Разговор с Вождем

– Короткая! – «БТ-7», качнувшись вперед-назад, притормозил, и сержант Гаврилов, убедившись, что прицельная марка лежит точно под срезом башни немецкого танка, выстрелил. Отдача швырнула казенник назад, стреляная гильза звонко лязгнула о броню. Заряжающий, Серега Боев, уже торопливо запихивал новый унитар с выкрашенным в черный цвет снарядом. Молодец, Серега, понимает, что сейчас только «черноголовые» и нужны, не с пехотой, чай, воюют. – Вперед!

Легкий танк быстро набрал скорость, подворачивая вправо, но танкист успел заметить короткий высверк попадания. Бронебойный остроголовый снаряд «БР-240 СП» проломил тридцатимиллиметровую лобовую броню «Pz-III Ausf. F», финишировав, видимо, где-то в районе боеукладки, поскольку мгновение спустя немецкий танк взорвался. Граненая башня на миг подскочила над корпусом, подброшенная ударной волной. Сквозь узкую щель выметнулось неяркое пламя сдетонировавших боеприпасов, и «тройка» вместе со всем экипажем перестала существовать как боевая единица. Прежде чем уничтоженный танк, все еще поблескивавший в утреннем свете влажной после подводного форсирования Западного Буга броней, ушел из поля зрения, обостренное боем сознание Гаврилова успело заметить нелепо кувыркающиеся в воздухе створки башенных люков, выбитых мощным внутренним взрывом. Есть, готов, падла!

Бой с внезапно появившимися немецкими танками, отчего-то мокрыми по самые башни, шел, как субъективно казалось Степану, уже который час. На самом же деле сознание подсказывало танкисту, что не прошло и десяти минут. Да и часы на запястье, на циферблат которых он успевал, едва ли не против воли, периодически поглядывать, врать не могли. Семь минут, всего каких-то семь минут после выстрела командирской «тридцатьчетверки», с первого снаряда спалившей головной немецкий танк! Следом отстрелялись и другие машины; а в полукилометре гулко забухали орудия замаскированных «двадцать шестых» и «бэтушек» второй роты. Оставив на дороге несколько подбитых в борт танков, немцы немедленно рассредоточились и, определив их позиции по дыму и вспышкам выстрелов, растянулись атакующей по фронту цепью, благо местность позволяла. Оставаться на месте дальше стало смертельно опасно – в том, что гитлеровцы быстро пристреляются по неподвижным мишеням, сомнений не было, и советские танки рванулись вперед. Начался первый в полыхнувшей едва час назад войне встречный танковый бой.

Радиостанции на борту танка не имелось – как, собственно, и на большинстве боевых машин дивизии, – так что о ходе боя Гаврилов мог судить исключительно по тому, что удавалось разглядеть урывками через приборы наблюдения. А много ли рассмотришь изнутри постоянно маневрирующей, чтобы сбить прицел вражескому наводчику, машины, когда тебя к тому же нещадно швыряет из стороны в сторону? Тем более что приходится еще и оценивать обстановку, наводить орудие и вести огонь? Практически ничего…

Понятно было только одно: легкой победы ждать не приходилось. Первый успех, когда советским танкистам удалось долбануть с фланга по шурующей со стороны Буга колонне, выбив с полдесятка машин, остался, несмотря на численное превосходство, не более чем первым успехом, и дальше бой пошел на равных, причем хрен пойми с перевесом в чью сторону. Вести огонь с гарантированным поражением вражеской техники с любого расстояния могли разве что новые «Т-34», которых имелось аж четыре штуки… нет, уже три, пару минут назад Степан видел, как застопорилась, густо задымив двигателем, напоровшаяся на болванку «тридцатьчетверка».

«Двадцать шестые» и «БТ» могли бить немцев с дистанции максимум в полкилометра, а лучше и поближе, метров с трехсот. Если попадешь, конечно. Вон, чтобы спалить этого гада, понадобилось целых три выстрела: в первый раз сержант смазал, выпалив «в молоко», во второй почти попал, но болванка лишь высекла сноп фиолетовых искр из бортовой брони, уходя в рикошет, и только с третьей попытки вломил под погон, куда и целился. Зато между выстрелами пришлось неслабо поуворачиваться, поскольку и гитлеровский наводчик тоже не зевал. Спасло лишь то, что механик-водитель попался опытный, еще на Халхин-Голе успел за рычагами посидеть, да родная «бэтушка» однозначно превосходила противника в маневренности и скорости…

Танк подпрыгнул, с ходу наскочив на неровность почвы или поросшую травой кочку, и вильнул в сторону. Раздраженно зашипев под нос, Гаврилов с трудом удержался на месте и приник к налобнику прицела. Сбоку зло выматерился заряжающий, которому в швыряемой из стороны в сторону стальной коробке приходилось еще хуже. Не ровен час, уронишь под ноги снаряд, да взрывателем вниз, об полик, и амба всем троим. Приплыли. В смысле, приехали.

Башня ближайшего вражеского танка сверкнула коротким огоньком выстрела. И хотя сержант понятия не имел, в них ли целил немецкий наводчик или в кого-то из товарищей, идущих справа-слева, но чисто инстинктивно пихнул сапогом мехвода, продублировав команду срывающимся, уже успевшим охрипнуть, несмотря на ларингофон, голосом:

– Вправо!!!

Танк заложил вираж, и инерция в очередной раз впечатала Степана в стенку башни. И в тот же миг броня коротко завибрировала, отзываясь на наружный удар. Что-то ожгло плечо прямо сквозь плотную ткань комбинезона, словно хлыстом ударили. Или веткой крапивы по голой коже, как в детстве, когда они с деревенскими пацанами эдаким образом в догонялки-обжигалки играли. Гаврилов пару секунд тупо пялился на отслоившуюся с внутренней поверхности башенной брони белую краску, изодранную осколками неровно лопнувшей брони, от которой остро пахло горячим металлом. Ну ни хрена себе! По ним, стало быть, немец стрелял, по ним! Еще полсекундочки промедления, и прошило бы, словно фанеру! А так – в рикошет болванка ушла, только вмятина да небольшая, сантиметров в десять, трещина остались. А плечо то ли ударом припечатало, то ли вторичными осколками. Ладно, потом разберемся, некогда сейчас. Главное, рука цела, пусть и болит, но двигается.

Поняв, что промазали, немцы резко ушли в сторону, однако башня продолжала доворачиваться в сторону оказавшегося излишне шустрым русского танка. Наводчик «Pz-III» не собирался упускать непокорную цель. Тем более что на такой дистанции – боевые машины разделяло не более четырех сотен метров открытого пространства, лишь кое-где поросшего куцым кустарником или изрезанного неглубокими овражками, – легкий танк представлял нешуточную опасность даже при атаке в лоб.

До боли закусив губу, Гаврилов изо всех сил вжался в налобник, одновременно крутя маховик поворота башни. «Врешь, сука, я первым выстрелю! Дуэль устроить хочешь? Добро, будет тебе сейчас дуэль». Наконец прицельная марка наползла на корпус противника, и Степан, скомандовав мехводу «короткую», выстрелил. Попал… вот только не туда, куда следовало: подсвеченная донным трассером болванка влепилась в нижний лобовой бронелист, прикрытый запасной гусеницей. Сержант успел заметить, как в снопе выбитых кинетическим ударом искр разлетелись в стороны траки разодранной гусеницы, и вражеский танк вздрогнул, будто напоровшись на невидимое препятствие, однако продолжил движение.

Под рукой лязгнул орудийный затвор, запирая в каморе новый унитар, в ноздри шибануло тухлятиной сгоревшего кордита, после каждого выстрела попадавшего в боевое отделение из орудийного ствола. Не угореть бы, при такой-то частой стрельбе! Неожиданно сержант понял, что имел в виду мехвод, когда говорил, что во время войны с японцами они люки полностью не запирали. А он еще спорил, дурень, мол, не положено, мол, люки в бою должны быть задраены по-боевому…

– Коля, давай к подбитому, за дымом укроемся! – проорал Гаврилов механику, приняв неожиданное решение. Мехвод задумку командира понял, направляя боевую машину в сторону горящего немецкого танка, сожженного их прошлым выстрелом. «Тройка» к этому времени уже вовсю полыхала, выбрасывая из люков и решеток МТО ревущие простыни рыжего пламени, и прибиваемый ветром к земле шлейф густого черного дыма скрыл советский танк от немецкого наводчика. Отлично! Сержант довернул башню, нащупывая противника в орудийный прицел. Ага, вон ты где, гадина… стрелять собрался? Ну, давай, пали, над горящим корпусом только башня возвышается, да и ту дым маскирует, хрен попадешь. Так и вышло: немец выстрелил, но снаряд лишь высек сноп искр из брони горящего танка, заставив вздрогнуть сорванную взрывом с погона, но оставшуюся на месте башню. Пора!

– Коля, вперед метров на семь, остановка – и сразу перекидывай передачу. После выстрела – сдавай назад. Поехали!

Танк рванулся вперед, почти сразу же затормозив, и Степан торопливо закрутил маховички тонкой наводки. Времени у него немного, пока немцы перезарядятся да прицелятся, так что мазать нельзя. Угловатый корпус вражеского «панцера» вполз в поле прицела, и марка легла точнехонько на вертикальный лобовой лист в районе смотрового прибора механика-водителя. Чуть подняв прицел, сержант выстрелил. Не дожидаясь команды, механик начал движение, вновь скрывая бронемашину в дыму.

Попал! Немецкий танк дернулся, отвернув чуть в сторону, и, проехав с десяток метров, заглох. Было пробитие или нет, Гаврилов так и не понял, но водителю всяко конец. Как минимум сколами брони башку продырявило. И, возможно, не только ему одному.

– Вперед, обойди его сбоку и давай короткую, добьем гада! – Боковым зрением сержант отметил, что Серега успел перезарядиться, и снова приник к прицелу. Объехав противника с фланга, «бэтушка» снова замерла, качнувшись корпусом вперед-назад, и Степан всадил ему в борт еще одну болванку, учитывая толщину брони и расстояние, на сей раз с гарантированным пробитием. Вражеский танк так и не взорвался, лишь из приоткрытого командирского люка выметнулся небольшой клуб сизого дыма, однако Гаврилова это уже не интересовало: после двух попаданий экипажу всяко конец…

* * *

Не имея связи с другими машинами роты, сержант бронетанковых войск Степан Гаврилов не знал, что его экипаж оказался в числе немногих счастливчиков, которым удалось не только уцелеть, но и уничтожить по несколько танков противника. Другим повезло куда меньше. К исходу короткого танкового боя от роты осталось всего пять машин, считая вместе с его «семеркой». Остальные к этому времени уже жарко полыхали, смешавшись с танками противника. В других подразделениях 22-й танковой дивизии ситуация оказалась еще хуже, рельеф местности и расстояние не позволили вести бой на равных, и советские танкисты понесли катастрофические потери от ведущих огонь с предельных дистанций немецких танков. Но свою задачу они все же выполнили, задержав гитлеровцев и уничтожив больше половины танков 18-й дивизии. Самое главное, героизм советских танкистов не позволил врагу с ходу занять намеченные рубежи, пусть и на несколько часов, но затормозив стремительное продвижение на восток.

Спустя несколько часов десять последних уцелевших танков первой и второй рот, куда входил и «БТ-7» сержанта Гаврилова, организовали на Жлобинском направлении фланговую засаду и приняли бой с моторизованной колонной 3-й танковой дивизии генерала Моделя, нанеся гитлеровцам серьезные потери, однако сами при этом были уничтожены, спаслось всего несколько танкистов.

В последующие дни не получившие повреждений боевые машины дивизии приняли участие в контрударе 14-го мехкорпуса под Брестом, после чего сражались под Жабинкой и Кобрином. В отличие от ПРОШЛОГО варианта истории, дивизия не была расформирована в конце месяца, поскольку сохранила к тому времени почти полтора десятка танков (в реальности к 28 июня в составе 22-й ТД не осталось ни одной бронемашины), и оказалась отведена в тыл на переформирование и доукомплектацию…

Глава 7

22 июня 1941 года,

Брестская крепость

Метнувшись вбок, я ударился коленом о край скамейки и тихо зашипел от боли. Вашу мать, и где здесь спрятаться: скамейки без спинок, как длинные табуретки – плохая защита от глаз (и пуль) противника. А вот какая-то дверка в боковой стене…

За дверкой оказался короткий и чрезвычайно узкий, чуть более полуметра в ширину, коридорчик, заканчивающийся крутой лестницей. Это, скорее всего, ход на хоры – доминирующая над залом большая «лоджия».

Поднявшись наверх, я проскочил через новый узкий коридорчик с коротким боковым «аппендиксом» и снова услышал голоса на немецком. Эти люди неспешно обсуждали какую-то проблему, чем-то позвякивая и поминая «свинскую собаку» через каждые два слова. Уж такие-то слова я знал![15]

Осторожно заглянув на хоры, вижу парочку немцев, что-то увлеченно собирающих возле окна. Блин, сюда нельзя! А куда? Я метнулся в «аппендикс», но он заканчивался тупиком. И в этот момент на лестнице застучали подкованные сапоги – наверх кто-то шел, шумно сопя и бормоча под нос немецкие ругательства. Похоже, что пипец – я в тупике, бежать некуда, из оружия только макет «Нагана», годный в качестве дубинки и… нож! Торопливо вытаскиваю и раскрываю лезвие. На вид оно кажется коротковатым… Но в умелых руках… А мне когда-то очень давно преподавали науку ножевого боя… В любом случае – буду действовать, не стану безропотной жертвой!

Солдат, пыхтя как паровоз, протопал мимо моего отнорка, даже не глянув в сторону. А чего глядеть-то, правда? Вокруг априори свои! Я выскочил за спиной немца и, схватив его за шкирку, рванул на себя, одновременно слегка подбив сапогом под колено. Здоровенный парень, пискнув, рухнул всей массой прямо на выставленный клинок ножа. Грохнул о каменные плиты пулемет. Тело немца сразу обмякло, но я, нависнув над упавшим, резко, с небольшим проворотом, выдернул нож и заученно, для контроля, ударил в горло. Один есть!

Только теперь, выпустив из скрюченных пальцев воротник мундира, я мельком подивился – ткань была толстая, шерстяная, это же как им жарко должно быть. Машинально вытерев лезвие об рукав гимнастерки, оглядываюсь по сторонам – вокруг никого. Где-то рядом, буквально в десятке шагов, продолжается несуетливое движение, немцы деловито обустраивают позиции, но мой маневр остался незамеченным. Складываю и убираю в карман нож и подхватываю с пола пулемет. А тяжелый, сволочь! Раза в два больше нашего «ПКМ» весит. Так, а боеприпасы где? Много я тут навоюю с одним… диском. Ну да, сбоку от ствольной коробки торчит небольшой круглый магазин, похоже, патронов на сорок-пятьдесят. Такой вроде бы «улиткой» называют.

Беглый осмотр мертвого тела пулеметчика озадачил меня – на нем реально не было запасных магазинов к пулемету. Это что же: патроны второй номер расчета за ним таскать должен? Зато на поясе висела кобура с пистолетом. Ладно, на безрыбье и жопа соловей! Мне и пятидесяти патронов хватит, чтобы слегка проредить толпу потомков тевтонских псов-рыцарей.

Выхожу на хоры. Первой жертвой становятся два солдата, чего-то делающие у большого заднего окна. Короткая очередь, и мне становится видно, над чем покойники работали – устанавливали треногу для станкача. В смысле, не просто так на пол ставили, а по всем правилам оборудовали пулеметную точку. Причем самого пулемета у них не было. Вероятно, эти два парня – второй и третий номера расчета того здоровяка, который остался лежать на лестнице с перерезанным горлом. Взять у них запасные «улитки»? Пока не стоит – времени нет, да и не дадут мне сейчас больше одного магазина отстрелять.

Взгляд с хоров вниз – немчура, используя скамейки, баррикадирует окна клуба. Наверх, на меня, никто не смотрит. Хотя только что отсюда донеслись звуки выстрелов. А чего туда пялиться – там же свои должны быть. И стрелял родной немецкий пулемет. Мало ли по кому камрады стреляют. Большая ошибка, мать вашу!

Внизу человек тридцать, примерно поровну у левой и правой стены. Положив ствол «МГ» на перила барьера, приседаю на одно колено и даю первую очередь. Хорошо легла, кучненько! Сразу троим досталось. А остальные, вместо того чтобы прятаться, одновременно подняли головы, принявшись высматривать, кто же там хулиганит на хорах. И это хваленые элитные бойцы штурмовой группы?

Не давая немчуре опомниться, выпускаю вниз весь остаток магазина. Они с запозданием начинают искать укрытия, стреляют в ответ. Но шансов почти нет – у меня доминирующая позиция, дистанция около тридцати метров, прикрытие в виде деревянного барьера. Нет, конечно, всех тут положить мне не удастся, да я на это и не рассчитывал, но десятка полтора фрицев застыли посреди поломанной мебели в нелепых позах, как поломанные манекены. Остальные успели выскочить через разбитые окна, а парочка самых шустрых забежала под настил хоров. Оттуда немедленно грянули выстрелы, вокруг меня запорхали отколотые пулями щепки.

Пока разозленные фашисты вслепую дырявили доски настила в надежде зацепить меня, быстро перемещаюсь к окну и осматриваю тела пулеметчиков. Так и есть – у этой сладкой парочки есть запас набитых «улиток», плюс пара лент, патроны россыпью. Быстро заправляю новую ленту. Потом мое внимание привлекают черные жестяные цилиндры, похожие на тубусы для чертежей, только более узкие. Это у них такие гранатометы? Что-то я не помню упоминаний о таком оружии в начале войны. К концу – да, появились реактивные «Панцерфаусты», называемые нашими бойцами «Фаустпатронами». Торопливо откручиваю крышку загадочного цилиндра… Блин, да здесь… запасной ствол! И этих тубусов три штуки! Куда им столько?

Тут я вспоминаю, что читал про замену стволов у немецких «МГ» из-за высокой скорострельности их приходилось менять чуть ли не после каждой длинной очереди. Смотрю сквозь отверстия кожуха – верно, ствол уже темно-красный от нагрева. Ага, а как его сменить? Опять помогает информация, почерпнутая на просторах Рунета – повозившись с запирающим рычагом всего пару секунд, откидываю вбок ствольную коробку, слегка поддергиваю вверх кожух, и перегретый ствол сам выпадает к моим ногам. Все просто, тут немцы, конечно, молодцы, хорошо продумали! Вот с «МГ» образца сорок второго года пришлось бы повозиться – там кожух и ствольная коробка представляют единое целое, ствол нужно вынимать через длинную прорезь в кожухе. Без специальной рукавицы не выйдет – ладони сожжешь.

На всю операцию ушло всего-то полминуты, но за это время немцы очухались – теперь по хорам долбил уже добрый десяток стволов. К счастью, стреляли вслепую, из винтовок – рубани они по мне из аналогичного количества единиц автоматического оружия – тут бы мне и капец. Изрешетить хоры вдоль и поперек – секундное дело, здесь от стены до стены десять шагов, спрятаться почти негде. Поэтому, дав вниз через доски пару коротких очередей, чтобы невидимым стрелкам служба медом не казалась (и, судя по вскрику, кого-то все-таки зацепив), в темпе сматываюсь на лестницу, прихватив с собой запасной ствол и четыре дисковых магазина-«улитки». Ну, теперь повоюем!

Но на лестнице меня уже ждали – не успел я перешагнуть через труп пулеметчика, как снизу показалась голова солдата. Мне повезло, что он, как учили, попытался вскинуть винтовку. Будь у него в руках короткоствол, здесь бы я и лег с парой дырок в груди. Но пистолета у немца не оказалось, а выстрелить из винтовки снизу вверх, на узкой и крутой лестнице, да еще и по мишени, стоящей на угловой площадке – надо быть суперстрелком. В смысле, выстрелить-то можно, а вот попасть – никак. Зато мне оказалось очень удобно приложить фрица прикладом по голове – его каска маячила на уровне моих колен. Удар, и солдат, нелепо согнувшись, покатился вниз по крутым ступенькам, гремя оружием и снаряжением. Скатился, впрочем, недалеко, застрял парой метров ниже, зацепившись портупеей о торчащий из стены штырь.

Я неловко, цепляясь здоровенной бандурой пулемета за стены, спустился вниз и на мгновение замер, прикидывая, как мне перелезть через труп: немец, гад такой, плотно закупорил и без того узкий проход. Если только спихнуть тело вниз… А что это за палки у него по бокам туловища торчат? Я нагнулся, присматриваясь… Ого, так это гранатометчик! Под мышками у фрица висели брезентовые сумки, в каждой из которых находилось по две «колотушки». Это мне пригодится!

Но воспользоваться найденными трофеями я не успел: снизу на лестницу полезли немцы. И… так и остались внизу – пулемет в упор, с трех метров, не дал им никаких шансов. Еще два трупа усилили импровизированную баррикаду. Однако и мне теперь деваться некуда – только назад, на хоры.

Торопливо вытащив «колотушки» из подсумков гранатометчика, я поднялся на угловую площадку. Вовремя! Из-за угла прохода высунулась рука с пистолетом – пули веером прошлись по лестнице, дырявя покойников. Ишь ты, какие хитрые – догадались, что в здешней тесноте мне деваться некуда. Правда, не сообразили, что я на месте сидеть не буду и поднимусь на пару метров вверх.

Пока ушлый немец вслепую расстреливал своих мертвых однополчан, я разбирался с гранатой. Статьи в Интернете не соврали – достаточно было открутить жестяной колпачок на конце длинной ручки, как из полости выпал шарик на веревочке. Правда, не фарфоровый, а бакелитовый. А теперь рискнем и проверим время срабатывания детонатора – дернув запальный шнур, я мысленно сосчитал до четырех, прежде чем переправить «подарочек» затаившимся внизу фрицам. Рвануло, по моим внутренним часам, на восьмой или девятой секунде – не врали мемуары, действительно чрезвычайно долгое время. Непозволительно долгое – за десять секунд противник либо отбежит от прилетевшей гранаты, либо, если враг попадется смелый, отправит «колотушку» назад.

Но сейчас сработало как надо – судя по донесшимся крикам боли, кому-то из штурмовиков неплохо досталось. Впрочем, этот локальный успех мне не поможет: я, по сути, в ловушке. Снизу по хорам, прямо сквозь доски настила лупят несколько стволов. Внизу, за углом прохода – еще парочка фрицев в полной готовности. Хорошо хоть, что на угловой площадке меня не достать: от пуль и осколков со стороны большого зала меня надежно выступ стены защищает, а снизу прицельно не выстрелить, да и гранату нормально не метнуть. Ситуация патовая. Если только кто-то отчаянный не полезет из зала на хоры. Там высота метров пять, если построить «живую» пирамиду, за барьерчик зацепиться можно.

Значит, мне надо поглядывать в обе стороны, а пока бы неплохо отдышаться и вытереть со лба «трудовой» пот – шутка ли: за несколько минут два десятка вражин уложил! Как говорил герой Юрия Никулина в старом советском фильме: «Помнят еще руки-то»! Хотя, конечно, одышка, и ноги гудят – годы уже не те, чтобы вести контактный бой на пределе реакции.

Постреляв еще полминуты, фрицы внизу затихли, только громко стонал раненый. По сути, все их нынешние жертвы зря – не выйдет у них использовать клуб в качестве опорного пункта, ведь, даже зажатый в угол, я не дам им полноценно оборонять позицию, атакуя с тыла. И единственный их шанс переломить ситуацию – как можно быстрее грохнуть меня и вернуться к оборонительным позициям у окон большого зала. А то ведь защитники крепости очухаются с минуты на минуту и дадут немчуре прикурить.

Однако прошло уже минуты две, а немцы продолжали тихариться, даже раненый перестал стонать. Это наводило меня на тревожные мысли: наверняка враги пакость готовят! И чем больше они потратят времени на подготовку, тем решительней и скоординированней будет их атака. Сразу два направления мне проконтролировать сложно, и если фрицы дружно кинутся на меня сверху и снизу… Будет кисло! Надо как-нибудь спровоцировать их, заставить напасть без подготовки. Гранату, что ли, вниз кинуть? Нет, не стоит – у меня их всего три штуки, а сколько тут еще сидеть, хрен знает. А вот подготовить «колотушки» к броску стоит – хотя бы колпачки открутить, чтобы потом в запале правую резьбу с левой не перепутать.

– Что, уроды, обосрались? – громко заорал я, вынимая из сумки гранату. – Все тут сдохнете!

Добавляю к сказанному несколько крепких выражений, перечисляя, в каких именно противоестественных сексуальных отношениях я состоял с матерями доблестных солдат вермахта и какими способами буду «любить» самих солдат, когда доберусь до их задниц.

Снизу что-то закричали по-немецки на несколько голосов. Ребятишкам явно не понравились мои слова – они там натуралы все, что ли, не понимают изысков секса по-европейски? Потом фрицы принялись спорить между собой. По крайней мере, мне показалось, что они именно громко спорили, а не обменивались, к примеру, комплиментами. Но кроме говорильни, никакой реакции на подначку не последовало, и я все-таки решил израсходовать для провокации одну из гранат.

Выдернув шарик, я принялся вслух отсчитывать секунды, и на счет «четыре» немцев наконец прорвало – по хорам снизу дружно бахнуло не менее десятка винтовок, а из-за угла прохода опять высунулась рука с пистолетом. Но сейчас я фактически готов – даже не дожидаясь, пока штурмовик внизу добьет магазин, кидаю к нему гранату. И тут же вторую в большой зал через барьер.

Первая ложится чрезвычайно удачно – сразу после взрыва в проход падает мертвый немец с пистолетом. Вторая, похоже, произвела только психологический эффект, все-таки слабая у них фугасная часть, и «рубашка» дает только легкие осколки. Решаю усилить воздействие – пока поднятая взрывом пыль еще висела в воздухе, выскакиваю на хоры и луплю вниз длинными очередями, целясь на малейшее шевеление. Попал – не попал, хрен знает, но шороху навел и атаку сорвал – однозначно!

Целых две минуты после этого в клубе относительно тихо, даже раненые не стонут. Относительно – потому как снаружи начинается перестрелка. И ее интенсивность идет по нарастающей. Пользуясь моментом, меняю ленту на полную и ставлю запасной ствол. Фух! Всего четверть часа воюю, а уже весь мокрый, словно три часа огород вскапывал.

Внутри клуба тоже начинают звучать выстрелы, но на этот раз стреляют явно не по мне. Осторожно выглядываю из-за выступа. А вот это уже наглость: несколько фрицев, заняв позиции у окон, стреляют наружу. Ну, мать вашу, сами напросились – короткими очередями разгоняю не в меру расхрабрившихся штурмовиков по углам, добавив в копилку жертв еще парочку «невинноубиенных евроинтеграторов».

Звуки боя все ближе – похоже, что клуб атакуют не менее чем парой взводов. А полноценного отпора зажатые мною с тыла немцы дать не могут. В зале бахает несколько взрывов – это красноармейцы подобрались к самым стенам и закидывают в окна гранаты. А сразу после этого внизу раздаются крики на немецком и громкий мат десятка человек одновременно – наши ворвались внутрь, началась рукопашная.

А мне лучше пока не высовываться: неохота нарываться на шальную пулю. Или даже и не шальную – кто-нибудь из бойцов пальнет прицельно, увидев незнакомую морду, пусть и обряженную в командирскую форму. Подожду немного, к немцам явно «песец» пришел.

Наконец шум драки затих. Некоторое время до меня доносились только какие-то всхлипы и позвякивание. Затем грянуло несколько одиночных выстрелов. Красноармейцы делают контроль?

Я уже собирался аккуратно высунуться, как из зала раздался зычный командирский голос:

– Эй там, на хорах! Вылезай, не бойся, германцев больше нет!

Странное построение фразы и малоупотребимый термин «германцы» заставил меня насторожиться. А вдруг как раз немцы победили? Отбили атаку наших и теперь выманивают меня? Нет уж! Я тут могу еще долго просидеть. Хотя… Можно вступить в переговоры – вдруг получится раскусить подставу или, напротив, убедиться, что внизу свои.

– Вылезай! Мы знаем, что ты там! – не унимался невидимый обладатель командного голоса. – Тут у половины солдат дырки в спинах. К тому же мы слышали, как ты германцев материл.

– Ага, я вылезу, а вы мне пулю между глаз! Чем докажешь, что свой? – Пригнувшись почти к самому полу, я выглянул из-за выступа на пол-ладони, пытаясь разглядеть обстановку в зале через многочисленные дыры в настиле хоров.

– Я командир седьмой роты третьего батальона триста тридцать третьего стрелкового полка старший лейтенант Курбатов!

– Михаил Петрович? – спросил я наобум, в расчете на то, что, если со мной говорит враг, он сразу согласится отзываться на первое попавшееся имя-отчество.

– Почему Михаил Петрович? – явно удивился командир роты. – Всю жизнь Игорем Романовичем был! А вот ты кто такой? Вылезай уже, недосуг мне тебя уговаривать!

Сквозь дыры в полу я несколько раз засек в зале мельтешение людей. Похоже, что внизу действительно наши: мелькали гимнастерки защитного цвета, и один раз показалось нечто, напоминающее синие шаровары. У немцев такой детали униформы точно быть не может.

– Выхожу, не стреляйте! – придется рискнуть, не сидеть же здесь, если свои реально клуб отбили.

Осторожно, по сантиметру, поднимаюсь, делаю шаг вперед и выглядываю за барьер. Внизу действительно снуют красноармейцы – переворачивают тела убитых немцев, собирают оружие. А прямо под хорами стоит молодой мужик в синих бриджах и фуражке с красным околышем. Не выпуская из рук пулемета, подхожу к краю настила. Пробитые во многих местах доски предательски трещат под ногами.

– Батальонный комиссар Дубинин! – представляюсь стоящему внизу командиру Красной Армии. – Особый отдел штаба четвертого корпуса.

– Доброе утро, товарищ комиссар! – мгновенно подобравшись, Курбатов бросает ладонь к козырьку фуражки. – Вы бы спустились, а то там опасно стоять – снизу настил решето напоминает.

– Хорошо, сейчас спущусь. А вы, товарищ старший лейтенант, распорядитесь наверх бойцов прислать – тут много чего интересного, включая станок вот к этому пулемету, – хлопаю ладонью по крышке ствольной коробки моего трофея.

Не откладывая, спускаюсь вниз по лестнице, бесцеремонно шагая по трупам немцев. Не из человеконенавистничества, а просто потому, что иначе не пройти: узкий проход завален телами. Кроме четверых, смерть которых я видел, за углом обнаруживаются еще два тела. Этих посекло осколками гранаты. Из любопытства нагибаюсь и поднимаю пистолет, из которого штурмовик пытался вслепую достать меня. К моему удивлению, это не банальный «Парабеллум», а «Браунинг Хай Пауэр». Ну, такая вещица и мне пригодится, а то хрен его знает, сколько мне тут еще воевать. Снимаю с бывшего хозяина «Браунинга» кобуру и не брезгаю пройтись по карманам. В результате короткого обыска становлюсь счастливым обладателем аж четырех запасных магазинов. Не считая того, который находится в штатном карманчике на кобуре. Неплохой улов!

Выйдя в зал, сую хорошо послуживший пулемет в руки ближайшего красноармейца.

– Наверху станок, запасные стволы и магазины к этому оружию. Подбери!

Курбатов подходит ко мне, еще раз козыряет и вежливо говорит:

– А хорошо вы тут поработали, товарищ комиссар! Как бы не целый взвод германцев укокошили. А я-то сначала подумал: наверху не меньше отделения бойцов бой ведет. Потом прикинул, конечно, что больше чем одному человеку на хорах укрыться негде.

– Спасибо, старлей, запомню, а то в бою я их не считал, не до того было, сам понимаешь! – улыбаюсь я и, не дожидаясь традиционного требования типа: «Предъявите документы!», сам перехожу в наступление: – Почему немцы с оружием в самом сердце Цитадели? Как их часовые прохлопали? И что тут у вас вообще происходит? Вооруженная провокация?

– Пока не знаю, товарищ комиссар! – смущенно пожимает плечами Курбатов. – Если это провокация, то уж очень она… мощная. Крепость атакуют со всех сторон. А сюда, в клуб, просочилась особая группа противника.

– Просочилась? – прищуриваю один глаз.

– Да, прошли без боя. Высадились с надувных лодок в разрыве Кольцевой казармы у Инженерного замка. Возможно, что где-то сняли часовых – периметр-то большой, а гарнизон, после вывода частей нашей шестой и сорок второй дивизий, всего около пятисот человек, – виновато опускает голову капитан, но через секунду, сообразив, видимо, что отчитывается перед незнакомым военным, задает вопрос: – А вы здесь как?..

– А меня послал полковник Сандалов для проверки выполнения приказа командарма о выводе войск на внешние позиции. Я прибыл в Крепость минут сорок назад.

– Сандалов? Начальник штаба армии?

– Он самый, полковник Сандалов Леонид Михайлович.

Заметив, что Курбатов во все глаза смотрит, как я вешаю на ремень кобуру с «Браунингом», предварительно распихав по карманам запасные магазины, поясняю:

– Да я пустой уже, а бой может еще часа два идти! – в доказательство вынимаю макет «Нагана» и демонстрирую старлею пустые каморы барабана.

Курбатов понятливо кивает.

– Товарищ комиссар, вам надо пройти в штаб обороны Крепости! – решив, что проверять документы у старшего по званию, к тому же только что убившему больше взвода гитлеровцев, ему не по чину, старлей делает безошибочный «ход конем» – классическое спихивание проблемы на вышестоящее начальство.

А там, в штабе, и документы проверят, и полномочия. И меры примут, если что…

– Провожатого дадите? – покладисто соглашаюсь я. – А то я здесь в первый раз, с трудом ориентируюсь.

– Конечно! – радостно (получилось все-таки вежливо послать особиста!) говорит Курбатов и подзывает бойца.

Мы выходим из здания клуба. Вокруг десятки тел. Вперемешку немцы и наши. Дорого красноармейцам стоило отбить такую важную точку. Раненых грузят на носилки и тащат куда-то к казематам, павших просто оттаскивают в сторону, чтобы не мешали проходу.

На валах Крепости слышны пулеметные очереди и звонкие выстрелы малокалиберных пушек. То ли танки стреляют, то ли ПТО по танкам. Если штурмовые группы немцев выбиты из Цитадели, то у красноармейцев есть хороший шанс удержать противника на внешних укреплениях. Насколько я понял, гарнизон был готов к войне, «лишние» войска из ловушки выведены заранее, семьи комсостава вывезены в тыл. Так что «болтаться под ногами» никто не будет. А прорыв немецкой группы в клуб? Да тут, как не готовься, всегда что-нибудь неожиданное случится, особенно если враг попался умелый.

Красноармеец ведет меня к зданию Арсенала, что возле Тереспольских ворот. Ну да, ведь «на хозяйстве» остался батальон 333-го полка, именно там были их казармы и штаб. Интересно, а кто в этом бардаке хозяин? В смысле – кто комендант Крепости? Комбат-3? Или кто-то покруче и с большим количеством геометрических фигур на воротнике?

Однако в просторном помещении штаба на втором этаже меня встретил офицер с одинокой шпалой в петлице. Взъерошенный, но глаза спокойные, хотя руки подрагивают. Рядом сидит погранец со смутно знакомым лицом. Два кубаря, лейтенант, значит. Вот он абсолютно спокоен. Но откуда я его знаю?

– Батальонный комиссар Дубинин, Особый отдел штаба корпуса! – первым представляюсь я, бросая ладонь к козырьку фуражки. – Прибыл к вам для проверки готовности. Ну и, так сказать, проверил уже.

– Капитан Гончар, командир третьего батальона триста тридцать третьего стрелкового полка! – представляется взъерошенный офицер.

– Лейтенант Кижеватов, командир девятой погранзаставы! – представляется погранец.

Так это же САМ знаменитый герой обороны Брестской крепости Кижеватов! Тот-то мне его лицо знакомо – на фотках видел, когда раскапывал Рунет в поисках информации о начале войны. А вот комбат-3 мне незнаком. Видимо, звезды так сложились – не успел мужик себя проявить. Да и что тут говорить – всего три процента фронтовиков, принявших боевое крещение в июне сорок первого, дожили до Победы.

Сразу достаю и протягиваю свежесостряпанное удостоверение. Тут уж, как ни крути, лучше сразу – в омут с головой. Все равно ведь спросят рано или поздно, бдительность проявят. Но все же надеюсь – подделка Миши не подведет, чудеса технологий двадцать первого века на моей стороне.