катятся вперед, Размалывая день-деньской Хребет дороги столбовой. Одни — как хрупкие скелеты; На их оглоблях амулеты Дрожат и дребезжат; Другие жалобно визжат, Как заржавелых ведер дужки; На третьих — фонари и побрякушки; Четвертые поджары, длинноносы, Как древние суда, а их колеса, Где знаки зодиака уцелели, Как будто целый мир везут к незримой цели. За шагом шаг идут, похожи на костяк, Усталые, больные клячи; Возница вертится и чуть не плачет, — Как мельница, которую с ума Свела ночная тьма, — Потом он наудачу Швыряет камнем в небо, где маячит Густая туча воронья судьбы незрячей. Народ из деревень в беде И крест несет всегда, везде. По глине, по пескам, минуя реки, рощи, Замучены, понуры, тощи, Бредут стада. Их тоже вывела бог весть куда Тугая плеть неурожая. О камни спотыкаются бараны, Быки ревут, к ним смерть плывет через туманы, — Коровы тащатся, водянкой налитые, Соски их дряблы, как мешки пустые, К бокам ослов, изъеденных паршою, Раскинув руки, смерть приникла головою. Народ из деревень и скот Бредут дорогой старой, Которая в ночи ведет Вокруг земного шара. Бредет народ со всех сторон Сквозь сумрак судеб и времен, Вдоль нив, лугов, селений нищих, Спокойно спит лишь на кладбищах, Спускается из лога в лог По петлям траурных дорог, Зимою, осенью, весной, Без отдыха, в мороз и зной, Из никуда и в никуда. А там, вдали, Где дымный небосвод спустился до земли, Там, величавый, как Фавор, Днем серый, вечером — пылающий костер, Далёко щупальца-присоски простирая, Людей из деревень приманивая и вбирая, Одетый в мрамор, в гипс, и в сталь, и в копоть, и в мазут, — Разлегся город-спрут.

Верхарн. «Города-спруты»

Двенадцать месяцев

{10}

Апрель

Ветер

Перевод Ю. Александрова

Мчится ветер, и вдруг его плащ В тесноте остролистовых чащ Злые иглы пронзили насквозь — И бедняге рвануться пришлось. Нежный ветер искрист и лучист, И, как небо рассветное, чист. Но когтями рванул остролист Этот пух, этот блеск, этот шелк — И веселый шебечущий свист На мгновенье умолк. Остролист — это ярость и злость, Это розга и крепкая трость, И зазубренный тонкий кинжал С мириадами жал. А хохочущий ветер бежит И звонит бубенцом. Он в промозглых кустах не дрожит И приветлив лицом. Блещет лоб его, словно просвет В непроглядном, дремучем лесу, Он оставил невидимый след: Запах трав, отряхнувших росу. Остролист — это гибель земли, Он железо убийцы-зимы. Это детище тьмы, Что скопилась вдали. Острия, что всегда на весу, Рассекают, хуля и гоня, Молодую красу Беззаботного дня. Это ярость и злоба того, Кто вонзает их даже в себя, Ничего, никого Не любя. Ветер — искренний друг. От земли отгоняя недуг, Поцелуем развеял он вдруг Морок белого сна. Ветер — это весна. Остролист — это смерть и беда, Скука стужи, бесчувствие льда. Свежий ветер поет на лету, Набирая в лучах высоту. Он, как жаворонок, без конца Заливается в три бубенца; Запускает скворцовую трель И щебечет, как сто воробьев; Дарит звоны ручьев, Дарит влагу и прель, Будит в теплой земле семена. Ветер — это апрель. Ветер — это весна, Весна! Заплетается, вихрится он, Расплетается вновь на бегу, И берет небывалый разгон, И, колючему назло врагу, Рвется в синюю высь, невесом, — А сады расцветают вокруг И павлинами белыми вдруг Распускают хвосты колесом. Остролист, сиротлив и ревнив, Укрывается в недрах лощин, Этих горьких, глубоких морщин Одряхлевших, покинутых нив, — Он сжимается молча, в тоске, И ютится на мелком песке. Юный ветер взлетает, как шар, Надувает он щеки, смеясь, И врывается в облачный пар, Назревающих гроз не боясь. Он взметает полет мотыльков, Многоцветных листков, И к огнистым краям облаков Лепит рой лепестков. И грядущей сирени краса Ликованья полна: Ей жемчужная нитка-роса Щедрым ветром дана. По холмам, где овечьи стада Расплеснули живое руно, Мчится ветер, не зная — куда. Ведь ему все равно!.. Он среди виноградных шпалер И на кровлях домов. И с небесных сияющих сфер, В гуле первых громов, По ступенькам подвешенных им Тонких лестниц, сама Жизнь спускается к детям своим. Бойся жизни, зима! Остролист, наконец, побежден! Он склоняется, мелко дрожа, И, к земле сам собой пригвожден, Не посмеет поднять мятежа. И, неся свой лазоревый флаг, На котором пестрят мотыльки, Словно вышитые от руки, — Через реку и через овраг Всепобедно шагнула весна, И легли ей под ноги цветы. Милый ветер, она — Это ты! Это вздохи деревьев густых, Зеленеющих влажной стеной. Это перьев твоих золотых Нежный блеск над природой земной.

Октябрь

Охота

Перевод Ю. Александрова

Ползут белесые туманы. Деревья желты и багряны. Покинув зыбкие сучки, Болтливых листьев язычки Легли на блеклые поляны; И, словно в синие врата, Туда, где в тучах блеск разрыва, Покинув здешние места, Шагнуло лето молчаливо, — Горячее, ушло от нас, Ища иного приключенья… И входит осень в должный час, Влача тяжелый дух гниенья Подвешенных на пояс птиц, Несущих ночь на дне глазниц. Входи же, осень молодая, В свои охотничьи края, Где мчится ветер, обдавая Пьянящим запахом зверья! — Тягучий запах, жирный запах Бегущих на когтистых лапах И на копытистых ногах В полях и стынущих логах!.. Под всадниками рвутся кони, Войдя в жестокий раж погони. Мелькают пурпур, бархат, шелк, Несутся гик и свист, и хохот, И топота ритмичный грохот — Как будто скачет целый полк. Все это в отдаленье тонет, И воздух потрясенный стонет. Кипит охота вдалеке, А листья бьются на песке, Охлестанные ураганом Нетерпеливых скакунов… Ты, осень, в исступленье пьяном, С руками, кровью кабанов До плеч обрызганными яро В пылу жестокого угара, Ты, осень, в бешенстве своем Как будто заревом пожара Заполонила окоем!.. Внизу, в долине — деревушки, В которых церковок макушки — Как разноцветные игрушки, А площадь — словно кегельбан; А ветер — словно шарабан, Плетущийся в пыли дорожной… Там жизнью тихой, осторожной, На берегу стоячих вод Живет безденежный народ. О нем ты, осень, позабыла — Ведь участь бедных так уныла! Вперед! И пышный твой кортеж В цветах убийства пролетает И длинной молнией блистает, И запах крови снова свеж, Хотя дымящиеся лужи Гниют, не ожидая стужи. Висят на гривах жеребцов Клочки порохового дыма. Охота мчится мимо, мимо, Туда, где ждет в конце концов Раздел невиданной добычи — Неисчислимой крупной дичи. Смеркается в урочный час. И вот закат уже погас. Костры пылают на полянах, И факелы вечерний мрак Сгоняют в чащу и в овраг. Огромный лось в глубоких ранах, Еще живой, стоит в кустах, Одолевая боль и страх. Кругом хрипящие собаки В его и в собственной крови Готовы к продолженью драки — Беснуются, как ни зови. Вдали от солнца и свободы Сейчас он рухнет, гордый зверь, В своем лесу проживший годы, Уничтожаемый теперь. Его рога земли коснутся, И взгляд его на крик похож, И зубы в пах ему вопьются, И в горле повернется нож, И точка, и конец, и сразу Настанет в мире тишина, Как по неслышному приказу Таинственно водворена. Лишь колокольный стон в долине, Надтреснутый прощальный звон, Печалится об исполине, Упавшем в глубину времен. Устало катится над нами, Рожденный медью долгий звук, Летящий над людскими днями, Над слепотой звериных мук… Тот звон благословляет осень — Ее задумчивую просинь, Зальдевших вод ночную твердь, И свет, и мрак, и жизнь, и смерть.

Декабрь

Гости

Перевод В. Брюсова

— Откройте, люди, откройте дверь мне! Стучусь в окно я, стучусь в косяк. Откройте, люди! Я — зимний ветер, Из мертвых листьев на мне наряд. — Входи свободно, холодный ветер, Живи всю зиму в печной трубе; Тебя мы знаем, тебе мы верим, Холодный ветер, привет тебе! — Откройте, люди! Я — неустанный, В неверно-серой одежде дождь. Я чуть заметен в дали туманной, На фоне неба и голых рощ. — Входи свободно, дождь неустанный, Входи, холодный, входи, глухой! Входите вольно, дождь и туманы, Есть много трещин в стене сырой. — Откройте, люди, дверные болты, Откройте, люди! Я — белый снег. Все листья, ветер, в полях размел ты, Плащом я скрою их всех, их всех. — Входи свободно под крики вьюги И лилий белых живой посев Разбрось щедрее по всей лачуге До самой печи, о белый снег! Входите смело, снег, дождь и ветер, Входите, дети седой зимы! Мы, люди, любим и вас и север За скорбь, что с вами познали мы!

Города-спруты

{11}

Равнина

Перевод Ю. Левина

Равнину мрак объял: овины, нивы И фермы с остовом изъеденных стропил; Равнину мрак объял, она давно без сил; Равнину мертвую ест город молчаливо. Огромною преступною рукой Машины исполинской и проклятой Хлеба евангельские смяты, И смолк испуганно задумчивый оратай, В ком отражался мир небесный и покой. Ветрам дорогу преградя, Их загрязнили дым и клочья сажи; И солнце бедное почти не кажет Свой лик, истертый струями дождя. Где прежде в золоте вечернем небосвода Сады и светлые дома лепились вкруг, — Там простирается на север и на юг Бескрайность черная — прямоугольные заводы. Там чудище огромное, тупое Гудит за каменной стеной, Размеренно хрипит котел ночной, И скачут жернова, визжа и воя; Земля бурлит, как будто бродят дрожжи; Охвачен труд преступной дрожью; Канава смрадная к реке течет Мохнатой тиной нечистот; Стволы, живьем ободранные, в муке Заламывают руки, С которых, словно кровь, струится сок; Крапива и бурьян впиваются в песок И в мерзость без конца копящихся отбросов; А вдоль угрюмых рвов, вдоль путевых откосов Железо ржавое, замасленный цемент Вздымают в сумерках гниенью монумент. Под тяжкой кровлею, что давит и грохочет, И дни и ночи Вдали от солнца, в духоте Томятся люди в страдной маете: Обрывки жизней на зубцах металла, Обрывки тел в решетках западни, Этаж за этажом, от зала к залу Одним кружением охвачены они. Их тусклые глаза — глаза машины, Их головы гнетет она, их спины; Их пальцы гибкие, которые спешат, Стальными пальцами умножены стократ, Стираются так скоро от напора Предметов жадных, плотоядных, Что оставляют постоянно След ярости на них, кровавый и багряный. О, прежний мирный труд на ниве золотой, В дни августа среди колосьев хлеба, И руки светлые над гордой головой, Простертые к простору неба, — Туда, где горизонт налился тишиной! О, час полуденный, спокойный и невинный, Для отдыха сплетавший тень Среди ветвей, чью лиственную сень Качали ветерки над солнечной равниной! Как будто пышный сад, раскинулась она, Безумная от птиц, что гимны распевали, Высоко залетев в заоблачные дали, Откуда песня их была едва слышна. Теперь все кончено, и не воспрянуть нивам; Равнину мрак объял, она без сил: Развалин прах ее покрыл Размеренным приливом и отливом. Повсюду черные ограды, шлак, руда, Да высятся скелетами овины, И рассекли на половины Деревню дряхлую стальные поезда. И вещий глас мадонн в лесах исчез, Среди деревьев замерший устало; И ветхие святые с пьедестала Упали в кладези чудес. И всё вокруг, как полые могилы, Дотла расхищено, осквернено вконец, И жалуется все, как брошенный мертвец, Под вереском сырым рыдающий уныло. Увы! Все кончено! Равнина умерла! Зияют мертвых ферм раскрытые ворота. Увы! Равнины нет: предсмертною икотой В последний раз хрипят церквей колокола.

Душа города

Перевод М. Волошина

Во мгле потонули крыши; Колокольни и шпили скрыты В дымчато-красных утрах, Где бродят сигнальные светы. По длинной дуге виадука Вдоль тусклых и мрачных улиц Грохочет усталый поезд. Вдали за домами в порте Глухо трубит пароход. По улицам душным и скучным, По набережным, по мостам Сквозь синий сумрак осенний Проходят тени и тени — Толпы живущих там. Воздух дышит нефтью и серой, Солнце встает раскаленным шаром, Дух внезапно застигнут Невозможным и странным. Ревность к добру иль клубок преступлений, — Что там мятется средь этих строений, Там, где над крышами черных кварталов Тянутся ввысь на последней мете Башни пилонов, колонны порталов, Жизнь уводящих к огромной мечте? О, века и века над ним, Что так славен прошлым своим, — Пламенеющим городом, полным, Как и в этот утренний час, призраков! О, века и века над ним С их огромной преступною жизнью, Бьющей — о, сколько лет! — В каждое зданье, в каждый камень Прибоем безумных желаний и гневов кровавых! Сперва — вблизи двух-трех лачуг — священник-пастырь! Приют для всех — собор, и сквозь узор оконниц Сочится свет церковных догм к сознаньям темным. Стена, дворец и монастырь, зубцы на башнях, И папский крест, которым мир овладевает. Монах, аббат, король, барон, рабы, крестьяне, Каменья митр, узорный шлем, камзол и ряса. Борьба страстей: за честь герба, за честь хоругви; Борьба держав… и короли неполновесный Чекан монет хотят прикрыть гербами лилий, Куют ударами меча свои законы И суд вершат на площадях, слепой и краткий. Потом рождается — как медленно! — гражданство: Те силы, что хотят из права прорасти, Народа когти против челюстей правителей… И яростные морды в тени, в подпольях завыванье, Бог весть к какому идолу, сокрытому в туманах, Набаты плавят в вечерах неведомые ярости; Слова освобожденья и надежды — в атмосфере, Насыщенной кипеньем мятежей; Страницы книг, внезапно просветленных, Жгут чувством истины, как Библии когда-то; Герои светлые, как золотой ковчег, откуда Выходят совершенья вооруженными и крепкими; Надежда безумная во всех сердцах Сквозь эшафоты, казни и пожары, И головы в руках у палачей… Городу — тысяча лет — Терпкому долгому городу… Не устает он противиться Страстному натиску дней, Тайным подкопам народов. Сердце его — океан, нервы его — ураган! Сколько стянула узлов эта упорная воля! В счастье сбиратель земель, Сломленный — ужас вселенной, — Всюду в победах своих и разгромах Он остается гигантом. Гудит его голос, имя сверкает, Светы его среди ночи пылают Заревом медным до самого звездного свода, О, века и века над ним! В эти мрачные утра душа его Дышит в каждой частице тумана И разодранных туч: Душа огромная, смутная, подобная этим соборам, Стушеванным дымною мглою; Душа, что скрывается в каждой из этих теней, Спешащих по улицам мрачных кварталов; Душа его, сжатая спазмами, грозная, Душа, в которой прошедшее чертит Сквозь настоящее смутные лики наступающих дней, Мир лихорадочный, мир буйного порыва, С дыханием прерывистым и тяжким, Стремящийся к каким-то смутным далям; Но мир, которому обещаны законы Прекрасные и кроткие, — они Ему неведомы, и он добудет их Когда-нибудь из глубины туманов. Угрюмый мир, трагический и бледный, Кладущий жизнь и дух в один порыв, И день, и ночь, и каждый миг несущий Всё — к бесконечности! О, века и века над ним, городом буйным! Старая вера прошла, новая вера куется, Она дымится в мозгах, она дымится в поте Гордых работою рук, гордых усильем сознаний. Глухо клокочет она, подступая к самому горлу Тех, кто несет в груди уголь желанья Громко крикнуть ее, с рыданьями кинуть в небо. Отовсюду идут к нему — От полей, от дальних селений, Идут испокон веков, из незапамятных далей Нити вечных дорог — Свидетели вечных стремлений: Этот живой поток — Сердца его биенье. Мечта, мечта! Она превыше дымов Отравленных вознесена, И даже в дни сомненья и уныний Она царит над заревом ночей, Подобно купине, пылающей звездами И черными коронами… Но что до язв? То было и прошло… Что до котлов, где ныне бродит зло? — Коль некогда сквозь недра туч багровых, В лучах изваянный, сойдет иной Христос И выведет людей из злой юдоли слез, Крестя огнем созвездий новых!

Порт

Перевод Г. Шенгели

Все к городу стремятся океаны! Огромный порт его — зловещий лес крестов: Скрещенье рей и мачт на фоне облаков. Его огромный порт сквозь дым и мглу маячит, Где солнца красный глаз струями сажи плачет. Его огромный порт весь полон кораблей, Дымящих в темноте незримо для людей. Его огромный порт весь мускулист от рук, Затерянных в сети причалов и канатов. Его огромный порт гудит весь от раскатов Цепей и молотов, стальной кующих звук. Все к городу стремятся океаны! И легких волн беспечный бег, Зеленых гребней пенный снег — На кораблях приносят мир огромный, Чтоб град всосал его своею пастью темной. Восток, и тропики, и белый льдистый норд, Безумьем схвачены, плывут в широкий порт; Все числа алчные, чьи сердцу снятся суммы, Все изобретенья, все яростные думы, Что мощный человек поит, растит в себе, — Все тянутся к нему, к его огню, к борьбе. Он сотрясается от пыла споров страстных; Над ним сияние плывет богатств всевластных; И моряки его эмблему, кадуцей, На красной коже рук наивно вытравляют, Когда закаты мраком одевают Простор океанических зыбей. Все к городу стремятся океаны! О, Вавилон, возникший наконец! Народы смешаны в единый стук сердец; Наречья слиты воедино; И город, как рука, раскрывшая персты, Весь мир сжимает, подчинив хребты, Смирив пучины. О, эти доки, полные до крыш! Леса, и горы, и пустыни, Там, как в сетях, плененные отныне В зиянье ниш! О, эти глыбы вечности: металлы И мраморы — сиянья и венцы; О, сумрачные мертвецы, Немые жертвы этой бури алой! Все к городу стремятся океаны! Всегда свободные моря, Что держат душу в равновесье полном, Моря, где жив закон, что толпам дан и волнам, Где вечно токи вод чертят простор, горя; Моря и волны их сплошные, Что разрушают стены скал И, в блеске пенных покрывал, Вновь растворяются в родной стихии; Моря, в которых каждый вал То веет нежностью, то злобы полон дикой, Моря, тревожащие красотой великой Их лика. Все к городу стремятся океаны! И порт раскинулся в мучительных огнях, Что с кранов в высоте роняют рдяный прах. И порт щетинится зубцами башен спящих, В чьих недрах — вечное теченье вод хрипящих. И порт отяжелел от глыб, где взор горгон Сплетеньем черных змей, как нимбом, окружен. И порт — как сказочный, в нем смутно сквозь туманы Под бушпритом судов богинь белеют станы. И порт — торжественен: он укротитель бурь Меж молов мраморных, прорезавших лазурь.

Зрелища

Перевод Ю. Александрова

В глубинах зала, где лучей поток Ласкает крылья серого тумана, По вечерам является Восток — И вы во власти этого обмана. Сверкает сцена, словно медный щит, Поддельных солнц алмазный блеск неистов… А воздух разбиваемый трещит Под молотками рьяных цимбалистов. Шумит, вопит сидящая толпа. Раздернут занавес. Тела танцорок, Сплетаясь в розовый кустарник па, Маячат в мареве кисейных сборок. Распались ветви гибкого куста, И каждая прельстительная дева Исходит негой в танце живота, Изнемогает в беснованье чрева. И этот зал, где в центре потолка Круглится люстра, где нависли ложи, — Напоминает сам издалека Тугой живот с буграми мышц и кожи. Взлетают ляжки резво и легко, Трепещут груды обнаженной плоти… Оборки, рюши, кружева, трико, — Все это — сбруя, нужная в работе: В запряжке похоти, где лошадей Изображает взнузданная пара Свинцово-бледных скачущих грудей, Взбесившихся от гиканья и жара, Лоснящихся в белилах и в поту… А руки, в корчах, просят подаянья И кажут вам объятий пустоту И всю тщету Желанья. Одна из дев, глаза полузакрыв И одержимо, позабывши роздых, Бесстыдной страсти выразив порыв,  Переполняет ею самый воздух; Другая отведенною ногой Вниманье притянула, как магнитом, И паутиной оплела тугой Сидящих в зале, похотью залитом… О блеск проклятья в платье золотом, Ожог на красоте самой природы! В искусстве искалеченном, пустом Возникли эти яркие уроды. О наслаждение, — здесь твой позор! Отбросов гроздья на тебе повисли, Дурманишь ты, мечте наперекор. Ты — алкоголь для взора и для мысли!.. А некогда, блистая красотой, С руками свежими, с челом открытым Ты шествовало к радости простой С достоинством, доселе не забытым. Тебе кивали кроны, шелестя, А ты в потоке лепета и звона, Наивное, как светлое дитя, Не зная ни преграды, ни закона, Сквозь плоть вбирало в душу их дары, Как поцелуи радости нетленной Самой природы и самой вселенной, В одной любви сливающей миры. О наслаждение, любовь была Твоим богатством, но беспечность мота Тебя до краха быстро довела, И вот — несостоятельность банкрота. Ты разлагаешься, — идет распад На множество сверкающих песчинок; И каждой завораживает взгляд, С душой вступая в смертный поединок. Разбухшее, вползаешь ты в нее Тысячеоким леденящим взглядом, И адское дыхание твое Ослепший разум душит серным смрадом. И новое родится существо, — Мужчина, женщина, старик, подросток Как бы сплелись, образовав его, И каждый жгут в нем ядовит и жесток. О, преступленье, о, бесчестье толп, Весь город захлестнувших мертвой зыбью, Где каждый фонарем венчанный столб Направит к цели душу полурыбью!.. А сцена блещет, как павлиний хвост, Как веер страсти, вздыбленный жестоко… И радуга фантазии свой мост Вдруг перекинула к садам Востока. Там, вдалеке — узорный минарет… И тянется сюда из отдаленья, Голубоватым пламенем прогрет, Квартал, где блещут белые строенья, И, очевидно, вы в одном из них… Откуда-то, из незаметной дверки — А зал рокочущий на миг притих — Цепочкой выплывают баядерки… Темп ускоряется, они летят… И вновь плывут… А в роли подмастерьев К ним подбегает стайка арапчат В тюрбанчиках с султанами из перьев… А идиотский шутовской припев Уже готовит вас к апофеозу, Где каждая из распаленных дев Вдруг примет ужасающую позу, И новых тел бушующий поток Внезапно хлынет на подмостки сбоку… И, победивший приступом, порок Программы всей раскроет подоплеку: Одежда лопнет, словно шелуха, И в урагане гнусных содроганий Возникнет облик свального греха, Отображенье случки обезьяньей. А музыка… О, музыка — она Всей оргии содействует покорно!.. Послушна спазме каждая струна Визгливой скрипки. Сиплая валторна Блудливой псицей взвыла в нужный миг На мыслимом пределе исступленья, И звук фагота гадину настиг, Изображая хрип совокупленья… Но полночь бьет. И пламя гаснет вдруг. И мгла клубится над людским угаром… И, растекаясь в улицы вокруг, Толпа ползет по черным тротуарам. Кусками мяса рдеют фонари, Кровавой плотью зачиная сутки… А там, под ними, в соке их зари Продрогшие застыли проститутки.

Скользящие в ночи

Перевод Ю. Александрова

Ряды куртин и фонарей вдоль галерей, В которых вьются так неторопливо Шаги созданий, молчаливо Несущих траур по душе своей… На купола, на колоннады, Воздвигнутые там и тут, Отпугивая тьму, текут Огней холодных мириады. Пылает газ, и, как алмаз, Вкрапленный в диадему ночи, Любой светильник нежит очи, Кого-то приводя в экстаз. А круг воды в лучах голубоватых Блестит, как днем, И часть колонны, отраженной в нем, Подобна торсу в медных латах. Растут костры, как желтые кусты, На площадях разбрызгав ртуть и серу, Волшебной сделав атмосферу И мрака раздробив пласты. Громадный город блещет, словно море, И волны электричества бегут По всем путям, туда, где стерегут Свое молчанье, с трауром во взоре, Скользящие по грани темноты. Они томятся, дожидаясь утра, И держат в коготках из перламутра, Как водоросли, сникшие цветы. Скользят медлительно, влача воланы, рюши И кружева, прикрывшие позор… Они друг друга знают — с коих пор? — Взаимные, болезненные души. Они плывут, как будто по ковру, Вздымая перья шляп и рыжие шиньоны… У них свои жестокие законы, Полузабывшие пути к добру. На пальцах, сжатых в горьком исступленье, В их перстнях дорогих под сенью галерей, Подобные глазам ночных зверей, Играют камни, пряча преступленье. А их глаза ушли под бледный лоб. Лишь иногда, безмолвной схватке рады, Они так яростно вперяют взгляды, Как будто гвозди забивают в гроб. Но лбы — как белые повязки На мыслях раненых. А губы — два цветка, Что на воде качаются слегка И сходятся почти без ласки. Глаза понурые глядят, Пустые, в пустоту без бога, Хоть в сердце пламя и тревога, И звон его — набат. Я знаю женщин в траурных одеждах, Но в туфельках нарядно-золотых; А в косах, черных и густых, Сверкает серебро, и на былых надеждах Поставлен крест, и колкий остролист — Их диадема. Траур тот, однако, — Креп овдовевших без мужей, без брака, Избравших путь, который лишь тернист. И здесь, в ночи, глухой порой бесстрастья, Наедине с трагической судьбой, Они постигли всё и плачут над собой, Держа в руках ключи потерянного счастья. Вдоль галерей, сверкающих, как млечный Холодный путь, когда кругом — ни зги, Скользят бесшумные шаги Несущих траур бесконечный.

Заводы

Перевод А. Ибрагимова

Глазами окон друг на друга мрачно глядя, Покоясь тенями огромными на глади Прямых каналов, меж разводов нефтяных, Вдоль набережных, в сумерках ночных, Близ города, в предместном захолустье, Где плачет нищета, истерзанная грустью, — Стоят заводы, грохоча. Надгробия из кирпича, Прямоугольные гранитные громады, И длинные — на много льё — ограды, И трубы, что, змеистый дым струя, Вонзили в небо, словно шилья, Громоотводов острия, Сараи, полные туманом ядовитым, И грязные дворы, где полуголый люд Свершает — в отблесках огня — свой труд, И чад, и копоть, и кипящий битум, И уголь, и над всем — угроза смерти злой, И души и тела, глубоко под землей Изведавшие ад мучений беспощадных, И фонари в шеренгах безотрадных Вдоль стоков смрадных. Не отрывая друг от друга черных глаз, Там, где струятся смоляные воды, Грохочут день и ночь заводы, Не умолкая ни на час. О ржавые промозглые кварталы! И женщины в рванье, печальны и усталы, И скверы, что изъел жестокий кариоз, Где пробиваются сквозь щебень стебли роз, Иссохнувших в мечтах о влаге рос. Везде, на перекрестках улиц, — бары, И медь, и зеркала, сверкающие яро, И поставцы, что чернотой — как смоль, И запечатанный в бутылках алкоголь, Бросающий свой блеск на тротуары, И кружки — пирамидами корон — На стойке, изукрашенной, как трон, И толпы посетителей безмолвных, Глотающих не торопясь Янтарный эль и виски — как топаз. Близ города, в предместном захолустье, Где плачет нищета, истерзанная грустью, Где сонмы бед, одна другой лютей, И ненависть, между собою Разъединившая людей, И кражи среди тех, кто обойден судьбою, — Дни, ночи напролет Ударами глухими круглый год Заводы сотрясают неба своды. Под кровлями, что искрятся, светлы, Вращает пленный пар машинные валы, Захваты разевают пасть, как рыбы, И молот, с высоты обрушившись, в листы Расплющивает золотые глыбы, И брызжется в углу литье — оно Рукою властной будет смирено. А вот станки с проворными руками Из нитей трепетных и тонких — челноками — Под мерное жужжание и гуд Сукно неутомимо ткут. В огромных залах многолюдных Безостановочно, в усильях обоюдных Соединив со шкивом шкив, бегут ремни, И крутятся большие шестерни, Как крылья мельниц безрассудных Под натиском ветров. Из огороженных дворов, Сквозь запотевшие подвальные оконца, Едва сочится свет полуденного солнца На труд рабочих, что без слов Отлаживают ход часов, В чьем шумном тиканье и бое — Безумство, порожденное алчбою, Горячечный нелепый бред, Сжирающие с яростью слепою Людскую речь — теперь на ней запрет. Ночная тьма — тревожна и угрюма. И все растет, растет стена из шума. Но вот внезапно рушится она — И поглощает все обломки Разлившаяся тишина. И снова — гневный клич, пронзительный и громкий, И, оглушительно резка, Трель отдаленного свистка Вдоль фонарей, что в копоти и дыме Стоят кустами золотыми. Весь город, тонущий в пыли, Кольцом певучие строенья оплели. Мосты, и маяки, и пристани, и доки, Вокзалы — в вечной суматохе, Заводы, тягостно мрачны, Литейни, кузницы и адские чаны, Что нефтью и смолой начинены, Откуда иногда в небесные просторы Взмывают огненные своры. По берегам одетых в камень вод, За черными путями, мостовыми, Там, на окраинах, где все невыносимей Тяжелый гнет невзгод, — Дни, ночи напролет Ударами глухими круглый год Заводы сотрясают неба своды. Испачкалась заря сама О прокопченные дома, И светлый полдень, как слепец убогий, В тумане сумрачном плутает без дороги… Лишь по субботам, ввечеру, Упорный, в лихорадочном жару, — Труд замирает. Так над наковальней Могучий молот виснет, недвижим. И выползает ночь из дымки дальней, Пронизанной сияньем золотым.

Биржа

Перевод Г. Шенгели

Проспект чудовищный, строеньями объятый; Сжимает пену толп его крутой гранит, Пробитый окнами, где млеет и горит Последний ореол пурпурного заката. И, торсом каменным вздымаясь в высоту, Храня в своей нечистой тайне Тревожный дух земли бескрайней, Встал памятник златой, сияя в темноту. Вокруг него строй банков черных; Гераклы медные, сжимая кулаки, Несут фронтонов гнет, победных и упорных, Как денежные сундуки. Вот площадь, где дает он грозный бой. Она вбирает ярости прибой, Влекущийся к его магнитам скрытым. Вот площадь, скверы и мосты, Где гроздья газа голубые Бросают с темной высоты Лучи и мглу на мостовые. Грез и огней водоворот Согласной яростью течет И во дворец безумный хлещет. Там золото горит и блещет, И жажда золота во всех сердцах трепещет, По городу летит из дома в дом И раздувает жар страстей кругом. Конторы грузные грохочут, как гроза, Завистливая роскошь бьет в глаза, И вдруг банкротства, как удар, На площадной валятся тротуар, Раскраивая резким взмахом Лбы буржуа, объятых страхом. Горячка в полудневный час Еще растет и всходит, Глядит с карнизов сотней глаз И в залах биржи бродит, Клубится у недвижных ламп, Струится вдоль перил и рамп, Мятется, вьется, и сверкает, И прячется в тяжелых складках Драпри, и снова возникает На лестницах и на площадках. И ярость, вспыхивая вновь При проблеске надежды вздорной, Восходит, красная, как кровь, Над этою геенной черной, Где бьется с грабежом грабеж. Сухие языки, и взгляды точно нож, И жесты дикие, и в мыслях — миллионы, Монет сверкающих безумные циклоны, И то надежд, то ужасов мираж. Там спешка заменяет смелость; Там судорожно чертит карандаш Тоску, что в платье цифр оделась; Там продают и покупают гром, Что на краю земли народы убивает; Химеры носятся кругом, И шансы то растут, то убывают. «Даю, беру, даю, беру», — В жару ведут свою игру; Пылает воздух. Цифры, обезумев, Пакетами, тюками, в адском шуме, Вверх, вниз, вверх, вниз летят, летят, Переполняя этот ад, Пока не прозвонит на башне час, Вещающий, что бой их тяжких масс Угас. В те дни, когда кругом кряхтят крушенья, Самоубийствами их утверждает смерть, И, в траурном величье, погребенья Торжественно сияют в твердь. Но в тот же вечер бледный пыл победный Вновь воскресает, и игра Свирепая мятется, как вчера. С улыбками, рыча, все рвутся в бой, пока Не доведут врага до петли и крюка. Там, как котел, клокочет злоба Вкруг тех, кому она готовит сумрак гроба; Там твердо, без ненужных слов, Обкрадывают бедняков; Там плутовство окутывают в честность, Чтоб все прельстить, все заманить, Чтобы к деньгам позорным, в неизвестность Всеобщее безумие взвихрить. О, золото! Как башня в облаках, Оно возносится, блестящий сея прах. Металл чудовищный! И миллионы рук К нему простерты, замыкая круг; Мольба всеобщая к нему летит, все шире Раскатываясь в беспредельном мире. Там кубы золота на золотых треногах, И к ним стремят безумный свой полет Удачники, чей долго зрел расчет В бессонницах, томленьях и тревогах. О, золота, как пищи и питья! В умах же, — злей той жажды, — как змея, Слепая вера в темный случай, В пляс прихоти его зыбучей, В игру бессмысленных чудес, В которой древний рок воскрес. Игра! Ось адская, вокруг которой яро, В дыму и золоте, средь грома и угара, Завьется пагубная страсть, Затем лишь, чтоб в уродства и надрывы, В безумной похоти приливы и отливы Упасть. Так, торсом каменным вздымаясь в высоту, Храня в своей нечистой тайне Тревожный дух земли бескрайней, Встал памятник златой, сияя в темноту.

Торжище

Перевод В. Шора

Большое торжище гудит в предместье алом, Хлопот по горло зазывалам; Под всякой всячиной тут ломятся лотки, И, корчась, извиваются над входом Перед мятущимся народом Букв золоченых странные витки. Купец с утра расхваливает рьяно Приправы, снадобья, румяна, И бриллианты утренней росы Пускает он в продажу, на весы. В закатный час для взора торгаша Милей, чем луч, мерцание гроша. Сбывает он по сходным ценам, Угрюмого злорадства полн, Лучи, омытые в морском просторе пенном Руками розовыми волн. Огромен рынок. Сводчатая крыша Покоится на двух рядах столбов; Здесь много галерей и погребов, А на стене — гигантская афиша Слепящим светом залита: На ней два цирковых шута, С нахальным хохотом, в знак своего неверья, У ангела выщипывают перья. И ночью рынок тоже неспокоен: Со скотобоен, С заводов, с кладбищ — отовсюду Сюда везут товаров груду. По грязи тащится обоз, Не утихает скрип колес, И содрогаются в ночи Земля и корпусов окрестных кирпичи. Кто здесь бывал, тому, конечно, ведом Ряд лавок, где торгуют без стыда Любовью, что в старинные года Божественной казалась нашим дедам. Здесь продаются боги всех религий В сиянье вечности и неземных красот; Торговец по частям их продает И богохульные сует в придачу книги. Лежат на полках страсти, плесневея… Давно поник и смолк их ураган. Слова, звучавшие в молитве иерея, Мусолит первый встречный хулиган. Безмерность в тесные шкапы заключена, Полна кровоточащих ран она… И в стертых исчисляется монетах Цена великих дел, поэтами воспетых. Большое торжище гудит в предместье алом; Причудлив танец букв над необъятным залом, — И черная несметная толпа, Жадна, и легковерна, и глупа, Валом валит из всех дверей, Вливаясь в лабиринт проходов, галерей, Чтобы прильнуть к прилавкам поскорей. Поток свои спирали вихревые На лестницы взметает винтовые. Трепещет наверху бессмертная Идея. Толпа, постичь ее творений не умея, Едва их замечает на ходу. А те, кто, на свою беду, Умом пытливым обладает, Стоят смущенные, их бьет озноб, Но все ж они упрямо пробивают Надменной Тайны медный лоб, И откровенья вылетают Сквозь трещину высокого чела, Раскинув белые крыла. Глумясь над смельчаками, торгаши Без колебаний и сомнений Эксплуатируют их гений И загребают барыши. О, рай земной — мечта провидцев вдохновенных, Проникших в смысл законов сокровенных! О, их стремленье мир преобразить Так, чтоб он стал похож на идеал, Являвшийся им в снах, которые забыть Они теперь уже не в силах… О, сколько в их глазах любви и доброты, Когда, вернувшись в мир, который породил их, Из далей никому не ведомой мечты, Готовые принять страдания за всех, Достойные, как боги, преклоненья, Они встречают брань и грубый смех! Бушует торжище в неистовом круженье, Смешались в хаосе безумном люди, вещи, Волною золото вздымается и плещет… И мнится, некий зверь, во весь поднявшись рост, Нарушить хочет страшным рыком Гармонию недвижных звезд В пространствах, стынущих в безмолвии великом.

В музее

Перевод Ю. Александрова

Превыше скипетра и трона Лежит огромная корона На лбу фигуры восковой, Поправ надменно и законно Чело империи самой. Блестят в холодном этом зале Полупомеркшие глаза, И словно тусклая слеза Мерцает в трещинках эмали. А лоб грозой могучей был, Пока не приковали годы Судьбу, лишенную свободы, К предмету, что мертвей могил. И челюсть, потеряв управу Над всем, что было ей дано, Полуотвисшая давно, В зубах не удержала славу. И лишь на рыжих волосах Расселась тяжкая корона, Главу сгибая неуклонно, Стремясь вдавить ее во прах. Она по гибельному праву Сдавила собственный оплот — Империи былую славу, Высокий лоб, жестокий рот. Она душила и блистала, Она гасила жар сердец, Она для будущего стала Эмблемой страха наконец. А сторож в одеянье черном Пред этой смертью напоказ Живет в усердии упорном, С короны не спуская глаз. Не понял он, бродя уныло В своей покорности слепой, Какая власть руководила Разбушевавшейся толпой. Слуга увенчанного лика, Вдали от мира, от людей, Не слышит яростного крика И пенья грозных площадей.

Искания

Перевод Ю. Александрова

Лаборатории, музеи, башни Со сфинксами на фризах, и бесстрашно Глядящий в бездну неба телескоп. Клинки лучей, прошедшие сквозь призму, Откуда брызнул Свечений драгоценных дивный сноп; Огромные кристаллы; тиглей ряд, Где плодоносным пламенем горят Соцветья атомов, чьи превращенья — Венок чудес; тончайшие сплетенья Пружин и рычагов; приборы — существа, Похожие на насекомых стройных… Все дышит жизнью страстной, беспокойной В пылу борьбы за тайну вещества. То строится науки зданье, Стремящейся сквозь факты в даль познанья. О, сколько времени низверглось в бездну лет!.. О, сколько здесь тревог и упований было; Каких умов огонь усталость погасила, Дабы забрезжить мог уверенности свет! А заблужденья!.. А темницы веры, В которых разум воздуха лишен!.. И на горе, вверху, победы возглас первый, Что ропотом толпы мгновенно заглушен! Вот жар костров, орудия позора, Распятий лес, костей на дыбе хруст, — С бескровных лиц глядят безумья взоры, Но слово истины летит с кровавых уст! То строится науки зданье, Стремящейся сквозь факты в даль познанья. Вооруженный взгляд, не знающий преград, Идет в глубины — к атомам, к светилам, К началам всем, к вершинам и могилам, И дело движется на лад: Огромная вселенная до дна Обшарена пытливыми глазами, Как солнца жаркими руками Морей холодных взрыта глубина. Здесь каждый действует с упорством смелым В потоке общих дум, удач и неудач, Один лишь узелок развязывая в целом, Составленном из тысячи задач. Все ищут, к истине вплотную все подходят, Все правы — но единственный находит. А он!.. О, из какой прекрасной дали Он шествует, неся великий свет! Какою пламенной любовью он согрет! Какие ум его надежды волновали! Как часто, как давно трепещет он, Тому же ритму подчиненный, Что и закон, Победно им провозглашенный!.. Как скромен он и чист перед вещами! Как он внимателен, едва лишь мрак Подаст ему желанный знак И шевельнет губами! Как он стремительно, прислушавшись к себе, В зеленой чаще жизни настигает Нагую истину, и миру возвещает Ее, подобную судьбе! Когда такие же — и большие, чем он, — Своим огнем земную твердь расплавят И высших тайн врата скрипеть заставят, Минуя ночи, дни, стенаний миллион, К небытию во мраке обращенных, Угасшие порывы укрощенных И разъяренных океанов рев, — Тогда сумеет простодушный гений Упорных, гордых, вольных поколений, Как острый шпиль, вонзить в небесный кров Луч постиженья всех миров. И вознесется перед нами зданье Единого и полного познанья.