Разговор с Вождем

Гончар молча прочитывает удостоверение, впрочем только первую страничку, и передает пограничнику. Кижеватов исследует «ксиву» гораздо внимательней – листает, всматривается в оттиски печатей и штампов. Но «липа» работает – товарищи командиры переглядываются, лейтенант едва заметно кивает, мол, «всё в порядке», и комендант озвучивает «приговор», протягивая мне проверенный документ:

– Здравия желаю, товарищ комиссар!

– И вам, товарищи, не хворать! – усмехаюсь я, убирая «корочки» в карман гимнастерки.

Хорошо еще, что до обыска не дошло – загляни они в мою командирскую сумку-планшет, сразу бы расстреляли на месте как немецкого шпиона и белогвардейского провокатора – загранпаспорт Российской Федерации с двуглавым орлом, два непонятных устройства иностранного происхождения, деньги несуществующего государства…

– А давно вы на территории Крепости, товарищ комиссар? – спросил капитан. – Про ваши подвиги в клубе мне уже доложили. Если бы не вы, первая рота при попытке отбить здание умылась бы кровью.

– Да где-то с час уже! – пожимаю плечами, словно речь идет о чем-то малосущественном. И тут же перевожу разговор с опасной темы: – Так что у вас вообще происходит? Провокация?

– Похоже, что все-таки война! – вздыхает Гончар. – Именно об этом нас в Директиве номер один предупреждали.

– А нам по линии нашего наркомата так прямо и довели – война начнется в четыре утра двадцать второго июня! – добавляет Кижеватов, а сам как-то странно смотрит на мои руки. – Правда, немцы начали на час позже[16].

– Большие потери? – спрашиваю я, скашивая глаза вниз в попытке понять, что же так заинтересовало пограничника. Ага, лейтенант увидел характерный такой бурый мазок на рукаве гимнастерки. Это когда я машинально, отработанным, хоть и изрядно подзабытым жестом лезвие ножа вытирал. И что интересно – на нештатную кобуру он внимания и не обратил. Так… мазанул глазами и всё.

– К счастью, нет, личный состав выведен на позиции за час до полуночи, а резервы и вспомогательные подразделения укрылись в казематах, – ответил капитан.

– Боеприпасы, вода, продовольствие, связь? – скороговоркой выстреливаю я.

Гончар степенно (уже подуспокоился) докладывает о состоянии дел. Ну, что же – жить можно, и даже воевать. Связь опять-таки есть, даже проводная – фиг, я так понимаю, что у диверсантов вышло, обломались. Не зря Виссарионовича инструктировал, не зря – он, молодец, все правильно записал. Позиции местами прорваны только на Западном острове, Госпитальный еще держится. Но, похоже, что иллюзий по поводу удержания передовых позиций комендант не испытывает – сразу предупреждает меня:

– Считаю нецелесообразным распылять и без того небольшие силы в попытке удержать передовые укрепления. Западный и Госпитальный острова атакованы посуху одновременно с началом артобстрела Крепости. Немцы бегом взбирались на валы. Первая атака захлебнулась – несколько наших пулеметов ударили с фланга, косоприцельным огнем. Но потом гитлеровцы выкатили на прямую наводку до десятка орудий и принялись методично расстреливать амбразуры недостроенных ДОТов и выявленные позиции погранцов. Десять минут назад я отдал приказ на отход частям на Госпитальном и Западном островах. Сосредоточим усилия на обороне Цитадели. Нам здесь люди ой как пригодятся! Сейчас на Западном острове около двухсот человек, в основном пограничники – с постов и секретов, курсанты школы, автотранспортная рота, собаководы.

– А как же склады? – уточняю я.

– Практически все со складов вывезли. Оружие, боеприпасы, продовольствие, снаряжение. Если где-то что и осталось, то малонужное или редкоупотребимое, вроде снарядов к снятым с вооружения пушкам или лыжных шасси для самолетов-разведчиков Р-10, – уверенно отвечает Гончар. – А ради них не стоит рисковать жизнью красноармейцев!

И смотрит на меня с некоторым вызовом! Типа, вот такой он прогрессивный – ставит личный состав выше материальных ценностей. Вдруг проверяющий из штаба корпуса закоснел в регрессе и решит – матчасть важнее. А что я? Мне эти неликвиды тоже до фени, я и спросил-то для проформы, а то мало ли что… Вдруг нечто важное профукали. Наверняка ведь вывозили в спешке – склады-то, если судить по инфе из Рунета, были гигантскими, а времени на их опустошение – три дня.

– Думаю, что вы поступили совершенно правильно, товарищ капитан! – киваю одобрительно, и Гончар малость оттаивает. Получил индульгенцию, стало быть, можно и дальше прогрессорствовать. – А госпиталь? Что с ним? – продолжаю по списку приоритетных объектов.

– Госпиталь полностью эвакуирован. Последняя машина оттуда ушла вчера поздно вечером, где-то за час до занятия позиций моим батальоном. Вывезли не только ранбольных, но и все медоборудование, лекарства и даже койки прихватили. – Капитан позволил себе немного улыбнуться, самыми краешками губ. – Хотя и не все… койки – примерно половина осталась.

– Это хорошо! – важно киваю я. – В смысле, что всех эвакуировали хорошо, а койки… Надеюсь, что гитлеровцы не успеют ими воспользоваться.

Гончар неопределенно хмыкает, а Кижеватов фыркает от смеха. А кстати, чего это он вообще здесь сидит, а не обходит позиции? Хотя, судя по докладу коменданта, погранцы заняли оборону на участке возле Тереспольских ворот, а это совсем рядом, и сорока метров не будет. В распоряжении лейтенанта тридцать пять бойцов. На этот раз при артобстреле уцелели все, это ТОГДА в здании заставы попало несколько снарядов и в живых осталось всего семнадцать человек.

– А какая обстановка вокруг, товарищи? Что в Бресте происходит? Что с мостами? – спрашиваю я.

– В городе слышна перестрелка. В нескольких местах. Но довольно вялая, – сообщает Гончар.

– Видимо, разведгруппы противника прорвались! – добавляет Кижеватов.

– Мосты… – Капитан вздыхает. – Железнодорожный успели рвануть, говорят, что даже с каким-то бронепоездом, а вот автомобильный достался немцам целехоньким!

– К нам пробилась небольшая группка бойцов – остатки охраны автомобильного моста. Рассказали, что немцы захватили объект за час до общего нападения. Без единого выстрела! – глядя куда-то в пол, нехотя говорит лейтенант. – Диверсанты были одеты в нашу форму, напали неожиданно, работали холодным оружием… Хорошая подготовка! А наши профукали!

Блин, ведь специально Вождю говорил про «Бранденбург» и мосты! И все равно просрали, как в прошлый раз! Впрочем, Виссарионович-то в этом не виноват: На каждого военного свою голову не пересадишь – наверняка же предупреждали охрану, инструктировали. Или немецкий спецназ все равно круче оказался?

– Что дальше делать будете, товарищ комиссар? – спросил Гончар. – Здесь, сами видите, довольно опасно! Или вы, как политработник, возьметесь за поддержание морального духа вверенных мне частей?

Ага, не терпится ему, фактическому коменданту Крепости, сплавить куда подальше проверяющего, к тому же старшего по званию. Чтобы, значит, под ногами не путался и командовать обороной не мешал. В принципе капитан прав: что мне еще тут делать? Героически погибнуть я всегда успею, обстановка к этому весьма располагает. Но все-таки лучше не нарываться – у меня, считай, свое особое задание – информацию до верховного командования донести.

– Вы правы, товарищ капитан! Здесь опасно… Но сейчас опасность везде – сами сказали, что в городе стрельба. Поддерживать моральное состояние бойцов – не мой профиль. Я политическое звание ношу номинально, специфика работы в Особом отделе несколько иная…

Кижеватов, бросив на меня короткий взгляд, понимающе усмехнулся, а затем тронул Гончара за рукав и показал на какой-то предмет, лежащий на краю стола.

– А вот как раз мне товарищ лейтенант подсказывает… Что есть работа по вашему профилю! – довольно сказал капитан и сунул мне в руки книжицу командирского удостоверения личности – почти точную копию моего собственного. Почти – потому как мне сразу бросились в глаза сверкающие скрепки. Выходит, фокус со скрепками – это не миф? Реально немцы в поддельных удостоверениях использовали скрепки из нержавейки? Это что же, здесь, в Крепости, настоящего шпиона поймали? Выходит, мне нужно лишний раз сказать спасибо своей предусмотрительности.

– Старший воентехник Куляба Петр Наумович, – прочитал я вслух. – И что? В смысле – что с ним не так?

– Всё не так! – нахмурился Кижеватов. – Когда начался обстрел, этот человек стал призывать красноармейцев бежать из Крепости, сеял панику. Когда мы его задержали, выяснилось, что он числится за авторотой четыреста пятьдесят пятого стрелкового полка, а оставшиеся в расположении полка дежурные его никогда не видели.

– А если он новичок? Только сегодня прибыл в часть?

– Там отметки о постановке на учет! – кивнул на документ в моих руках Гончар.

Я пролистал несколько страниц. Точно – указанный воентехник встал на вещевой учет в ноябре 1940-го года.

– Понятно… – протянул я. – А сам что говорит?

– Да дурака валяет – мол, поддался панике, прошу простить… смою кровью и так далее… – пожал плечами Кижеватов.

– Ясно… А от меня-то что требуется?

– Ну… – растерянно повернулся к Кижеватову капитан. – Если он вражеский лазутчик, то…

– Допросить его? А смысл? Что он может знать? Наверняка рядовой исполнитель – старшего командира, знающего все-все секретные планы гитлеровцев, на такое задание не отправят.

– А что с ним тогда делать? – даже немного растерялся Гончар.

– Как это что? – делаю удивленное лицо. – Расстрелять, конечно же!

– А вдруг какая ошибка, вдруг он… свой? – продолжал недоумевать капитан.

– Если даже он не шпион, то паникер! – отрезал я. – А что полагается делать с паникерами в условиях военного времени?

– Товарищ комиссар безусловно прав! – встал на мою сторону Кижеватов. – Нам сейчас вообще не до того, чтобы с этом типом разбираться. Видишь, и Особый отдел он не интересует.

– Хорошо, я распоряжусь… – кивнул Гончар и кликнул дежурного.

Пользуясь временным затишьем, мы втроем (опыта в таких делах не было ни у кого) сочинили приказ: «…за проявленную трусость и паникерство… выразившиеся в… расстрелять… гражданина Кулябу… без суда и следствия…». Подписались тоже втроем. Я вроде как утвердил данную бумажку, как представитель вышестоящего командования.

Получив на руку такую грозную бумагу, дежурный по штабу почти полминуты топтался на месте, потом обреченно вздохнул и пошел исполнять приказание.

А мы вернулись к нашим баранам – то есть к обсуждению моих дальнейших планов. Мужикам явно не терпелось отправить меня куда-нибудь подальше. А я отбрыкивался, считая, что в Крепости мне будет гораздо безопасней, даже учитывая предстоящий штурм и обстрелы – помнил слова реконструктора Миши, что Брестскую крепость деблокируют уже через сутки. Вот тут-то я, в спокойной обстановке, и скажу «волшебное» слово!

– Да, в Бресте тоже опасно, – согласился с аксиомой Кижеватов. – А если мы вам бойцов для сопровождения дадим?

– И куда они меня сопроводят? До вокзала? Представляю, что там сейчас творится. Да и нет у вас лишних бойцов – каждый штык на счету. Не хочу ослаблять оборону! Не хотите, чтобы я тут болтался, как известная субстанция в проруби, подскажите, где самый ответственный участок – я сразу туда уйду. Пулеметчик я неплохой, не забыл еще молодость лихую… Обещаю, что пока будут живы командиры подразделений, я в их распоряжения вмешиваться не буду.

Капитан и лейтенант переглянулись. Я понимал их состояние – приняв такое предложение, они развязывали себе руки, сплавив из штаба особиста. Хлопот меньше, а если убьют – так судьба такая, они честно пытались организовать эвакуацию.

– Хорошо, тогда ступайте к Тереспольским воротам. Похоже, что там сейчас самый горячий участок! – подумав для приличия, сказал Гончар. – Связной вас проводит.

В сопровождении красноармейца я вышел из здания казармы, и тут вокруг загрохотало. Похоже, немцы поняли, что прорыв штурмовой группы ликвидирован, и начали обстрел из всех стволов. Цитадель мгновенно заволокло пылью и дымом. Один из снарядов прямо на моих глазах попал в здание столовой комсостава, бывший дом ксёндза, разворотив его, как картонную коробку. Мы с бойцом бросились в разные стороны – я обратно в казарму, там хоть какая-то защита, а парень к воротам, выполняя приказ комбата. Близкий разрыв подбросил тело красноармейца в воздух, и он рухнул изломанной куклой в паре шагов от меня. А следующий снаряд рванул, как мне показалось, прямо у меня под ногами. Я машинально зажмурил глаза. По телу прошла знакомая по прошлому разу волна холода и… вдруг все стихло.

С трудом разлепив густо припорошенные пылью веки, я осторожно огляделся. Действительно, тишина. Меня опять вернуло в будущее. Или настоящее?

Пока я стоял, моргая и протирая глаза, ко мне быстро подошел, буквально подбежал Михаил.

– Виталий! Ну, наконец-то я вас нашел! Целый час бегаю! Мероприятие скоро начнется, все уже собрались, только вас не хватает! Где вы пропадали и… почему на вас столько пыли?

– Да так… испачкался… – сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, ответил я. – Полез в подвал каземата, а там… Простите, Миша, я оплачу химчистку! Неужели только час прошел?

Но Миша ничего не ответил – он во все глаза смотрел на висящую на моем ремне кобуру с «Браунингом».

– А это я в… подвале нашел! – неумело соврал я.

– Ага… – невпопад кивнул Миша, переводя взгляд на мое лицо.

Парень явно удивлен несоответственной странности моего внешнего вида. Я бы, к примеру, не стал удивляться, появись вдруг в офисе мой шапочный знакомый в грязном костюме и с незнакомым девайсом в руках. Тут что-то другое… И чтобы окончательно «добить» реконструктора, вежливо интересуюсь:

– Михаил, я запамятовал, может, вы подскажете… дату окончания Великой Отечественной войны?

– Десятое ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года! – в свою очередь огорошил меня Михаил. – Аккурат через три дня после годовщины Великого Октября.

Он так и произнес «Великого Октября», оба слова с большой буквы. Как будто эта дата, нами почти позабытая (только коммунисты и отмечают), имела для него прежнее, торжественное значение. Хотя… Может, он сам из правоверных коммунистов? И у нас встречаются молодые люди, ходящие на митинги рядом с «папой Зю». Или даже более ортодоксальные… Что уж говорить про Белоруссию, где до сих пор почти социализм.

Но все-таки его слова меня насторожили: мало ли как могла развиваться общая история родного Отечества после Великой Отечественной, закончившейся на полгода раньше. Может быть, тут до сих пор жив СССР? Ну, вроде бы не должен… Я после возвращения из первого «провала в прошлое» расплачивался за проезд в автобусе и билеты в мемориал белорусскими рублями, и ни у кого из местных это не вызвало удивления.

Ладно, чего гадать? Рунет мне в помощь! Надо присесть где-нибудь в тихом месте и покопаться в сети.

– Миша, вы меня простите, но я… передумал участвовать в вашем мероприятии. Здоровье, знаете ли… подкачало, – скривившись, словно от зубной боли, сказал я. – Старая рана беспокоит – тут, сами понимаете, не до реконструкций. Полежать хорошо бы…

– Да-да, конечно! – пришел в себя Михаил – взгляд стал вполне осмысленным. – Я вам даже могу неплохую гостиницу подсказать. Чисто, недорого и неподалеку от Крепости.

– Пожалуй, не стоит, Миша, у меня билет на поезд, там и отлежусь, но все равно спасибо! – поблагодарил я реконструктора. – И такой еще вопрос… Вы мне вот эту форму не продадите? В качестве сувенира? Понимаю, что дорого, но все же?

Глава 8

22 июня 1941 года,

Западный фронт

Пересекшие границу гитлеровцы двигались не таясь, стремясь по максимуму использовать фактор внезапности, собственную мобильность и отсутствие серьезного сопротивления противника. Боевые машины 2-й танковой группы Гейнца Гудериана наступали из района Бреста на Белосток, где планировалось соединение с танками «Panzergruppe. 3» Германа Гота, атакующими от Сувалок в том же направлении. Два мощных фланговых удара, знаменитые «двойные клещи», грозящие советским войскам западнее Минска полноценным окружением.

Поднятый десятками танков, бронетранспортеров и автомобилей шлейф пыли, тянущийся вслед за колонной, был заметен за несколько километров, так что о приближении противника артиллеристы узнали заранее. Но и задолго до этого все три противотанковых батареи 724-го артполка 7-й ПТАБр были готовы, находясь на позициях и с тревогой ожидая сообщений от наблюдателей.

– Не стесняясь прут, твари! – прокомментировал наводчик, зло сплевывая на утрамбованную подошвами солдатских ботинок глину капонира. – Ну, так что, товарищ командир, как договаривались?

– Угу, – комбатр-три лейтенант Рогозин опустил бинокль. – Первыми идут два танка и бронетранспортер, так что заряжай бронебойным. Наш – головной, смотри не промахнись. Четвертое орудие, надеюсь, тоже не смажет, зажмем немчуру на дороге. Дальше – по обстоятельствам, командирам орудий разбирать цели по собственному усмотрению, основное внимание на танки и самоходные орудия. Жаль, с прикрытием у нас полный швах, так что желательно и пехоту осколочными гранатами проредить, пока они в машинах сидят.

С прикрытием у артиллеристов и на самом деле оказалось не очень: хоть комбриг и прислал по просьбе комполка пару отделений пехотинцев, но двадцати бойцов с «трехами» при двух «Максимах» определенно маловато для защиты всех трех батарей, расположенных в нескольких километрах друг от друга. Мрачно поиграв желваками на щеках, майор распределил куцее подкрепление по-братски, выделив по пулеметному расчету первой и третьей, остальных же бойцов заставил отрыть индивидуальные ячейки в зоне огня второй батареи.

Передовой дозор из пары мотоциклов с пулеметами и легкого двухосного броневика, как и оговаривалось, беспрепятственно пропустили. Засады гитлеровцы не засекли, деловито протарахтев мимо позиции на приличной скорости. Даже головами по обочинам особо не вертели, будучи убежденными в собственной безопасности. Едва успела осесть поднятая колесами белесая дорожная пыль, из-за поворота показался бронированный лоб идущего в авангарде угловатого танка, знакомой по таблицам опознавания «тройки». Опершись руками на откинутые и застопоренные створки люка, из командирской башенки торчал высунувшийся по пояс командир машины в приплюснутой наушниками фуражке с противопылевыми очками на тулье. «Ишь, жарко ему в боевом отделении, видать, вот и проветривается. Ну, сейчас мы тебе ветерок устроим – мало не покажется».

Наводчик первого орудия аккуратно подвел прицельную марку под погон башни, несколько секунд сопровождал идущую с постоянной скоростью цель, после чего скомандовал «огонь». Рывок спускового шнура – и семидесятишестимиллиметровая пушка подпрыгнула на месте, отправляя немцам увесистый бронебойный подарок. Подсвеченный донным трассером снаряд вошел в борт немецкого танка почти под прямым углом, с легкостью проломив броню. Боевая машина едва заметно вздрогнула, но продолжила движение, постепенно забирая вправо и сползая на обочину. В следующее мгновение сдетонировал, вышибая люки, боекомплект, и над окутанным огненным всполохом танком мелькнула изломанная фигурка гитлеровского офицера, подброшенного на несколько метров ударной волной. Сорванная с погона башня нелепо дернулась, задирая тонкий ствол, и сползла набок с корпуса. Взметнувшийся следом огненный фонтан загоревшегося бензина довершил картину гибели идущего первым танка.

Двигающийся следом танк, на сей раз легкая «Прага» чешского производства с утыканным заклепками корпусом, рывком увеличила скорость, стремясь объехать подбитую товарку слева, укрывшись за ней от артогня. Но в этот миг вступило в бой второе орудие батареи, и машина замерла на месте, окутавшись дымным пламенем из разбитого бензобака – болванка попала в моторный отсек. По танкистам в горящих черных комбинезонах, торопливо вываливающихся из люков обреченного «Pz-38 (t)» со здоровенной буквой «G» на броне, никто не стрелял: прикрывающие батарею пулеметчики пока не хотели демаскировать позицию.

В хвосте растянувшейся на добрых полтора километра колонны коротко сверкнуло, и вверх выметнулся клуб грязно-бурого дыма, тут же сменившегося жирной черной копотью вспыхнувшего бензина. И следом рвануло еще раз, намного мощнее – второй снаряд попал в боеукладку: остальные две пушки третьей батареи уничтожили замыкающие бронемашины, запирая огненный мешок. Первая часть плана была выполнена, теперь инициатива переходила к командирам орудий и наводчикам, самостоятельно выбирающим цели. Артиллеристы не сплоховали, дав изо всех орудий залп осколочно-фугасными гранатами по легкобронированным бронетранспортерам и машинам с пехотой, что немедленно добавило не только паники, но и жертв, особенно когда рванули парочка тентованных грузовиков с боеприпасами и идущий следом за одним из них бензозаправщик. С начала боя не прошло и минуты, а шоссе на всем протяжении следования замершей колонны плотно затянуло дымом и поднятой взрывами пылью. Похоже, ничего подобного солдаты 3-й Panzerdivision Второй танковой группы Гудериана и на самом деле не ожидали. Задуманный советскими противотанкистами сюрприз вполне удался.

Но спустя совсем немного времени деморализованные неожиданным нападением гитлеровцы все-таки пришли в себя, демонстрируя высокий уровень боевой подготовки. Пехотинцы шустро сиганули из кузовов автомашин и бронетранспортеров, укрываясь от огня советских пушек в расположенном с противоположной стороны кювете, а несколько танков и самоходных орудий торопливо развернулись в сторону внезапной опасности. Одна из бронемашин попыталась съехать с шоссе, но крутой откос сыграл с короткоствольным «Pz-IV Ausf. D» дурную шутку – напуганный резким проседанием кормы механик-водитель замешкался, не рискуя продолжать движение. Нелепо задравший лоб танк на несколько секунд замер, представляя прекрасную мишень, и выпущенный с доминирующей высоты бронебойный снаряд превратил его в еще один огненный факел.

В следующую минуту наводчики противника разобрали цели и по позициям советских артиллеристов ударили, пока с недолетом в несколько десятков метров, первые снаряды. Вздыбившие землю дымные фонтаны, рвущие воздух потоками иззубренных осколков, никакого вреда советским канонирам не принесли, хоть несколько из них и пробили щиты. Однако прицеливаться стало значительно сложнее: дымно-пыльный занавес теперь висел не только над дорогой, но и перед орудийными капонирами. Ответный залп разбил ходовую угловатой приземистой «StuG III», но остальные снаряды легли мимо. А вот гитлеровцы не промахнулись, и третье орудие перестало существовать как боевая единица: сразу две осколочно-фугасные гранаты взорвались на позиции, уничтожив обслугу и перевернув искореженную прямым попаданием пушку. Один из взрывов перебил телефонный провод, оставив артиллеристов без связи между батареями.

Несмотря на первые потери, советские пушки продолжали вести беглый огонь, и над изрытым воронками, усеянном разбитой техникой и трупами в фельдграу шоссе поднимались все новые и новые кусты разрывов. Доставалось и бронетехнике – после нескольких прицельных выстрелов в июньское небо поднялось еще четыре чадных дымных столба горящего топлива, каждый из которых означал уничтожение еще одного танка или САУ. Перегруппировавшиеся под прикрытием откоса немецкие пехотинцы попытались атаковать батарею одновременно и в лоб, и с флангов, однако изменившие прицел артиллеристы угостили их несколькими фугасами, а пулеметный расчет, оказавшийся для гитлеровцев крайне неприятным и неожиданным сюрпризом, встретил вырвавшихся вперед длинными очередями. Несмотря на грамотно атакующих пехотинцев, продвигавшихся вперед короткими перебежками и активно использующих в качестве укрытий складки местности, атака захлебнулась почти сразу, и немцы, оставив в предполье несколько десятков тел, откатились назад, снова укрывшись за откосами и подбитой техникой.

К исходу десятой минуты боя в строю оставалось всего две семидесятишестимиллиметровки. Кроме уничтоженного прямым попаданием третьего орудия от близкого разрыва пострадало и первое: осколки заклинили откатное устройство и разбили панораму. Потери составляли уже двенадцать человек, не считая раненых, продолжающих вести бой. Правда, и колонна оказалась разгромленной более чем наполовину. И в этот момент комполка, не имея связи с третьей батареей, принял решение ввести в бой вторую, расположение и удаление которой вполне позволяло как стрелять прямой наводкой, так и вести навесной огонь. Четыре «Ф-22» дали залп, сжегший еще одну самоходку и уничтоживший восьмиколесный бронеавтомобиль радиосвязи. Вначале немцы даже не поняли, что теперь огонь ведется с противоположной стороны шоссе, что стоило им еще нескольких подбитых или поврежденных бронемашин, зато на это обратили внимание командиры двух последних пушек «тройки», наводчики которых не упустили своего шанса. Окончательный разгром одной из вторгшихся на советскую территорию ударных частей 3-й танковой дивизии стал лишь вопросом времени и мастерства канониров. Первую батарею командир легкого артиллерийского полка пока не демаскировал, дожидаясь, пока к избиваемым артогнем гитлеровцам подойдет подкрепление.

А затем гитлеровцы связались с ближайшим аэродромом, и на помощь обреченной колонне подошли пикирующие бомбардировщики, реализуя излюбленную тактику поддержки с воздуха, успешно применяемую еще со времен польской кампании. В выбеленном июньским солнцем небе появились черные точки стремительно несущихся к земле «Ю-87». Включив сирены, три тройки распластавшихся на изломанных крыльях «Штук» несколько минут штурмовали позиции, перемешав с землей капониры третьей батареи и нанеся серьезный урон второй. От полного разгрома артиллеристов спасло то, что орудия располагались под деревьями и немецкие пилоты не наблюдали цели визуально и не могли точно прицелиться, кладя бомбы «впритирку» и надеясь на осколки и фугасный эффект. Из личного состава «тройки» уцелело лишь четверо тяжелораненых, еще до авианалета укрытых в щелях; вторая батарея потеряла половину орудий вместе с обслугой.

Кроме того, одна из пятидесятикилограммовых бомб угодила в наспех замаскированный склад боеприпасов. Несмотря на все это, артиллеристы сражались до последнего бойца, добивая остатки разгромленной колонны. Последний бой они приняли, когда на позиции ворвались обошедшие батарею с фланга гитлеровские пехотинцы, забросавшие капониры гранатами. Единицы выживших, каждый из которых к этому времени был ранен или контужен, сошлись с немцами в рукопашной, сражаясь кто чем мог: штыками и прикладами винтовок, касками, пехотными лопатками и шанцевым инструментом. Несколько минут над позицией стоял рев надсаженных глоток, перемежающих русский мат с немецкими ругательствами, сменившийся затем хриплым дыханием и стонами умирающих людей. Затем все стихло. Добив раненых, немцы ушли.

Так и не обнаруженная противником первая батарея вступила в бой спустя час, когда с запада показалась лязгающая и ревущая моторами стальная змея спешащей на помощь бронегруппы. В одиночку она продержалась почти полчаса, уничтожив больше двадцати единиц техники и бронетранспортеров с мотопехотой. После выхода из строя всех орудий пятеро последних уцелевших артиллеристов во главе с раненным в руку лейтенантом Сазовым подожгли ящики с неизрасходованными боеприпасами и ушли через лес…

* * *

Перегрузка вдавила капитана Захарова в кресло, и привязные ремни больно впились в тело, а сжимающие штурвал руки словно налились свинцом, однако юркий истребитель уже завершал маневр, уходя с линии огня преследователя. К сожалению, сбросить с хвоста «Мессершмитт», превосходящий «Ишачка» в горизонтальной скорости, не удалось. Немецкий пилот применил излюбленную тактику атаки с превышения, дополнительно разогнавшись за счет пикирования, и лишь великолепная реакция комэска, резко, на грани сваливания в штопор, бросившего машину в сторону, спасла самолет. Подсвеченные трассерами жгуты спаренных очередей прошли буквально в полуметре, несколько пуль даже зацепили левую плоскость, оставив в лакированной фанерно-полотняной обшивке рваные дыры. Да уж, модификация «Фридрих» – это не проигрывающие в скорости и маневренности даже на малых высотах «пятьдесят первые» «Хейнкели», которых «Ишачки» лихо громили пять лет назад в испанском небе! Впрочем, в данной ситуации и устаревшего «Эмиля» бы хватило с головой.

Немецкий пилот, убедившись, что промахнулся и советский истребитель цел, горкой набрал высоту, готовясь к новой атаке. Александр подал ручку управления от себя: нужно поскорее уходить к земле, на малой высоте у него еще есть шансы – горизонтальная маневренность у «И-16» все же лучше, чем у «сто девятого», может, и удастся стряхнуть. Едва ли не против воли комэск мысленно отсчитывал секунды, необходимые противнику для захвата цели. Пора? Пожалуй…

Советский истребитель завалился вправо, ложась «на крыло» и собираясь уйти к земле, но на этот раз противник оказался готов к неожиданному маневру, и очереди вспороли обшивку центроплана от хвоста до кока. Брызнул расколотый пулей плексиглас фонаря, короткая боль ожгла правое плечо, густо задымил расстрелянный двигатель. Потерявший управление «Ишачок» понесся туда, куда так стремился несколькими мгновениями раньше его пилот – к земле.

«Только б не в штопор, закрутит – хрен выберусь», – мелькнула краем сознания мысль, и Захаров, отстегнув ремни привязной системы, откинул дверцу и мешком вывалился за борт обреченной машины. Над головой промелькнул хищный вытянутый силуэт «Bf-109F», набирающего высоту для новой атаки. На выпавшую из кабины сбитой «Крысы» фигурку русского летчика не обратили никакого внимания: гитлеровскому летчику пока еще хватало более желанных целей. Смертельная карусель воздушного боя набирала обороты, и утреннее июньское небо то и дело перечеркивали траурные полосы черного дыма от падающих самолетов. К сожалению, в основном советских: неожиданно свалившиеся сверху «сто девятые» застали вылетевшую навстречу немецким бомбардировщикам эскадрилью врасплох. О том, что на этот раз бомбовозы пойдут с плотным истребительным прикрытием, разбитым на две группы, никто из уцелевших после прошлого боя пилотов 33-го ИАПа не знал…

Первым сбили Ваньку Баранова, идущего во главе своего звена. Удалось ли товарищу покинуть машину, комэск не видел, отражая атаку вражеского истребителя. Но сыпался вниз его «Ишачок» совсем нехорошо, похоже, самолет получил не очередь из пулеметов, а несколько попаданий из авиапушки, и начал разрушаться прямо в воздухе. В следующую минуту к земле отправились еще две машины эскадрильи – если вчера советские истребители задали немецким бомберам неслабого жару, изрядно потрепав первую волну (правда, и потеряв при этом целых восемь машин), то сегодня гитлеровцы решили поквитаться. Увы, им это удалось с первых же секунд боя, а спустя несколько минут, показавшихся советским пилотам долгими часами, было потеряно еще пять машин против всего двух сбитых немцев…

Парашют Александр раскрыл метрах на семистах, не рискуя делать это раньше, чтобы не превращаться в болтающуюся под куполом живую мишень. Дернув здоровой рукой ярко-красную вытяжную скобу, укрепленную с левой стороны подвесной системы, капитан глухо застонал в ответ на резкий рывок раскрывшегося над головой спасительного купола «ПЛ-4». Раненое плечо отозвалось неожиданно сильной болью, и Захарову пришлось сжать зубы, чтобы не закричать. Скосив глаза, летчик взглянул на потемневший от крови рукав летного комбинезона – похоже, неслабо его зацепило, просто в горячке боя не было времени обращать внимание. Лишь бы кость не задело, не хочется на второй день войны попасть в госпиталь. Да и какой может быть госпиталь? Ему нужно летать, сбивать этих гадов, мстить за вероломное вторжение, за погибших сегодня ребят эскадрильи!

Пока болтался под куполом, успел осмотреться, с огромным облегчением заметив в небе еще парочку белых пятен раскрывшихся парашютов. Значит, не ему одному удалось спастись, отлично! Плохо, что ветер достаточно сильный и пилотов относит друг от друга. Так, а внизу у нас что? Внизу оказался небольшой лесок: с высоты Захаров видел в нескольких километрах его дальнюю опушку, а прямо под ним – прорезанный небольшой речушкой, вдоль которой шла грунтовая дорога, луг. Повезло, с раненой рукой только не хватало на лес приземлиться! Да и со здоровой, если так подумать, тоже приятного мало, убиться, наверное, не убился бы, но что-нибудь себе точно сломал. Он и с парашютом прыгал-то всего дважды, еще во время обучения в летном училище, а уж приземление на деревья курсанты и вовсе изучали исключительно теоретически, как нечто крайне нежелательное и опасное.

Над головой, скрытый от взгляда шелком купола, прошел на низкой высоте самолет, судя по звуку, немецкий, и комэск внутренне похолодел: ему-то что тут нужно?! Ну, не за парашютистами же охотиться? Неужели немецкому пилоту придет в голову, словно в тире, расстреливать беспомощных летчиков, пусть и из противоположного лагеря? Ведь в следующий раз они могут поменяться местами, и под куполом будет болтаться уже он сам. И тогда любой из наших уже без колебаний нажмет на гашетку…

Как выяснилось в следующую секунду, Захаров, к сожалению, не ошибся, и в голову гитлеровца пришло именно это. Двумя смертоносными швейными машинками заработали пулеметы, и очереди пересекли висящую на стропах фигурку одного из летчиков, того, что спускался ближе к Александру и на несколько сотен метров выше. Видимо, пули перебили ремни подвесной системы и часть строп, и купол съежился с одной стороны, превращаясь в хлопающую на ветру вытянутую тряпку, потерявшую способность выдерживать вес человека. Впрочем, стремительно падающему вниз человеку, косо обвисшему на оставшихся ремнях, уже было все равно…