Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

Вокруг земли, несущей все живое, Сквозь дни, сквозь ночи, сквозь года — Всегда — Летит скопленье мыслей грозовое. Седые великаны-облака Крутыми этажами громоздятся, Которые, казалось бы, годятся Стоять века… Но вновь и вновь они клубятся При вздохе ветерка. Нам ощущение знакомо, Что вся голубизна, Вся беспредельность окоема Их зодчеству тесна. И взоры тех, кто снизу вечерами Глядит с надеждою на них, Всё жаждут в арабесках золотых, Играющих летучими огнями, Схватить над бездной темноты Грядущего пресветлые черты. Селенья у подножий горных И города средь пашен и лесов Объемлет вечный гул упорных И ясных голосов. Они на кровлях и фронтонах, Они под складками знамен, В глубинах памяти бездонных И на устах времен. Мыслитель, дерзновенный гений, Свой лоб несущий средь огня и льда, Идеи многих поколений В гармонию приводит иногда. Но размывает ветер новый Громады мраморно-свинцовой Величественный силуэт — И нет ее, как прежних нет. О ярость мудрецов! О цели, Которые на сотнях языков Потоку жизни подчинять умели Разгул небесный мыслей-облаков! И жизнь влекла их под крутые своды Незыблемых систем, Лишить божественной свободы Бессильна вместе с тем. И вот в стенах ажурных павильонов, Среди когорт Изящных труб и блещущих реторт Вершится поиск фактов и законов. Материя разъятая дрожит, Исследована каждая пылинка — И тайна, в результате поединка, Теперь уму принадлежит. И вот еще: на выси ледяной, При помощи огромного кристалла, Краса и суть картины неземной Земному взору, наконец, предстала. Пусть, рассекая темноту, Глядят миры сквозь пустоту, Но эта первозданная гордыня Божественно сверкающих небес Обуздана. Теперь имеет вес Лишь алгебры надежная твердыня. И вот еще: на мраморном столе Лежит мертвец в угрюмом зале морга. Над ним анатом, с думой на челе И ощущением восторга, Склоняется. Прослеживает он Пути любого нерва и сосуда В мозгу и сердце — чтоб извлечь оттуда Сокровища для завтрашних времен. Идет по ступеням науки Мыслителей высокий путь, Мозолящих в экспериментах руки, Отдавших голову и грудь Единой страсти постиженья Земного и небесного движенья. Картезий, Лейбниц, Гегель, Кант, Спиноза, Вы, в ком срастились логика и греза, Чей мощный мозг был так вооружен Для схватки с миром, о, скажите, Какими был бы он сетями окружен, Тисками сжат — коль вы, кто дорожите Его единством, обрели бы власть Гнуть ради целого любую часть?! Вы насаждали постоянство Концепций неподвижных, как скала, Там, наверху, где облачная мгла Переполняет синее пространство. Все было предусмотренным, но вдруг Все рушилось вокруг. Весь горизонт клубился от сплетений Каких-то новых ясностей и теней. Просветы новые взрезали муть, И каждый был как новый путь К иному синтезу, иному обобщенью, Могучей думы воплощенью. Потоки воздуха взносились к небесам, К великолепью солнца, Ломившегося в синие оконца, Всесильного к двенадцати часам — И разлетались белые громады, Остались единицы от армады, Казались одинокими они В слепящем блеске и в тени, До дня очередного появленья Колоссов отвлеченного мышленья. И снова громоздятся облака, И ветра торопливая рука Их снова разрушает своевольно. Мы ими восхищаемся невольно, Когда глядим на них издалека. Но их творцы пытались — и не раз — Оправить вечность, как алмаз, В металл всемирной, абсолютной, Недвижной истины, в надежде смутной Решить всё разом. Дерзкая мечта Была напрасной. — Разве солнце может Не плавить лед и ждать, пока стреножит Его разбег слепая мерзлота!

Хвала человеческому телу

Перевод Г. Шенгели

В сиянье царственном, что в заросли густой Вонзает в сердце тьмы своих лучей иголки, О девы, чьи тела сверкают наготой, Вы — мира светлого прекрасные осколки. Когда идете вы вдоль буксов золотых, Согласно, весело переплетясь телами, Ваш хоровод похож на ряд шпалер живых, Чьи ветви гибкие отягчены плодами. Когда в величии полуденных зыбей Вдруг остановится одна из вас, то мнится: Взнесен блестящий тирс из плоти и лучей, Где пламенная гроздь ее волос клубится. Когда, усталые, вы дремлете в тепле, Во всем похожи вы на стаю барок, полных Богатой жатвою, которую во мгле Незримо пруд собрал на берегах безмолвных. И каждый ваш порыв и жест в тени дерев, И пляски легкие, взметая роз потоки, В себе несут миров ритмический напев И всех вещей и дней живительные соки. Ваш беломраморный, тончайший ваш костяк — Как благородный взлет архитектуры стройной; Душа из пламени и золота — маяк Природы девственной, и сложной и спокойной. Вы, с вашей нежностью и тишью без конца, — Прекрасный сад, куда не досягают грозы; Рассадник летних роз — горящие сердца, И рдяные уста — бесчисленные розы. Поймите же себя, величьте власть чудес! Коль вы хотите знать, где пребывает ясность, Уверуйте, что блеск и золото небес Под вашим светлым лбом хранит тепло и страстность. Весь мир сиянием и пламенем покрыт; Как искры диадем, играющих камнями, Все излучает свет, сверкает и горит, И кажется, что мир наполнен только вами.

Во славу ветра

Перевод В. Брюсова

Ты, убегающий вперед По всем путям земли огромной, Ты, непреклонный, ты, бездомный, Куда твой дух тебя влечет? Люблю я воздух, ветр, пространство, Иду, куда — не знаю сам; Как ветр, свистящий по лесам, Несет меня непостоянство. Под солнцем ветер раскален, Но в комнате прохладен он; Смотри: перстами рук багряных Лаская целый небосклон, Он травы клонит на полянах. Юг, север, запад и восток, Как мяч, руками огневыми Иль кулаками ледяными Бросают вдаль воздушный ток. Он был в Неаполе, а после был в Мессине; Он жестом божества зажег верхи валов; Изрезав, положил пески в немой пустыне Узором белым вкруг зеленых островов; Истомен вздох его, дыханье слабо; с видом Смущенным перед ним трава дрожит чуть-чуть; А он меж тем, летя, коснулся к пирамидам И сфинксу древнему бросал песок на грудь. Но дни меняются, и ветр летит поляной, В одежде из дождя, в лохмотьях из тумана, Вот он приходит к нам из стран безвестной мглы, С Британских островов, с холодных скал Джерсея, Где тонут в небесах созвездия, бледнея, Где белым инеем сверкают скал углы. То — ветр без радости и без лучей; он стонет, По океану он блуждает, как слепой; Но лишь коснется он скалы иль камень тронет, Подъемлет бездна грозный вой. Когда весна поля к воскресшей воле будит, Зеленую траву ветр беспощадно студит. Вот он приходит к нам оттуда, где в Москву Глядится древний Кремль и золотые главы, Бросая в небеса багряный отблеск славы; Где ветр, озлобленный и дикий, наяву Вонзает зубы в степь; летит с полей Украйны В Германию и рвет кустарники, крича Медяным голосом, чтоб после, словно тайны, Легенды повторять, где льется Рейн, журча… Ветр, тот же ветр, зимой, в сияющие ночи, И даль и небеса белит и жгуче точит. Он с полюса пришел, где к леднику ледник Дворцы молчания возвел на белом снеге; Спокойный, дерзостный, упорствуя в разбеге, Как острие копья он заостряет пик; Овеяв хмурый Зунд, коснулся он Урала, Во фьордах пробежал, к Исландии проплыл, И над безбрежностью седых морей устало Он перья снежные отряхивает с крыл. Откуда б ветер ни пришел, Он, возвращаясь из блужданий По степи, лесу иль поляне, Весь — блеск, здоровье, произвол. Он землю целовал губами золотыми Везде, Над радостями был людскими И был с людьми в беде. Надежды, гордость, страсть, все, что бессмертно в мире, Что жажда вечная во глуби душ зажгла, Всё раздували в нас его четыре Крыла! В нем словно сердце есть, великое, святое, Что бьется, плачет, буйствует, дрожит, Он отдает его и в холоде и в зное, И там, где счастье ждет, и там, где скорбь грозит. О ветр! Тебя люблю, дивлюсь тебе, с волненьем Тебя пою, И твой текучий хмель, живучий, с умиленьем До дна я пью. Он существо мое величит, он, который, Пред тем как проскользнуть сквозь легкие и поры В меня и пламенем взыграть в моей крови, — То грубо-сильно, то глубоко-нежно, Безбрежно Мир обнимал объятием любви.

Радость

Перевод Ю. Александрова

О, щедрость этих дней — родящей почвы сила И запахи полей, объятых тишиной! Спокойный городок захлестнут их волной, И к радости рывок душа моя свершила. Спасибо вам, глаза, тебе спасибо, грудь, Что немощи слеза не запретит вдохнуть И благодатный бриз, и ярость урагана, И огненную синь, и нежные лучи Звезды, глядящей вниз, на спящие в ночи Громады гор, пустынь, лесов и океана! Благодарю тебя, моя земная плоть, За то, что ты пока проворна и упряма, За то, что, жизнь любя, ты держишься так прямо И можешь старика во мне перебороть! О, долгий праздник утр спокойных и прекрасных: Вся свежесть росных лиц новорождённых роз, И сад, который мудр, поскольку он возрос Для этих белых птиц, для этих мыслей ясных! Люблю я гул толпы и улиц зеркала. Люблю извив тропы, которою пришла Несущая мою судьбу в ладонях милых; Люблю я вас, поля, где хлеб еще не сжат; Люблю тебя, земля, где пращуры лежат В своем родном краю, в своих простых могилах! Да, я живу во всем, — в болотах и лесах, На берегу, на дне, в стремительных созданьях, Пронзивших водоем, скользящих в небесах… И все живет во мне, в моих воспоминаньях. Я беспределен в том, что ширится вокруг, — В пространстве золотом, где слиты лес и луг; И я горжусь тобой, могучей жизни древо, Где узловой наплыв на треснувшей коре — Мой волевой порыв на утренней заре, Не сломленный судьбой в ночи труда и гнева. Как поцелуй огня — на лбу в струях волос Коснувшийся меня душистый пламень роз. Я на ветру продрог, но в стонах наслажденья Вибрирует моя смятенная душа. На лоне бытия, размножиться спеша, Я сердцем изнемог и жду освобожденья. И тело в этот миг само себя сожгло, И в оперенье книг растет мое крыло, Порою вознося в такую беспредельность, Где множественность вся, преображаясь в цельность, Распахивает мир так щедро предо мной, Что я не наг, не сир в бездомности земной. Мужайся, человек, не сетуй никогда, Не жалуйся вовек на трудные года! Ведь ты вкусил плода чудеснейшего сладость — И, вечностью горда, душа впивает радость, Огромную, как свет, который к берегам Неведомым летит. Сумел ты, взлет орлиный Направив против бед, в какой-то миг единый Себя взнести в зенит и приравнять к богам.

Далеко за вокзалами, вечером

Перевод А. Ибрагимова

Все тонет в сумерках, закатом обагренных, И только, словно ножницы, в ночи Сверкают, темноту взрезая на перронах — От фонаря до фонаря — лучи. Как раззолоченная рака, изукрашен Вокзал — весь в ярких отблесках стекла. Повисли хлопья копоти и мгла На крышах и на шпилях башен. По подъездным путям, в пыли, в дыму, Ползут вагоны похоронным цугом. Гробы зловещие, толкаясь, друг за другом Они скрываются в густеющую тьму. А вслед им тянется рука в прощальной ласке, Взлетает над толпой надрывный чей-то крик… То постоит недолго паровик, То снова мчится — в грохоте и лязге. Его вбирают, с ужасом в груди, То рощи дикие, то пашни, то долины. Вот позади тоннель — и путь окончен длинный; Все море распахнулось впереди. Здесь, по волнам, сияя в позолоте, Проходят бриги утренней порой. Их флаги пестрые — в стремительном полете, И рею каждую — усеял птичий рой. Диковинно изогнуты их кили. Рули шафрановы и рыжи кливера. Прочны канаты их — тугая жила к жиле; Высоким мачтам не страшны ветра. Матросы из краев неведомых и древних Поют на палубе. Так нежен их напев, Движенья так усталы. На форштевнях Драконы раскрывают грозный зев. Мечты идут войною против буден… А волны в гавани свершают свой побег Вдоль старых, тихо зыблемых посудин В страну, где пылкости не остужает снег. И вдруг — забыто все: отгрохотали Вагоны, и замолк вокзальный гул. Полны неистовства, нас призывают дали, И мир все двери настежь распахнул.

Верхарн. «Зори»

Смерть

Перевод Ю. Александрова

— Душа печальная моя, Откуда, об руку с луною, Пришла ты говорить со мною, Последней правды не тая? — Оттуда я, где огнекрылы Дворцы зари, где ночь светла. Смотри: я розы принесла Для завтрашней твоей могилы. — Душа бессмертная моя, Ты знаешь: одержим я страхом Однажды стать холодным прахом, Уйти во мрак небытия. — Но ты боишься только света, Боишься вечной высоты, Где жизнь и смерть свои цветы Сплетают на челе поэта. — Скажи, прекрасная моя: Ты видишь время, призрак черный, С косой в руке над этой сорной Травой, которой стану я? — Не бойся жалких привидений. Не нам с тобой во тьме лежать. В пространстве время удержать Способен плодоносный гений!

Дерево

Перевод М. Донского

Среди полей, Вздымаясь царственно громадой одинокой, В дни ласковой весны и в дни зимы жестокой, С жарой и холодом равно ведя борьбу, Оно всегда полно стремлением единым: Навязывать свою державную судьбу Равнинам. Уж сколько раз, пока над ним текут века, Зарею новою сменялся день вчерашний; Всё те же стелются вокруг луга и пашни. Давно ушедшие во тьму небытия Исчезнувшие поколенья Следили, как его сучков рождались звенья, Коры сплеталась чешуя. Крестьяне видели в его спокойной силе Оплот своих трудов; в тени его ветвей Полдневный отдых свой обычно проводили, И дети их под ним нередко находили Приют любви своей. В деревне по нему любой из стариков Предскажет — будет дождь иль ясная погода: Оно посвящено и в замыслы ветров, И в откровения восхода. Извечную печаль тоскующих полей Оно хранит в своей тяжелой древесине, Но лишь снега растают на равнине И сок в его стволе задвижется быстрей, — Мильоном пробужденных клеток, Губами почек и руками веток, Всем существом своим в грядущее оно Устремлено. Из солнечных лучей, из струй весенних ливней Оно плетет листвы живые кружева. К покорным небесам все выше, все призывней Вздымается его могучая глава; Его настойчивые пористые корни День ото дня жадней, год от году упорней, Всё ненасытнее из почвы сок сосут, Верша таинственный и исступленный труд. Но, чтоб в могуществе державном утвердиться, В какой свирепый бой Оно должно вступить с суровою зимой, Как с ураганами отчаянно сразиться! Повсюду ненависть, и ярость, и вражда; Метели севера и град востока Обрушиваются, казня его жестоко; Опилки инея, иголки льда Вонзаются в его кору глубоко, Но никогда, Ни на мгновенье Не прекращает дерево труда, Идя путем упорства и терпенья К поре прекрасного весеннего цветенья. И в октябре, когда в его листах блистало Густое золото и пурпур гордый рдел, Придя издалека, как пилигрим усталый, Светло и радостно я на него глядел. Оно своей листвы торжественное пламя Вздымало заревом огромным в небеса; Казалось, что оно живыми существами Населено и в нем слышны их голоса. И я ласкал его своим влюбленным взглядом, Завидя, как оно трепещет на ветру, Я подходил к нему и становился рядом И гладил пальцами шершавую кору. Я грудью припадал к его стволу, и грубо, Со страстью, с жадностью его я обнимал И прижимал к нему пылающие губы, И дивный ритм его мне в сердце проникал. Так я сливался с ним душой своей и телом, Был как бы ветвь его среди других ветвей, Примером вдохновлен блистательным и смелым, Я жизнь все преданней любил и горячей; Я твердость черпал в нем, и мощь, и постоянство, Былую легкость мышц я ощущал в себе, И был способен сжать в своих руках пространство, И не боялся вновь противостать судьбе. И восклицал я: «Сила — это благо. Благословенны мощь, и стойкость, и отвага! Пусть человечество их изберет как стяг: Сметет преграды грозный их кулак И нам откроет путь к земле обетованной». И жарко целовал я узловатый ствол… Когда же небосвод закатом алым цвел И вечер на поля сходил благоуханный, Я, светлым, радостным безумием объят, Стремительно шагал, куда глаза глядят.

Завоевание

Перевод М. Волошина

Земля дрожит раскатом поездов, Кипят моря под носом пароходов; На запад, на восток, на север и на юг Они бегут, Пронзительны и яростны, Зарю, и ночь, и вечер разрывая Свистками и сигналами. Их дымы стелются клубами средь туманов Безмерных городов; Пустыни, отмели и воды океанов Грохочут гулами осей и ободов; Глухое, жаркое, прерывное дыханье Моторов взмыленных и паровых котлов До самых недр глубинных потрясает Землю. Усилья мускулов и фейерверк ума, Работа рук и взлеты мыслей дерзких Запутались в петлях огромной паутины, Сплетенной огненным стремленьем поездов И кораблей сквозь пенное пространство. Здесь станция из стали и стекла — Там города из пламени и теней; Здесь гавани борьбы и сновидений, Мосты и молы, уголь, дымы, мгла — Там маяки, вертясь над морем бурным, Пронзают ночь, указывая мель; Здесь Гамбург, Киль, Антверпен и Марсель — А там Нью-Йорк с Калькуттой и Мельбурном. О, этих кораблей огромный караван! О, груз плодов и кож для неизвестных целей, Идущий сквозь моря самумов и метелей, Сквозь раскаленный штиль и гневный ураган! Леса, лежащие на дне глубоких трюмов, И недра гор на спинах поездов, И мраморы всех пятен и цветов, Как яды темные запекшиеся руды, Бочонки и тюки, товаров пестрых груды И надписи: Кап, Сахалин, Цейлон. А возле них, кипя со всех сторон, Взмывает, и бурлит, и бьется в исступленье Вся ярость золота!.. Палящее виденье! О, золото! Кровь беспощадной вседвижущей силы. Дивное, злое, преступное, жуткое золото! Золото тронов и гетто, золото скиний, Золото банков-пещер, подземное золото, Там оно грезит во тьме, прежде чем кинуться Вдоль по водам океанов, изрыскать все земли, Жечь, питать, разорять, возносить и мятежить Сердце толпы, — неиссчетное, страстное, красное. Некогда золото было богам посвященным, Пламенным духом, рождавшим их молнии. Храмы их поднимались из праха, нагие и белые, Золото крыш отражало собою их небо. Золото сказкою стало в эпоху русых героев: Зигфрид подходит к нему сквозь морские закаты, Видит во тьме ореолы мерцающей глыбы, Солнцем лежащей на дне зеленого Рейна. Ныне же золото дышит в самом человеке, В цепкой вере его и в жестоком законе, Бродит отсветом бледным в страстях его и безумье, Сердце его разъедает, гноит его душу, Тусклым бельмом застилает божественный взор. Если же вдруг разражается паника — золото Жжет, пепелит и кровавит, как войны, как мор, Рушит безмерные грезы ударами молота. Все же Золото раз навсегда в человеке вздыбило Волю к завоеванью безмерного. О, ослепительный блеск победителя-духа! Нити металла — носители быстрого слова — Сквозь сумасшедшие ветры, сквозь сумасшедшее море Тянут звенящие нервы одного сумасшедшего мозга. Все повинуется некоему новому строю. Кузня, в которой чеканят идеи, — Европа. Расы древних культур, расчлененные силы, Общие судьбы свои вы вяжете вместе с тех пор, Как золото жалит ваш мозг общим желаньем! Гавани, молы, покрытые дегтем и варом, Черные склады, кипящие штольни, гудящие домны, Ваша работа вяжет всё уже узлы паутины С тех пор, как золото здесь, на земле, Победило золото неба! Золото жизни иль золото смерти — страстное золото Азию тянет петлей, проливается в Африку; Золото — скиптр океанов, бродячее золото, С полюсов белых срывается к рыжим экваторам. Золото блещет в победах, в разгромах мерцает, Золото кружится в звездных орбитах веков, Золото властно ведет в державно намеченных планах Мачты своих кораблей, рельсы своих поездов Вдоль по пустыням земли, вдоль по водам океанов…

Жизнь

Перевод А. Голембы

Залюбоваться всей вселенской суматохой, Чтоб творчески взорлить над тщетной суетой, Над всеми корчами бескрылости пустой; Стать вровень с временем, с трагической эпохой, Вином реальности суметь упиться всласть, Чтоб в сердце — власть огня, в мозгу — похмелья власть! О, ясность мудрая отборных крупных злаков! О, пламень, избранный из тысячи огней, — Нет обольстительней его и холодней! О, мужество! Всегда твой жребий одинаков: Твой путь высок и крут, а встреча далека, И гордость светлая разит верней клинка! Сметать препятствия, смелее с каждым разом, И, шествуя вперед, уверенность храня, По тропам времени и перепутьям дня, Знать, что с тобой твои терпенье, воля, разум, И, стало быть, в простом величии своем, Ты сам становишься сильнее с каждым днем! Любить, но не себя. Любить друзей, в которых Твои достоинства. Друзья всегда с тобой: За ту же будущность они вступают в бой И мыслят так, как ты. И каждый сердца шорох У них, как у тебя, и каждый сердца звук, И тот же перечень тревог и черных мук! В них упоение все той же вечной сечей, В них отсвет трепетный чудовищных атак И гневных приступов. В них звездный зодиак, И человечья боль, и подвиг человечий; Так сердцем доблестным благой закон прими, Что правит звездами, мирами и людьми!

Идеи

Перевод А. Голембы

Незримо царствуя в сознании людей Над спесью городов, над грозной их судьбиной, Превыше горестей и радости невинной, Парит летучий рой живительных идей. Светильнику небес был разум равносилен Уже в начале дней, когда, освободясь, Летуньи светлые вспорхнули в синь и в ясь Из лабиринта золотых извилин; Их крылья широко простерты в небесах, В них сонм людских надежд и весь наш смутный страх, В них наши радости и наши упованья, И наших всеблагих заветов толкованья! Они у нас в сердцах, они у нас в мозгу, В них Вещь и Человек, Предмет и Человечность; Сквозь веки их глядит седая бесконечность, Седых безгранностей провидя мелюзгу. Вот так они парят в материи безмерной, Окольцевав огнем разбег земных дорог, Купаясь в ясности предвечно-беспримерной. Так человек, узрев их золотой чертог, Так сам создавший их, пленясь красой безмерной, Внезапно захмелел и молвил: «Это бог!» Чем большей точности со временем достичь Сумеют мудрецы; чем пламенней их души Воспрянут; чем скорей во тьму предвечной чуши Ученые метнут слепящих молний бич; Чем больше озарят они голов людских, Чтоб жадный к мудрости — во всем ее достиг, — Чем ревностней они, в соперничестве здравом, Под ветхой синевой рванутся к новым славам, Тем беспредельнее, красивей и пышней Распустится в веках цветок живых идей!

Державные ритмы

{22}

Геракл

Перевод М. Донского

Что совершить еще для умноженья славы? Увы! Уж сколько лет Он утомлял закат и утомлял рассвет. Увы! Уж сколько лет Он утомлял моря, болота и дубравы И хмурые хребты в морщинах лавы! Как долго он терзал и ужасал весь свет Громами подвигов, грозою величавой Своих побед! Хотя былой огонь пылал в груди Геракла, Порою думал он, что мощь его иссякла; Герои юные, покамест он старел, Успели совершить так много славных дел. И пусть он по земле еще шагал широко, — Шаги его уже звучали одиноко. Шар солнца поднялся к зениту над горой И опустился вновь, и дали потускнели, — И Эта{23} целый день смотрела, как герой Блуждал без цели. Средь множества дорог свой путь определив, Он колебался; Он шел вперед и снова возвращался, Настороженностью сменяя свой порыв; В смятенье Он видел пред собой путей переплетенье. Вдруг охватил его слепой и ярый гнев, И в пальцы рук его вселилось нетерпенье. Того, что делает, осмыслить не успев, Он к лесу бросился, расталкивая скалы; Рыча, как дикий зверь, в неистовстве борьбы, Он начал вырывать с корнями, как бывало, Дубы. Когда же гнев остыл и прояснился разум, Как в блеске молнии ему предстала разом Вся жизнь прошедшая, весь путь его судьбы, И детства грозного могучие забавы, Когда в пылу игры он истреблял дубравы. И мышцы мощные отяжелели вдруг, Меж тем как всё вокруг, Казалось, с явною насмешкою кричало, Что возвратился он, замкнув огромный круг, В свое начало. Горячий пот стыда покрыл его чело; Но все же дикое и глупое упорство Превозмогло: Он тяжело, Себе назло, С природой продолжать решил единоборство. И в сумерках, когда последний солнца луч, Прощаясь, покидал последнюю вершину, Геракл безумствовал, неистов и могуч, И грузные стволы, покорны исполину, Катились, грохоча, подпрыгивая, с круч В долину. Громадой страшною кровоточащих тел Деревья мертвые заполнили равнину. Геракл растерянно и сумрачно смотрел На мечущихся птиц, что оглашали воздух Стенаньями о разоренных гнездах. И наступил тот час, когда ночная мгла Величие своих глубин в луне и звездах Зажгла. Увы, Гераклу ночь с собой не принесла Успокоенья; Был смутным взор его, бесцельными — движенья. Вдруг зависть к небесам в безумный мозг вошла И породила в нем безумную причуду: Поджечь всю эту груду Стволов, корней, ветвей, листвы, коры, Чтоб зарево костра оповестило Далекие миры, Что сотворил Геракл здесь, на земле, светило. И вот, Стремительно взмывая в небосвод, Как стая птиц морских над пенными валами, Затрепетало пламя. Густеет, ширится тяжелый черный дым, Стволов окутывая груду; И ветки тонкие, кора со мхом сухим Трещат и здесь, и там, и дальше, и повсюду. Огонь ползет в обход и рвется напрямик, Он пряди рыжие вздымает, грозно воя; Внезапно, словно бы шутя, лизнул героя Огня язык. Геракл почувствовал ожоги, Но, побеждая боль, не хочет отступать; Как в юности, когда он призван был карать, Он должен задушить врага в его берлоге. И вот, одним прыжком, сомнения гоня, Он — в логове огня. Шаги его легки, во взгляде снова ясность, Вновь крепок дух его, вновь мысль его остра; Уже на гребне он гигантского костра, И не страшит его смертельная опасность. Когда огонь простер вокруг него крыла, Он понял, наконец, к чему судьба звала: Он понял, что в дыму багровом Еще раз удивит он всю земную твердь Последним подвигом, завоеваньем новым, — Осилив смерть. И пел он с вдохновенной силой: «О ты, ночь звездная, ты, ветер быстрокрылый, Мгновенье прошлого и будущего час, Прислушайтесь, остановитесь! Геракл встречает смерть и воспевает вас. Всю жизнь я окружен был пламенною славой: Я гибкость получил от Гидры{24} многоглавой; В моей крови живет неукротимый гнев, Которым одарил меня Немейский лев{25}; Шаги мои звучат в лесах олив и лавров, Как звонкие прыжки стремительных кентавров; Пред силою моей, оторопев, поник Тяжелой головой свирепый Критский бык; Из глубины лесов привел я за собою Лань златорогую, настигнутую мною; Я, сдвинув горы с мест и повернув поток, Конюшни Авгия{26} один очистить смог; Подобно молнии, стрела моя блистала, Разя ужасных птиц на берегах Стимфала{27}; Я долго странствовал, чтобы прийти туда, Где страшный Герион{28} растил свои стада; Была моей рукой одержана победа Над кровожадными конями Диомеда{29}; Пока Атлант{30} в саду срывал чудесный плод, На собственных плечах держал я небосвод; Мечи воительниц стучали в щит мой звонкий, Но захватил в бою я пояс Амазонки; Смирил я Цербера, чудовищного пса, Заставив стража тьмы взглянуть на небеса». Внезапно из-под ног Геракла клубы дыма Взметнулись, и огонь вокруг него взревел, Но непоколебимо Стоял герой и пел: «Прекрасно то, чем я владею: Сплетенье мускулов моих — Мышц рук и ног, спины и шеи; Ритм подвигов бушует в них. Так много долгих лет с неутолимой жаждой Трепещущую жизнь впивал я порой каждой, Что в этот час, когда сгораю я в огне, Я чувствую, что вся вселенная — во мне: Я — ураган, и тишь, и ясность, и ненастье; Я знал добро и зло, изведал скорбь и счастье; Я все впитал в себя, я, как водоворот, Упорно всасывал поток текущих вод. Иола кроткая, Мегара, Деянира{31}, Для вас, трудясь, борясь, я обошел полмира. И пусть безрадостен и долог был мой путь, — Я все же не давал судьбе меня согнуть. И вот теперь, в огне, в час муки и страданья, Встречаю смерть свою я песнью ликованья. Я светел, радостен, свободен и велик, И в этот миг, Когда на золотом костре я умираю, Я благодарно возвращаю Вам, горы и леса, вам, реки и поля, Крупицу вечности, что мне дала земля». И вот уже заря над Этой заалела, Рождался новый день, ночную тьму гоня, Но гордо реяли полотнища огня, И песнь торжественно, как гимн сиянью дня, Гремела.

Микеланджело

Перевод Г. Шенгели

Когда вошел в Сикстинскую капеллу Буонарроти, он Остановился вдруг, как бы насторожен; Измерил взглядом выгиб свода, Шагами — расстояние от входа До алтаря; Счел силу золотых лучей, Что в окна бросила закатная заря; Подумал, как ему взнуздать коней — Безумных жеребцов труда и созиданья; Потом ушел до темноты в Кампанью{32}. И линии долин, и очертанья гор Игрою контуров его пьянили взор; Он зорко подмечал в узлистых и тяжелых Деревьях, бурею сгибаемых в дугу, Натуру мощных спин и мышцы торсов голых И рук, что в небеса подъяты на бегу; И перед ним предстал весь облик человечий — Покой, движение, желанья, мысли, речи — В телесных образах стремительных вещей. Шел в город ночью он в безмолвии полей, То гордостью, то вновь смятением объятый; Ибо видения, что встали перед ним, Текли и реяли — неуловимый дым, — Бессильные принять недвижный облик статуй. На следующий день тугая гроздь досад В нем лопнула, как под звериной лапой Вдруг лопается виноград; И он пошел браниться с папой: «Зачем ему, Ваятелю, расписывать велели Известку грубую в капелле, Что вся погружена во тьму? Она построена нелепо: В ярчайший день она темнее склепа! Какой же прок в том может быть, Чтоб тень расцвечивать и сумрак золотить? Где для подмостков он достанет лес достойный: До купола почти как до небес?» Но папа отвечал, бесстрастный и спокойный: «Я прикажу срубить мой самый лучший лес». И вышел Анджело и удалился в Рим, На папу, на весь мир досадою томим, И чудилось ему, что тень карнизов скрыла Несчетных недругов, что, чуя торжество, Глумятся в тишине над сумеречной силой И над величием художества его; И бешено неслись в его угрюмой думе Движенья и прыжки, исполнены безумий. Когда он вечером прилег, чтобы уснуть, — Огнем горячечным его пылала грудь; Дрожал он, как стрела, среди своих терзаний, — Стрела, которая еще трепещет в ране. Чтоб растравить тоску, наполнившую дни, Внимал он горестям и жалобам родни; Его ужасный мозг весь клокотал пожаром, Опустошительным, стремительным и ярым. Но чем сильнее он страдал, Чем больше горечи он в сердце накоплял, Чем больше ввысь росла препятствий разных груда, Что сам он воздвигал, чтоб отдалить миг чуда, Которым должен был зажечься труд его, — Тем жарче плавился в его душе смятенной Металл творенья исступленный, Чей он носил в себе и страх и торжество. Был майский день, колокола звонили, Когда в капеллу Анджело вошел, — И мозг его весь покорён был силе. Он замыслы свои в пучки и связки сплел: Тела точеные сплетеньем масс и линий Пред ним отчетливо обрисовались ныне. В капелле высились огромные леса, — И он бы мог по ним взойти на небеса. Лучи прозрачные под сводами скользили, Смыкая линии в волнах искристой пыли. Вверх Анджело взбежал по зыбким ступеням. Минуя по три в раз, насторожён и прям. Из-под ресниц его взвивался новый пламень; Он щупал пальцами и нежно гладил камень, Что красотой одеть и славою теперь Он должен был. Потом спустился снова И наложил тяжелых два засова На дверь. И там он заперся на месяцы, на годы, Свирепо жаждая замкнуть От глаз людских своей работы путь; С зарею он входил под роковые своды, Ногою твердою переступив порог; Он, как поденщик, выполнял урок; Безмолвный, яростный, с лицом оцепенелым, Весь день он занят был своим бессмертным делом. Уже Двенадцать парусов{33} он ликами покрыл: Семь прорицателей и пять сивилл Вникали в тексты книг, где, как на рубеже, Пред ними будущее встало, Как бы литое из металла. Вдоль острого карниза вихри тел Стремились и летели за предел; Их золотые спины гибкой лентой Опутали антаблементы; Нагие дети ввысь приподняли фронтон; Гирлянды здесь и там вились вокруг колонн; Клубился медный змий в своей пещере серной; Юдифь{34} алела вся от крови Олоферна; Скалою Голиаф{35} простер безглавый стан, И в пытке корчился Аман{36}. Уверенно, без исправлений, Без отдыха, и день за днем, Смыкался полный круг властительных свершений. На своде голубом Сверкнуло Бытие. Там бог воинственный вонзал свое копье В хаос, клубившийся над миром; Диск солнца, диск луны, одетые эфиром, Свои места в просторе голубом Двойным отметили клеймом; Егова реял над текучей бездной, Носимый ветром, блеск вдыхая звездный; Твердь, море, горы — все казалось там живым И силой, строгою и мерной, налитым; Перед создателем восторженная Ева Стояла, руки вздев, колена преклонив, И змий, став женщиной, вдоль рокового древа Вился, лукавствуя и грудь полуприкрыв; И чувствовал Адам большую руку божью, Персты его наполнившую дрожью, Влекущую его к возвышенным делам; И Каин с Авелем сжигали жертвы там; И в винограднике под гроздью золотою Валился наземь Ной, упившийся вином; И траурный потоп простерся над землею Огромным водяным крылом. Гигантский этот труд, что он один свершил, Его пыланием Еговы пепелил; Его могучий ум свершений вынес бремя; Он бросил на плафон невиданное племя Существ, бушующих и мощных, как пожар. Как молния, блистал его жестокий дар; Он Данта братом стал или Савонаролы{37}. Уста, что создал он, льют не его глаголы; Зрят не его судьбу глаза, что он зажег; Но в каждом теле там, в огне любого лика — И гром и отзвуки его души великой. Он создал целый мир, такой, какой он смог, И те, кто чтит душой благоговейно, строго Великолепие латинских гордых дел, — В капелле царственной, едва войдя в предел, Его могучий жест увидят в жесте бога. Был свежий день: лишь осень началась, Когда художник понял ясно, Что кончен труд его, великий и прекрасный, И что работа удалась. Хвалы вокруг него раскинулись приливом, Великолепным и бурливым. Но папа все свой суд произнести не мог; Его молчанье было как ожог, И мастер вновь в себя замкнулся, В свое мучение старинное вернулся, И гнев и гордость с их тоской И подозрений диких рой Помчали в бешеном полете Циклон трагический в душе Буонарроти.

Влечения

Перевод А. Голембы

I

В Голландии, чье сердце пронзено Хитросплетеньем рек кровоточащих, Близ пустошей, в забвенье уходящих, Любовь их родилась давным-давно. Покинутый, нелепый флигелек Их пережил, легендою облек И полувоскресил Воспоминанье о полузабытых — В краю, где позолота на бушпритах Огромных кораблей, едва ль не вросших в ил. К возлюбленным пришла беда. В тот знойный августовский день Он уезжал бог весть куда, Но знал, что, возвратясь Из тысяч дней Борений и побед, Он снова будет с ней, Что ей он принесет — с душою вдохновенной И ясностью очей и силой крепких рук — Круг бесконечности, сомкнувшийся вокруг Вселенной! Он увидал морей безмерных переливы, И в дебрях зарослей — заветные заливы; И как в лесной глуши, обуглен и багрян, Колдует сонм ветвей над знойным небом бури, И белых обезьян, проказниц обезьян, На вервиях ветвей, сплетенных из лазури! В кораллах островов ему открылась даль, Воскрылья странных птиц и клювов их эмаль, И в злате, в пурпуре, в роеньях перламутра, В миражах дальних гор пред ним вставало утро. Он брел по влажному нездешнему песку И погружался вдруг в сладчайшую тоску, Как будто нет уже ни скорби, ни разлуки, Как будто по вискам скользят любимой руки, Которые из той, из отческой земли, Чрез беспредельность волн в лазоревой пыли, Отраду и любовь скитальцу принесли! А там, в Голландии, в стенах, плющом увитых, Она средь пустошей и палуб деловитых Одним лишь им жила, и письма берегла… На этом бархате влюбленные лежали! (Мореный дуб шкафов, и кресел, и стола, Подушек вмятины — благой любви скрижали!) Вот зеркала кристалл — ужель и вправду в нем Скрещались взоры их, пылавшие огнем? Так, вплоть до слов любви в резном ларце кургузом, Все здесь, немотствуя, звучало их союзом! Порою, под вечер, закатный небосклон К сквозной ограде льнул, угрюм и утомлен, — И руки милые, с медлительностью верной, Касались губ ее, грудей и щек и глаз; Казалось ей, что в них был набожный экстаз, Благоговейный пыл и зов и зной безмерный! Какою радостью она цвела, какой Веселостью цвела! Ни бури, ни печали, Ни горести — ее ничуть не омрачали, Затем, что в ней царил волшебный непокой, Когда она, во мгле свою лелея муку, Лобзала пылкую и дерзостную руку. Казалось, что сердца их связаны навек! В краю угрюмых скал и полноводных рек, Везде, где он шагал с опасностью бок о бок, В равнинах и в степях, в трясинах и в чащобах, И в полночь лунную, под золотом огней, Ее он чувствовал и думал лишь о ней; И, заключив ее в своей душе и теле, Сквозь все препятствия он шел к далекой цели!

II

Но как-то под вечер, в какой-то дивный час, Он, возвратясь в страну, где рекам счет потерян, Где каждый клок земли на совесть перемерян, Где над лачугами — кирпичный акведук, В столпотворении церквей и водокачек, Он город увидал, и сердце, будто мячик, Запрыгало в груди — и обновилось вдруг. Гранитно-золотым Навис тот город садом, — Весь в рокоте глухом, В крови, в дыму седом; И раскаленных волн безжалостный содом Морскою солью льнул к сверкающим фасадам, — И в комья копоти вонзались, как клинки, Внезапные свистки, И от цистерн несло зловоньем керосина, Но свежестью лесной дышала древесина У пирсов гавани, где пасмурность болот Гудками хриплыми будил торговый флот. Висячих фонарей мерцающий оскал Нежданно озарял весь этот мрак летучий, Где башня — теменем — сливалась с черной тучей И крытый рынок в ночь проемами сверкал. И веера лучей цвели на влаге пенной, И высился маяк, своим лучом разжав Туман, чтоб корабли из варварских держав Сюда держали курс со всех концов вселенной. Великим скопищем трагедий и тревог Тот город-исполин с его срастался телом, Кичился волею и упованьем смелым И подводил всему логический итог. С чудесной ясностью пришелец ощутил В душе недремлющей прилив блаженных сил, — Как бы увидел он, вместить пространство силясь, Что в зеркале души контрасты отразились! Так, в сердце пестуя грядущую грозу, Он слился с толпами людскими, там, внизу, Чтоб повторять потом, с людьми другими вместе, Их крики и шаги. Быть с ними в каждом жесте. Как были мускулы его напряжены, Когда, ему в лицо дыша волшебным жаром, Всхрапнул локомотив, окутав мятым паром Могучие свои стальные шатуны! Вот так в душе его, податливой и кроткой, Был город утвержден, со всей его походкой, Со всею поступью горячечных недель, Со всею ритмикой вибрирующей стали, — Гигант, прядущий времени кудель! Ну, а любимая? Увы! В какой печали Терзалась бедная! Молитву сотворя, Душа ее рвалась куда-то за моря! А в сердце тяжкое забвенье и усталость, — В пустом пространстве грез вдруг сердце заметалось: Все вещи стали вдруг угрюмей и бедней, Нахмурился диван, свидетель лучших дней, Постыдно выцвела обивка милых кресел; А ветер под вечер в деревьях куролесил, Угрюмый, сумрачный, жестокий, как палач; И в сердце властвовал его охрипший плач!

III

Пока в ее душе, истерзанной тоской, Сменялись образы печали колдовской, Он в битву ринулся, и все клинки запели, Внезапно закалясь, как в огненной купели. Судьбу в дугу сгибать он волею привык, Так вихрь с востока гнет податливый тростник; И молниями гроз над ним цвело крылато Все озарившее чудовищное злато! Он стал повелевать, сжигая, как огонь, Все наважденья бед, препятствий и погонь. Но, мощью овладев поистине державной, Он чаровал людей своей улыбкой славной. Он верил в добрый свет высокого ума И в то, что движет им История сама. Искатели его, ведомые гордыней, Бурили землю там, где вечный лед и иней, Он знал, что их кирки вопьются в землю впредь Лишь там, где прячутся от глаз свинец и медь, Где олово лежит, и серебро, и злато. …Большие корабли, груженные богато, Сокровища всех стран, кряхтя, везли ему, Он именем своим украсил их корму. Он подчинил их так, как волны не смогли бы. Случалось, что слова, тяжелые, как глыбы, Срывались с губ его. В неведомый предел Под лампой, вечером, не видя, он глядел, Над письменным столом, на славу поработав И чуть не опьянясь от всех своих расчетов. Он подчинил себе винты и якоря, И мрак пакгаузов, и синие моря, В безмерном ритме дней взманил он всё на свете — Экватор, полюса, ночных созвездий сети, — Он в грудь свою вобрал восторг, и блеск, и зной, И стужу льдистую в безгранности земной!

IV

Недавние часы затишья и отрады, Счастливые часы, о, как вы хороши! Всей силой любящей души Она его ждала, забыв про все преграды. Но в дальней стороне, несправедлив и строг, Он зовом любящей жестоко пренебрег; Пути предвечных сил в его душе скрещались, Он многое постиг, ликуя и печалясь; Повиновался он, познав волшебный страх, Закону, что царит в космических мирах; В нем счастья времена тускнели, как в старинных Полотнах: все цвело на фоне золотом, Но выцвело потом Очарованье сцен картинных! О, эта зимняя трагическая ночь, — Упало зеркальце, где их любовь томилась, Где, взоры их скрестив, томленье затаилось, Упало на паркет, упало и разбилось, — Из пальцев любящей выскальзывая прочь. И сердце сделалось надгробьем роковым, Что память озарит светильником живым. Тускнея, как цветок, как зеркальца осколок, Она узнала, сколь осенний вечер долог! А те, которые вернулись в старый свет, При ней всегда блюли молчания обет. И ни одна волна в эфирном океане Не выплеснулась к ней в часы рассветной рани. Но в синеву пучин впивался нежно вдруг Взор, хорошеющий от неизбывных мук. И расцвела любовь с такою силой шалой В ее больной душе, тенистой, и усталой, И полной нежности слепой, Что смерть скользнула к ней незримою тропой; И зимним вечером, когда белым-бела Равнина плоская под кровлей снега зыбкой, Любимого простив с блаженною улыбкой, Неслышная, она неслышно умерла. И вот теперь, В Голландии, чье сердце пронзено Хитросплетеньем рек кровоточащих, Близ пустошей, в забвенье уходящих, Где родилась любовь давным-давно, Покинутый, нелепый флигелек Их пережил, — легендою облек И полувоскресил Воспоминанье о полузабытых, — В краю, где позолота на бушпритах Огромных кораблей, едва ль не вросших в ил.

Молитва

Перевод В. Дмитриева

Когда моя душа, почуяв близость битвы, В грядущее стремит полет — Во мне растет, Как в детстве, пламенный, давно забытый пыл, С каким я некогда твердил Слова молитвы. Иные, повзрослев, я бормочу слова, Но прежняя мелодия жива И сердце мне волнует неизменно И в такт его биениям поет, Когда во мне восторга молот бьет И я себя люблю самозабвенно. О, искра, что блестит из глубины времен, Молитва новая, иной святыне! Грядущее! Тобой я вдохновлен, Не бог, а ты владычествуешь ныне. Ты будешь в людях жить, веселых и простых, Ты станешь мыслями, глазами, плотью их. Далекие! Пусть вы в мечтах не таковы, Какими будете, планеты заселяя, Не все ль равно мне, если вы Мой пробудили дух, величьем окрыляя? Как близки мне ваш трепет, ваш восторг, О люди дней грядущих, Потомки тех, чей труд еще не всё исторг Из недр, так долго ждущих! Я посвящаю вам, хозяева земли, Весь жар моей любви, безмерно одинокой. Пытались погасить его, но не могли Дни вереницею жестокой. Я не из тех, кто в прошлое влюблен, Кто тишиной его дремотной усыплен. Борьба, опасности, что требуют усилья, Влекут меня… Хочу лететь в зенит, И не могу себе подрезать крылья, И неподвижность мертвых мне претит. Люблю я наших дней глухое беспокойство, Волнующее веянье идей, Труды и подвиги, стремления, геройство Бесстрашных тех людей, Что пролагают путь, дерзая и творя, Хотя еще не занялась заря. В чем радость? Воспарять душою окрыленной В великие часы, когда гремит прибой Проклятий и угроз, когда самим собой Становишься, забыв о вере обыденной. В чем радость? Отогнать весь рой сомнений прочь. И в бой не опоздать, и страх свой превозмочь, Быть храбрым, и любить стремительность порыва, И молодости слать привет вольнолюбивый. В чем радость? Подарить властительный свой стих Народу: он поймет всю горечь строф твоих, Всю пылкость их поймет и, может быть, прославит. В чем радость? Смысл вложить в ту цепь страстей людских, Которая так душит нас и давит, Затем соединить могучей цепью той Век нынешний и век грядущий золотой. В чем радость? Отступать лишь для того в борьбе, Чтоб силы накопить для схватки новой, И, зная, что потомкам, не тебе Достанется венок лавровый И что не вовремя отважный подвиг твой, — Все ж ратоборствовать с рутиной и с судьбой, Грядущего во всем провидеть очертанья. И, пронеся сквозь страх, отчаянье и тьму, Хранить, наперекор всему, Огонь заветный упованья, И чувствовать в закатный час, Что у тебя в душе светильник не погас, И в ней трепещут вновь молитвы, И новой веры в ней рождается порыв, Все чаянья веков в закон объединив, Чтоб мир и человек вздохнули после битвы.

Корабль

Перевод Вс. Рождественского

Мы мирно курс ведем под звездными огнями, И месяц срезанный плывет над кораблем. Нагроможденье рей с крутыми парусами Так четко в зеркале отражено морском! Ночь вдохновенная, спокойно холодея, Горит среди пространств, отражена в волне, И тихо кружится созвездие Персея С Большой Медведицей в холодной вышине. А снасти четкие, от фока до бизани, От носа до кормы, где светит огонек, Доныне бывшие сплетеньем строгой ткани, Вдруг превращаются в запутанный клубок. Но каждый их порыв передается дрожью Громаде корабля, стремящейся вперед; Упругая волна, ложась к его подножью, В широкие моря все паруса несет. Ночь в чистоте своей еще просторней стала, Далекий след кормы, змеясь, бежит во тьму, И слышит человек, стоящий у штурвала, Как весь корабль, дрожа, покорствует ему. Он сам качается над смертью и над бездной, Он дружит с прихотью и ветра и светил; Их подчинив давно своей руке железной, Он словно и простор и вечность покорил.

Вся Фландрия

{38}

Шаги

Перевод А. Блока

В зимний вечер, когда запирались С пронзительным визгом ставни И зажигались В низенькой кухне лампы, Тогда звенели шаги, звенели шаги, Вдоль стены, на темной панели — шаги, шаги. Уже дети в постелях закутались, Их игры спутались; И деревня сгустила тени крыш Под колокольней; Колокол бросил в мир дольний из ниши Часы — один — и один — и два. И страхи, страхи без числа; Сердца стуки — вечерние звуки. Воля моя покидала меня: К ставне прильнув, я слушал томительно, Как те же шаги, все те же шаги Уходят вдаль повелительно, Во мглу и печаль, где не видно ни зги. Я различал шаги старушки, Фонарщиков, дельцов И мелкие шажки калечной побирушки С корзиной мертвых барсуков; Разносчика газет и продавщицы, И Питер-Хоста, шедшего с отцом, Воздвигшего вблизи распятья дом, Где золотой орел блестит на легком шпице. Я знал их все: одним звучала в лад клюка Часовщика; другим — костыль убогий Монашенки, в молитвах слишком строгой; Шаги пономаря, что пьет исподтишка, — Я различал их все, но остальные чьи же? Они звенели, шли — бог весть, откуда шли? Однообразные, как «Отче наш», они звучали ближе, Или пугливые — то сумасшедшие брели вдали, — Иль тяжкие шаги, — казалось, Томленьем всех времен и всех пространств обременялась Подошва башмака. И был их стук печален и угрюм Под праздник Всех Святых, когда протяжен шум, — То ветер в мертвый рог трубит издалека. Из Франции влачили ноги, Встречались на большой дороге, — Когда сошлись, куда опять ушли? И, углубясь опять, бредут в тени бессменной В тот мертвый час, когда тревожные шмели По четырем углам вселенной Звенели, как шаги. О, дум их, их забот бесцельные круги! О, сколько их прошло, мной всё не позабытых! Кто перескажет мне язык их странствий скрытых, Когда я их стерег, зимой, исподтишка, Когда их шарканий ждала моя тоска, За ставней запертой, на дне деревни старой? — Раз вечером, в телеге парой, Железо, громыхая, провезли И у реки извозчика убитого нашли; Он рыжий парень был, из Фландрии брел к дому. Убийцу не нашли с тех пор, Но я… о! чувство мне знакомо, Когда вдоль стен моих царапался топор. А вот еще: свой труд дневной кончая, Наш пекарь, весь в муке, ларек свой запирал И даму странную однажды увидал, — Колдунья здесь она, а там — святая, — Соломой золотой одета, за углом Исчезла — и вошла на кладбище потом; А я, в тот самый миг, в припадке, Услышал, как плаща свернулись складки: Так землю иногда скребут скребком. И сердце так стучало, Что после долго — из глубин  Души — мне смерть кивала. А тем, — что делать им среди равнин, Другим шагам, несметным и бесплодным, Подслушанным на Рождестве холодном, Влекущимся от Шельды, сквозь леса? — Сиянье красное кусало небеса. Одних и тех же мест алкая, Издавна, издали, в болотах, меж травы, Они брели, как бродит сила злая. И вопль их возлетал, как хрип совы. Могильщик шел с лопатой следом И хоронил под ярким снегом Громаду сложенных ветвей И окровавленных зверей. Душа еще дрожит, и ясно помнит разум Могильщика с лопатой на снегу, И призраки сквозь ночь мигают мертвым глазом, Взметенные в пылающем усталостью мозгу, — Шаги, услышанные в детстве, Мучительно пронзившие меня В сторожкие часы, во сне, в бреду мучений, Когда душа больна и стиснуты колени, Они бегут, в крови ритмически звеня. Из теней дальних, далей синих Угрюмо-грузные, в упорной и тяжелой тишине. Земля пьяна от них. Сочти их! Сочти листы, колосья, снег в небесной вышине! Они, как вести грозной мести, — С раскатным шорохом, вдали, В ночной тени, верста к версте, они Протянут тусклые ремни, И от одной страны, и от одной петли Замкнется обруч их вдоль всей земли. О! как впились и плоть прожгли Шаги, шаги декабрьской тьмы, И светлые пути зимы, — Со всех концов земли — сквозь комнату прошли!

Кровля вдали

Перевод А. Корсуна

О, дом, затерянный в глуши седой зимы, Среди морских ветров, и фландрских дюн, и тьмы! Едва горит, чадя, светильня лампы медной, И холод ноября, и ночь в лачуге бедной. Глухими ставнями закрыт провал окна, И тенью от сетей расчерчена стена. И пахнет травами морскими, пахнет йодом В убогом очаге, под закоптелым сводом. Отец, два дня в волнах скитаясь, изнемог. Вернулся он и спит. И сон его глубок. Ребенка кормит мать. И лампа тень густую Кладет, едва светя, на грудь ее нагую. Присев на сломанный треногий табурет, Кисет и трубку взял угрюмый старый дед. И слышно в тишине лишь тяжкое дыханье Да трубки сиплое, глухое клокотанье. А там, во мгле, Там вихри бешеной ордой Несутся, завывая, над землей. Из-за крутых валов они летят и рыщут, Бог весть какой в ночи зловещей жертвы ищут. Безумной скачкой их исхлестан небосклон. Песок с прибрежных дюн стеной до туч взметен… Они в порыве озлобленья Так роют и терзают прах, Что, кажется, и мертвым нет спасенья В гробах. О, как печальна жизнь средь нищеты и горя Под небом сумрачным, близ яростного моря! Мать и дитя, старик в углу возле стола — Обломок прошлого, он жив, но жизнь прошла. И все-таки ему, хоть велика усталость, Привычный груз труда влачить еще осталось. О, как жестока жизнь в глуши седой зимы, Когда валы ревут и вторят им холмы! И мать у очага, где угасает пламя, Ребенка обняла дрожащими руками. Вой ветра слушает, молчит она и ждет, Неведомой беды предчувствуя приход, И плачет и скорбит. И дом рыбачий старый, Как в кулаке гнездо, ноябрь сжимает ярый.

Гильом де Жюлье

Перевод Г. Шенгели

{39} Ведя ряды солдат, блудниц веселых круг, Ведя священников и ворожей с собою, Смелее Гектора, героя древней Трои, Гильом Жюлье, архидиакон, вдруг Пришел защитником страны, что под ударом Склонилась, — в час, когда колокола Звонили и тоска их медная текла Над Брюгге старым. Он был горяч, и юн, и жаркой волей пьян; Владычествовал он над городом старинным Невольно, ибо дар ему чудесный дан: Везде, где б ни был он, — Быть господином. В нем было все: и похоть и закон; Свое желание считал он высшим правом, И даже смерть беспечно видел он Лишь празднеством в саду кровавом. Леса стальных мечей и золотых знамен Зарей сверкающей закрыли небосклон; На высотах, над Кортрейком безмолвным, Недвижной яростью застыл Французов мстительных неукротимый пыл. «Во Фландрии быть властелином полным Хочу», — сказал король. Его полки, Как море буйное, прекрасны и легки, Собрались там, чтоб рвать на части Тяжелую упрямую страну, Чтоб окунуть ее в волну Свирепой власти. О, миги те, что под землею Прожили мертвые, когда Их сыновья, готовясь к бою, С могилами прощались навсегда, И вдруг щепоть священной почвы брали, С которою отцов смешался прах, И эту горсть песка съедали, Чтоб смелость укрепить в сердцах! Гильом был здесь. Они катились мимо, Грубы и тяжелы, как легионы Рима, — И он уверовал в грядущий ряд побед. Велел он камыши обманным покрывалом Валить на гладь болот, по ямам и провалам, Которые вода глодала сотни лет. Казалось твердою земля, — была же бездной. И брюггские ткачи сомкнули строй железный, По тайникам глухим схоронены. Ничто не двигалось. Фламандцы твердо ждали Врагов, что хлынут к ним из озаренной дали, — Утесы храбрости и глыбы тишины. Легки, сверкая и кипя, как пена, Что убелила удила коней, Французы двигались. Измена Вилась вкруг шлемов их и вкруг мечей, — Они ж текли беспечным роем, Шли безрассудно вольным строем, — И вдруг: треск, лязг, паденья, всплески вод, Крик, бешенство. И смерть среди болот. «Да, густо падают: как яблоки под бурей», — Сказал Гильом, а там — Все новые ряды Текли к предательски прикрытой амбразуре, На трупы свежие валясь среди воды; А там — Всё новые полки, сливая с блеском дали, С лучом зари — сиянье грозной стали, Все новые полки вставали, И мнилось: им глаза закрыв, В горнило смерти их безумный влек порыв. Поникла Франция, и Фландрия спаслась! Когда ж, натужившись, растягивая жилы, Пылая яростью, сгорая буйной силой, Бароны выбрались на боевых конях По гатям мертвых тел из страшного разреза, — Их взлет, их взмах Разбился о фламандское железо. То алый, дикий был, то был чудесный миг. Гильом пьянел от жертв, носясь по полю боя; Кровь рдела у ноздрей, в зубах восторга крик Скрипел, и смех его носился над резнею; И тем, кто перед ним забрало подымал, Прося о милости, — его кулак громадный Расплющивал чело; свирепый, плотоядный, Он вместе с гибелью им о стыде кричал Быть побежденными мужицкою рукою. Его безумный гнев рос бешеной волною: Он жаждал вгрызться в них и лишь потом убить. Чесальщики, ткачи и мясники толпою Носились вслед за ним, не уставая лить Кровь, как вино на пире исступленном Убийств и ярости, и стадом опьяненным Они топтали всё. Смеясь, Могучи, как дубы, и полны силы страстной, Загнали рыцарей они, как скот безвластный, Обратно в грязь. Они топтали их, безжизненно простертых, На раны ставя каблуки в упор, И начался грабеж оружья, и с ботфортов Слетали золотые звезды шпор. Колокола, как люди, пьяны, Весь день звонили сквозь туманы, Вещая о победе городам, И герцогские шпоры Корзинами несли бойцы в соборы В дар алтарям. Валяльщики, ткачи и сукновалы Под звон колоколов свой длили пляс усталый; Там шлем напялил шерстобит; Там строй солдат, блудницами влекомый, На весь окутанный цветным штандартом щит Вознес Гильома; Уже давно Струился сидр, и пенилось вино, И брагу из бокалов тяжких пили, И улыбался вождь, склоняясь головой, Своим гадальщикам, чьих тайных знаний строй У мира на глазах цвет королевских лилий{40} Ему позволил смять тяжелою рукой.

Верхарн. «Зори»

Общинники

Перевод Ю. Александрова

Не брезговать любой добычей — На протяжении веков У граждан Фландрии таков Обычай. Урвав зубами добрый кус От плоти мировой однажды, Готов опять вцепиться каждый, Войдя во вкус. Война! — Они ее любили. Едва скликали рать, Они в движенье приходили, Себя не заставляя ждать. За гриву долго ли схватить Коварную победу, Ее стреножить, укротить, Как доводилось деду, И привязать к своей судьбе, Взнося до неба славу — Все это, Фландрия, тебе Давным-давно по нраву! Свирепый колокол мычал, В нем было сердце гнева — Лупить врагов он приучал Направо и налево. Махал он медным языком, Что кулаком тяжелым. Набат призывный был знаком И городкам и селам. Лихую думу о враге Общинники умели Разжечь в домашнем очаге У самой колыбели. А на полях, одетых тьмой, Любя отчизну свято, Душою Фландрии самой Была душа солдата. Был городок вооружен, Покорный чувству долга. Простой народ был ублажен, Хотя и ненадолго. Не шла забота со двора И поутру будила, И жданных вольностей пора Никак не приходила. В мошну разбухшую впились Пиявками налоги. За дело господа взялись, Вот-вот протянешь ноги!.. Свои князья и короли Врагов иных почище. Недаром на гербах росли Всё когти да зубищи! Добро и деньги — не пустяк!.. От хищных покушений Упорно защищался всяк Оружьем соглашений, Контрактов и договоров, Ища себе опору. Был каждый жаден, и суров, И яростен в ту пору. Шли в оборот дома, земля, Товары с весом и без веса… Росли на складах штабеля Мануфактуры, бочек, леса… И парусники шли в моря С отвагой неизменной, Родную Фландрию даря Всей остальной вселенной. О, бунты, битвы и грызня Для многих были сладки! Порой не проходило дня Без костеломной схватки. Но сукновальщики, ткачи, Жестянщики да пивовары Промеж собою горячи Бывали лишь на время свары. А вырвав собственную часть, Они, сплотившись воедино, Немедля штурмовали власть — Вцеплялись в глотку господина. Пылали красные костры В хоромах и палатах, Взлетали к небу топоры В ручищах волосатых. Они рубили вкривь и вкось, Не ждя врага иного — И древо дряхлое тряслось От ужаса ночного. Вот так, дружа со смертью, жил Фламандский буржуа когда-то, Детей плодил и не щадил Ни конкурента, ни собрата. Растя на брюхе добрый жир, Не отходя от полной кассы, Он метил весь окрестный мир Клеймом своей упорной расы.

Старые дома

Перевод А. Корсуна

Дома у стен дворца, близ городского вала, Укрыты в ваших тайниках Богатства в крепких сундуках, Что жадно, по грошам, провинция собрала. Личины львиные над ручкою дверной Глядят, оскалены и дики. Решеток вздыбленные пики На окнах сумрачных, как копьеносцев строй. Дат золоченых вязь искрится и сверкает, И, медленно вступая в дом, Хозяин кованым ключом Всегда торжественно запоры отмыкает. А в праздники, когда среди сограждан он Шагает важно и кичливо, То сам напоминает живо Тяжеловесный ваш и вычурный фронтон. Вы жирное житье в себе замуровали С его добротностью скупой, И спесью жадной и тупой, И затхлой плесенью затверженной морали. И все-таки, дома в плаще туманном лет, Хранит ваш облик величавый Остатки отшумевшей славы И древних доблестей едва заметный след. Панель дубовую украсили узоры, И лестниц взлет надменно строг, И жутко, перейдя порог, Вступать в безмолвные, глухие коридоры. Там гости за столом пируют без забот. Пылают вечером камины, Семью сбирая в круг единый, И плодовитостью гордится каждый род. Дома, ваш мир умрет! И все же будьте с нами, Когда великий вспыхнет гнев, И люди, факелы воздев, Раздуют рыжее клокочущее пламя. Но пусть навек уснут богатства в сундуках, И жизнь будить их не посмеет, И жар горячки не согреет, — Пусть непробудно спят, как мертвые в гробах. Дремота тяжкая провинцию сковала, И все черней забвенья тьма Над вами, старые дома На главной улице, у городского вала.

Шаланда

Перевод В. Дмитриева

Вот лодочник, веселый малый, Налег на руль плечом… Увидят все каналы Его плавучий дом. До блеска вымытая лодка Скользит, красотка, По глади вод, легка, чиста. Не слышно даже плеска… Зеленый ют и красные борта, Белеет занавеска. На палубе лохань с бельем стоит, Над нею в клетке чиж свистит. Собака на прохожих лает. Обратно эхо отсылает Ее смешную злость… А за рулем — Сам лодочник, веселый малый. Его плавучий дом Увидят все каналы, Что Фландрию прорезали насквозь, Связав Голландию с Брабантом цепью длинной. Он помнит Льерр, Малин и Гент старинный, В Дордрехте и в Турнэ ему бывать пришлось, И снова со своей шаланды Лиловые он видит ланды. Он возит грузы, что порой Над ютом высятся горой: Корзины яблок краснобоких, Горох, бобы, капусту, рожь… Подчас на палубе найдешь И финики из стран далеких. Он знает каждый холмик, каждый мыс В стране, где вьются Шельда, Лис, И Диль, и обе Неты; В дороге им все песенки пропеты Под перезвон колоколов — Все песни сел, полей, лесов И городов. В далеком Брюгге мост Зеркал Ему сверкал; Мосты Ткачей и Мясников, Мост Деревянных башмаков, Мост Крепостной и мост Рыданий, Мост Францисканцев, мост Прощаний, Лохмотьев мост и мост Сирот — Он знает их наперечет. Нагнувши голову над древней аркой В Антверпене, и в Монсе, и в Кондэ, Он со своею легкой баркой Проскальзывал везде. Он парус поднимал на Дандре, Дюрме, Леке, Из края в край несли задумчивые реки Его суденышко, качая на воде. Пейзаж вокруг него — в движенье, Бегут, мелькая, отраженья, Дробясь в волнах. И, с трубкою в зубах, Медлительный, спокойный, загорелый, Пропитанный и ветром и дождем, Тяжелым правит он рулем Своей шаланды белой. И день и ночь плывет она, И в сердце входит тишина.

Конец года

Перевод З. Морозкиной

Под небом из сырой и грязной пакли, Откуда без конца сбегают капли, В грязь облетая, Под ветром резким, точно плеть, Ложится тлеть Одежда осени багряно-золотая. О листья, вдоль дороги в вышине Под ветром трепетавшие, как звуки, Теперь, печальны, точно руки, Вы на земле успели почернеть. Часы устали складываться в дни; Бродячий ветер кружит по равнине; Вся жизнь, как будто в гробовой тени, В глухой тоске и скоро нас покинет, Зароется и затаится в глине. Вы слышите ли, как сюда идет, Спускается с неведомых высот Под похоронный звон угрюмый рок? Который жадною рукой сгребет Усталый век и уходящий год И сунет, как опавший лист, в мешок.

Старая усадьба в день Всех Святых

Перевод З. Морозкиной

Усадьба с длинными белеными стенами Под сенью ясеней и ольх, в день Всех Святых Паденье медленное листьев золотых Следит угасшими квадратными глазами, Она все думает о тех, кого уж нет, Кто здесь из рода в род, вослед за стариками, Рыл землю заступом и разрыхлял руками И сотрясал трудом равнину много лет. И думает еще, что вот она одна, Что трещины в стенах зияют, словно раны, Что проникают дождь и плотные туманы В очаг, где прячется святая старина. А тучи налились свинцом со всех сторон, И замки древние косятся недовольно, И колокольне вдаль бросает колокольня Тяжелой глыбою свой погребальный звон. И если вдруг, стены ветшающей касаясь, О слезы! — падает прозрачно-желтый лист, Ей кажется, что к ней усопшие сошлись И смотрят на нее, печально улыбаясь, И плачут.

Часы

{41}

Ранние часы

«Чтобы любовь жила в глазах у нас…»

Перевод Э. Линецкой

Чтобы любовь жила в глазах у нас, Отмоем их от тех недобрых глаз, Чьи взгляды мы так много раз встречали В дни рабства и печали. Рассвет румяный, и росистый, И дымкою волнистой Подернут, И кажется, что веера Из нитей солнечных и серебра, Туманы разорвав, в саду скользят по дерну. Как чаши синей искристой воды, Блестят пруды, В листве мелькает изумруд крыла, И стряхивает день, нетороплив и точен, С дорог, с оград, с обочин Чуть влажный пепел, где таится мгла.

«У нас, в саду любви, не увядает лето…»

Перевод Э. Линецкой

У нас, в саду любви, не увядает лето: По лугу шествует павлин, в парчу одетый; Ковер из лепестков пушистый — Жемчужины, смарагды, аметисты — Расцвечивает монотонность трав; Густая синь прудов, и к ней цветы купав, Как поцелуи белые, прильнули; Кусты смородины стоят на карауле; Щекочет сердце флокса яркий жук; Как яшма, вспыхивает луг И пчелы, пузырьки мохнатые, роятся Над лозами, где гроздья серебрятся. Похож недвижный воздух на муар: В полдневный раскаленный жар В нем что-то светится жемчужно. Меж тем медлительным дорогам нужно Брести вперед, Туда, где плавится белесый небосвод. Но не у лета взял наш сад Свой небывалый, свой сверкающий наряд: То нашей радости негаснущее пламя Его усеяло горячими огнями.

«Когда меня подстерегала злоба…»

Перевод Э. Линецкой

Когда меня подстерегала злоба И ночь была черна, Явилась ты, как огонек радушный, Чей луч ложится из окна На стылый наст сугроба. Твоя душа во тьме бездушной Меня коснулась — так легка, Как теплая, спокойная рука. Потом пришли и пониманье, И прямота, и нежность, и слиянье Доверчиво протянутых ладоней В часы, когда звезда встает на небосклоне. Давно настал конец снегам и мгле, Давно и в нас, и на земле Горячий летний день пылает И наши помыслы огнями устилает, И, рождена желаньем, Любовь, как в давние года, Сильна и молода, Не тронутая умираньем, — Но все мне помнится тот кроткий огонек, Что вспыхнул встарь во тьме моих дорог.

«Сегодня к нам явилась осень…»

Перевод Э. Линецкой

Сегодня к нам явилась осень, Когда померк закат, — И вот на тропках и в канавах Ладони листьев ржавых Беспомощно лежат. Но пусть уже явилась осень, Руками ветра шаря и шурша В вершинах сосен, Срезая розы не спеша И лепестки роняя у крыльца, — Мы от ее холодного дыханья Убережем свои сердца. Мы сядем к очагу воспоминанья, И огоньки нам лица обагрят, Мы сядем и к его теплу вдвоем Руками и коленями прильнем. Чтоб скрыться от утрат, От увяданья чувств, горячих и живых, От страха нашего, от нас самих, — Мы к очагу прильнем, где память разожгла Огонь, который не погасит мгла. И если ливней паутины И длинные полотна темноты Окутают пруды, лужайки и кусты, — Пусть осень, омрачившая равнины, Минует потаенный сад, Где наших мыслей, слитых воедино, Шаги согласные звучат.

Послеполуденные часы

«Я радость бытия принес тебе в подарок!..»

Перевод Э. Линецкой

Я радость бытия принес тебе в подарок! Как золотистый шелк, был день сегодня ярок, И ветер весело кружил над головою. Блестят мои ступни, омытые травою, Ладони бархатны — к ним ластились цветы, Глаза блестят от слез душевной полноты, — Я их сдержать не мог, ликующий, влюбленный В огромный сад земли, весною обновленный. Сверкающей рукой простор мне подал знак, И я пошел к нему, все убыстряя шаг, Я устремился вдаль — куда, не знаю сам, И эхо робкое звенело в такт шагам. Я в дар тебе принес равнин очарованье: Не медли, залпом пей, наполни им дыханье! Я гладил бережно тимьян, и у меня Струится в жилах блеск и терпкий запах дня.

«Прозрачна тень, и радужна заря…»

Перевод Э. Липецкой

Прозрачна тень, и радужна заря. С деревьев, где проснулись птицы, Роса струится, Цветы и травы серебря. Так мягко день возник, Так чист и хрупок воздух ранний, Как будто в нем мерцают сотни граней. Я слышу шелест крыл; я слушаю родник. О как твои глаза прекрасны, как блестящи, Когда рассвета луч скользящий Горит в серебряных прудах! Как бьются жилки на твоих висках! И сила бытия неистово благая В тебя вливается, как запахи полей, И, переполнена до края, Скрывая дрожь, Ты отступаешь перед ней И за руку меня берешь, Чтобы умерить сердца своего Смятение и торжество.

«Окно распахнуто. В смятенье…»

Перевод Э. Линецкой

Окно распахнуто. В смятенье Дрожат зеленых листьев тени, Скользит горячий блик Среди бумаг и книг, И дом задумчив и беззвучен, — Приучен К спокойному насилию труда. Цветы доверчиво алеют, Плоды на ветках спеют, тяжелеют, И песни зяблика, малиновки, дрозда Звенят, звенят, Чтобы стихи могли родиться, Как пурпур лепестков, как щебетанье птицы, Как золото плода, — Прозрачны, чисты, свежи и лучисты. Неспешным шагом ты выходишь в сад, Сидишь в тени, по солнцу бродишь, Я на тебя смотрю, но взгляд Ты от меня отводишь, Чтоб весь я мог отдаться власти слов Вот этих добрых и простых стихов.

«Когда на скорбное, мучительное кресло…»

Перевод Э. Линецкой

Когда на скорбное, мучительное кресло Свинцовым кулаком недуг толкнул меня, Я не мечтал о том, чтоб радость вновь воскресла, Как воскресает луч затмившегося дня. Цветы грозили мне, злоумышляли клены, Полудней белый зной больные веки жег, Разжалась вялая рука, и, утомленный, Я счастье удержать не пробовал, не мог. Желаний сорняки во мне теснились жадно, Друг друга яростно терзая и глуша; Смерзалась, плавилась и разгоралась чадно Моя недобрая иссохшая душа. Но ты сказала мне целительное слово, Произнесла его так просто, так легко. У слова грелся я, как у костра большого, И думал — до зари уже недалеко. Бесспорных признаков ущерба, умаленья Во мне не видела, не замечала ты, Но верила, — придет и час выздоровленья, И ставила на стол неяркие цветы. С тобою в комнату врывался запах лета, Я слышал шум листвы, я слышал говор струй, И запахами трав, заката и рассвета Дышал твой ласковый и свежий поцелуй.

«Я покидаю сна густую сень…»

Перевод Э. Линецкой

Я покидаю сна густую сень, Тебя оставив неохотно, Под сводами листвы, беззвучной и дремотной, Куда не проникает буйный день. Пришла пора цвести и мальвам, и пионам, Но я иду, не глядя на цветы, Мечтая о стихах прозрачной чистоты С кристально-ясным звоном. Потом я вдруг бегу домой С таким волненьем и такой тоской, Что мысль моя, желанием гонима, Опередив меня, летит неудержимо, Чтоб ветки сна раздвинуть, разомкнуть И разбудить тебя, опять к себе вернуть. И вот он, наконец, наш дом уютный, Где тишина и сумрак смутный, И щедро, горячо целуя грудь твою, Я словно песню в честь зари пою.

Вечерние часы

«Касаньем старых рук откинув прядь седую..»

Перевод А. Гатова

Касаньем старых рук откинув прядь седую Со лба, когда ты спишь и черен наш очаг, Я трепет, что всегда живет в твоих очах И под ресницами теперь, целую. О, нежность без конца в часы заката! Прожитых лет перед глазами круг. И ты, прекрасная, в нем возникаешь вдруг, И трепетом моя душа объята. И как во времена, когда нас обручили, Склониться я хочу перед тобой И сердце нежное почувствовать рукой — Душой и пальцами светлее белых лилий.

«Когда мои глаза закроешь ты навек…»

Перевод А. Гатова

Когда мои глаза закроешь ты навек, Коснись их долгим-долгим поцелуем — Тебе расскажет взгляд последний, чем волнуем Безмерно любящий пред смертью человек. И светит надо мной пусть факел гробовой. Склони твои черты печальные. Нет силы, Чтоб их стереть во мне. И в сумраке могилы Я в сердце сохраню прекрасный образ твой. И я хочу пред тем, как заколотят гроб, С тобою быть, клонясь к подушкам белым. И ты в последний раз прильнешь ко мне всем телом И поцелуешь мой усталый лоб. И после, отойдя в далекие концы, Я унесу с собой любовь живую, И даже через лед, через кору земную Почувствуют огонь другие мертвецы.

«Нет, жить тобой душа не уставала…»

Перевод А. Гатова

Нет, жить тобой душа не уставала! Ты некогда в июне мне сказала: «Когда бы, друг, однажды я узнала, Что я тебе мешаю, тяжела, — С печалью в сердце, тихом и усталом, Куда неведомо, но я б ушла». И тихо лбом к моим губам припала. И потом: «Дарит разлука радости живые, И нужды нет в сцепленье золотом, Что свяжет, как у пристани, кольцом Две наши тихие ладьи земные». И слезы у тебя я увидал впервые. И ты сказала, Ты еще сказала: «Расстанемся во что бы то ни стало! Так лучше, чем спускаться с вышины Туда, где будням мы обречены». И убегала ты, и убегала, И вновь в моих объятьях трепетала. Нет, жить тобой душа не уставала.

Волнующиеся нивы

{42}

Покойник

Перевод М. Донского

Усопших к месту погребенья Всегда проносят вдоль селенья. Уже мальчишки тут как тут:  «Гляди, покойника несут!» Глаза рукой прикрыв от солнца, Старуха смотрит из оконца. Столяр бросает свой верстак: В гробах он смыслит как-никак. А лавочник расставил ноги И курит трубку на пороге. От взоров досками укрыт, Покойник в ящике лежит. Без тюфяка он, без подушки, — Под ним солома лишь да стружки, А гроб из четырех досок Не в меру узок и высок. Носильщики идут не в ногу, Кляня разбитую дорогу. Злой ветер возле «Трех дубов» Срывает гробовой покров. Шершавым доскам будто стыдно, Что всем теперь их стало видно. Холодный ветер валит с ног; Все думают: «Мертвец продрог». Все знают: спит он, бездыханный, В одной рубахе домотканной. И в день, когда своих рабов Господь поднимет из гробов, Дрожа, в смущении великом, Он будет наг пред божьим ликом. Процессии дать надо крюк, Чтоб обогнуть общинный луг. По той полоске, рядом с лугом, Покойный шел весной за плугом. Он тут в погожий летний день Косил пшеницу и ячмень. Всем сердцем был он в жизни трудной Привязан к этой почве скудной. Под вечер, выбившись из сил, Он с ней любовно говорил. Вон там, где тянется тропинка, Он комья подбирал суглинка, И после трудового дня, С соседом сидя у огня, Он землю в пальцах мял, смекая, Какого ждать им урожая. Вот кладбище; как свечки, в ряд Три кипариса там стоят. Сплеча могильщик бородатый Орудует своей лопатой: Его, не побоясь греха, Забыла разбудить сноха, — Вон гроб уже у поворота, А не закончена работа. На мертвеца могильщик зол За то, что тот его подвел, — Нашел же времечко, постылый, — И он плюет на дно могилы. А гроб все близится, и вот — Он у кладбищенских ворот. Толпа в ограду повалила, Перед покойником — могила. Неистов ветер, даль черна, Как эта яма холодна! Могильщик с силой и сноровкой Подхватывает гроб веревкой, И скрип ее о край доски — Как одинокий стон тоски. Безмолвна скорбь, и сухи веки. Гроб опускается навеки В глухую темень забытья, В объятия небытия.

Алые крылья войны

{43}

Герои Льежа

Перевод В. Брюсова

Клятвопреступная смертельная война Прошла вдоль наших нив и побережий, И не забудет ввек под солнцем ни одна Душа — о тех, кто чашу пил до дна Там, в Льеже. Была суровая пора. Как некая идущая гора, Все сокрушая глыбами обвала, Германия громадой наступала На нас… То был трагический и безнадежный час. Бежали все к безвестному в смятенье. И только Льеж был в этот час готов, Подставив грудь, сдержать движенье Людей, и пушек, и штыков. Он ведал, Что рок ему в то время предал Судьбу И всей Британии, и Франции прекрасной, Что должен до конца он продолжать борьбу И после страстных битв вновь жаждать битвы страстной, В сознанье, что победы ждать — напрасно! Пусть там была Лишь горсть людей в тот час глухой и темный, Пред силами империи огромной, Пред ратью без числа. Все ж днем и ночью, напролет все сутки, Герои пламенно противились врагу, Давая битвы в промежутке И убивая на бегу. Их каждый шаг был кровью обозначен, И падал за снарядами снаряд Вокруг, что град; Но полночью, когда, таинственен и мрачен, На дымных небесах являлся цеппелин, Об отступлении не думал ни один, Бросались дружно все в одном порыве яром Вперед, Чтоб тут же под безжалостным ударом Склониться долу в свой черед… Когда велись атаки на окопы, Борцы бесстрашные, тот авангард Европы, Сомкнув свои ряды, как плотную мишень Для быстрых, ровных молний пулемета, Стояли твердо целый день И снова падали без счета, И над телами их смыкалась мирно тень… Лонсен, Бонсель, Баршон и Шофонтен Стонали, мужество свое утроив; Века лежали на плечах героев, Но не было для павших смен! В траншеях, под открытым небом, Они вдыхали едкий дым; Когда же с пивом или хлебом Туда являлись дети к ним, — Они с веселостью солдатской неизменной Рассказывали, вспоминая бой, О подвигах, свершенных с простотой, — Но в душах пламя тлело сокровенно, Был каждый — гнев, гроза, вражда: И не бывало никогда Полков столь яростных и стойких во вселенной! Весь город словно опьянел, Привыкнув видеть смерть во взорах; Был воздух полон славных дел, И их вдыхали там, как порох; Светились каждые глаза Величьем нового сознанья, И возвышали чудеса Там каждое существованье, Всё чем-то сверхземным и дивным осеня… Вы, люди завтрашнего дня! Быть может, все сметет вдоль наших побережий Клятвопреступная смертельная война, Но не забудет ввек под солнцем ни одна Душа — о тех, кто чашу пил до дна Там, в Льеже!

Поэмы и легенды Фландрии и Брабанта

{44}

Пиршество гёзов

Перевод Ю. Александрова