Путешествия капитана Александра. Том 3

Это хозяйственный вопрос, объяснил Сусляк. А чего ты хочешь, надеялся на что-то другое? Страна дураков.

Создали канцелярии, чтобы дуракам помогать. А в канцеляриях-то кто работает? Тоже дураки. Не моё это дело. Моё дело – куклами руководить правильно. Чтобы к Общаку чужие люди не подобрались. Все хотят чего-то, все, что стоят здесь на шахматной доске. Поближе к Общаку хотят.

Как говорят в таких случаях, встреча прошла в тёплой дружеской обстановке. Но её было «немножко слишком», «a bit too much», как сказали бы англичане.

Демократия братанов

Нет на свете государства свободнее нашего, которое, наслаждаясь либеральными политическими учреждениями, повинуется вместе с тем малейшим указаниям власти.

Козьма Прутков

Капитан Александр ожидал встречи с Великим Канцлером. За это время побывал на многих окраинах Мории, пешком исходил всю Петроморию, со многими людьми познакомился. Встречался несколько раз и с Сусляком. И на одном из спектаклей шоу «Конкретный ноль» всё-таки побывал.

Впечатлениями о пребывании на Мории решил поделиться со своим другом, Его преподобием Льюисом Доджсоном. Вот его письмо.

«Дорогой Льюис Доджсон!

Волею провидения довелось мне посетить замечательный остров Мория, где я и нахожусь сейчас, дожидаясь встречи с Великим Канцлером Всея Мории Гансом ГАНСом. Прекрасный народ проживает здесь. В давние века называли этих людей „дураками“. Но имя это, видимо, имело тогда оттенок изгнаности, отверженности и оттенок уважительности: „не такие, как все“, „особенные“. Иногда даже – „богоизбранности“. Частично я со всем этим согласен.

Повстречался здесь с Вашим другом, поэтом-патриотом Дижем Быжем, у которого я сейчас и гощу по настойчивому его приглашению. Шлёт он Вам привет, просит кланяться также Долу и Зюлу, с коими он заочно знаком и о коих премного наслышан.

С Дижем Быжем мы встретились, как старые друзья. Он – очень тёплый, интересный, обаятельный человек и талантливый писатель. Высылаю Вам отдельным письмом его поэму „Баллада о начальниках“[39], в которой поэт-патриот Диж Быж ведёт заочную беседу со знаменитым Себастьяном Брантом.

Хочу описать Вам государеустройство этой страны. Которое можно, конечно, называть демократией, но с большой натяжкой. Я встречался несколько раз с одним из столпов этой демократии, начальником Тайной Канцелярии (ТАК) Сусляком 2010-м. Это грызун. Великолепный образец животного мира, ни в чём не уступающий человеку. Как сказал Диж Быж: „Если бы он был хомо сапиенс, то был бы, наверное, умнейшим человеком на острове“. У нас сложились неплохие отношения. И Сусляк много рассказывал мне об общественном устройстве Мории. Тем не менее я не сумел пока в полной мере ознакомиться с общественной жизнью страны. Причина того – и время, ведь я пока на острове совсем недолго. Другая причина состоит в том, что мудрый Сусляк рассказывал мне только о том, что в его компетенции: внутренняя политика, общественные объединения, молодёжные движения, партии, их борьба за получение государственных постов в парламенте и в судах. Основные рычаги подбора кадров, размещение лояльных людей в сфере реального управления, управление экономикой, внешней политикой, добычей золота и управление золотым запасом, который здесь называют „Общаком“, находятся вне его компетенции. Он имеет только право совещательного голоса. И скромный Сусляк старается не касаться этих вопросов. Зато всё, что находится в компетенции Сусляка, он знает блестяще, здесь ему дана Великим Канцлером полная свобода, и, более того, именно он является создателем современных общественных отношений Мории, демократии, которую по праву можно назвать демократией элиты Мории, Братанов, или Пацанской демократией, как любит её называть великолепный Сусляк.

Расскажу Вам вначале о личности Сусляка. Начну с того, что это действительно личность неординарная. Разносторонне талантлив, умён, в политике – почти гениален. Одарён во всех мыслимых сферах, в науке, в литературе и музыке. Всесторонне образован. Тончайший психолог. Знаток человеческих душ. И великий манипулятор. Что-то ласковое ощущается в мягком и гладком лице Сусляка, а во взгляде – нечто демоническое.

Сусляк – куратор внутренней политики Мории за последние двенадцать лет. Автор концепции демократии реальных пацанов, создатель самой мощной правительственной партии Единой Мории, создатель и куратор молодёжных движений разной направленности: Лужки, Скины, Лимы, Местные. Поддерживает либеральные группировки свободной торговли, правых сил, консерваторов. Держит руку на пульсе сторонников Народной диктатуры, постоянно покупая их управляемость мелкими подачками. Не гнушается даже контактами с приблатнёнными Малиновыми пиджаками. А также со всякими непонятными, такими, как Наши, Ненаши, Идущие вместе, Шагающие в ногу, Орлята Мории.

Начинал он как театральный режиссёр, пиар-менеджер. Владеет всей гаммой современных психологических приёмов манипулирования сознанием с целью управления людьми. Его влияние на политику трудно переоценить. Непревзойдённый кукловод, гений времён Ганса ГАНСа, он приватизировал морийскую политику, превратил её в личный, частный проект. Сусляк запер сам себя внутри огромного стеклянного шара, купола гигантского планетария. Модель гениального „шоу“, как говорите вы, англичане. По стенам и потолку движутся красивые тени инопланетян – куклы, единственное, что связывает его с внешним миром. Он видит мир через эту огромную оптическую линзу, не увеличивающую, не уменьшающую, но всё искажающую до неузнаваемости. Имитирующую контакт с внешним миром. С другими, теми, кто из внешнего мира, он разговаривает ложными, искажёнными и каждый раз – различными голосами. Умеет добиваться своего. Того, чего хочет для себя. А это тысячи полезных вещей: власть, деньги, книги, влияние, питание, шикарный выезд и другое. Хорошо, почти безупречно, он знает всё в сфере своего влияния, зато так же плохо он понимает всё остальное, реальную жизнь, жизнь народа, духовное бытие чистых душ, всё, что реально важно для жизни обычных людей.

Поняв начальника ТАК, мы поймём не только современную Морию, но и новый тип беззастенчивой политики с позиции силы. Новую породу авторитаризма[40], гораздо более тонкого, чем другие монархии и диктатуры нашего века. Он сконструировал концепцию „пацанской демократии“, в которой демократические законы и инструменты сохраняются для всех мыслимых и немыслимых демократических свобод. Мы наблюдаем непревзойдённое слияние цивилизованного деспотизма с великолепной демократической оболочкой. Сусляк, автор правления, замаскированного под скульптурный слепок демократии, автор диктатуры, задрапированной демократическими процедурами. Управление страной в условиях несравненной „пацанской демократии“. Он Протей[41], вдохновляющийся игрой противоречий, метаморфоз, трансгресий[42], теряющий голову от воплощений своих фантазий, не гнушающийся использованием любых средств, мимикрии, морального падения и даже предательства.

Весь этот разгул разнообразных демократических институтов сопровождается безумным поклонением Гансу ГАНСу проправительственных молодёжных группировок, которые почему-то все похожи на Адольфъеров, избивающих иностранных и инакомыслящих журналистов, жгущих нежелательные книги на площадях. Такова система. Пострадавшим от этого режима нелепо обижаться на Сусляка. Так же нелепо, как обижаться за приговор на палача.

Поклонение это сопровождается шумными выступлениями с участием экзальтированных девиц, распахивающих свои рубашонки, чтобы вся страна видела их кредо на обнаженной груди: „Хочу Ганса!“

Такую вот сложную политическую конструкцию знает и контролирует только одно лицо, всемогущий Демиург политических кукол, Сусляк 2010-й. Все остальные знают только части этой системы. Но, видимо, Великого Канцлера это вполне устраивает.

Если проанализировать, чему же действительно дает зелёную дорогу Великий Кукловод, мы увидим, что это странная смесь патриотизма, державности, с одной стороны, и либерализма-с другой. Всё остальное внешне сохраняется, но реально отсекается от участия в управлении государством. Фактически запрещается. Общественная жизнь заморожена. Новых механизмов, моделей, идей не появляется. Содержательная часть политики почти отсутствует. Остаются только банальные технические механизмы. Минимально необходимые. С точки зрения так называемого „здравого смысла“. Маловато для управления сложной государственной машиной и организации общественной жизни могучего народа, имеющего древние исторические, культурные и цивилизационные традиции. Возможно, я спешу с выводами. Пока я мало знаю о Мории и не во всём разобрался.

Вы уже поняли, что многочисленные таланты Сусляка произвели на меня неизгладимое впечатление. Он уговорил меня посетить его театр – конкурс „Мимоноля“. И здесь он так же талантлив, как и в других областях. Талантливо, но очень жёстко. Жалею, что согласился побывать на этом представлении.

Посмотрел на „реальных Братанов“. Они вынуждены приходить на эти спектакли. Чтобы „отметиться“. Жестокие, умные люди, которые реально правят страной. Без сантиментов. Пришли в сопровождении своих потрясающих, безупречно ухоженных, длинноногих спутниц.

В проправительственном представлении актёры и постановщики не боялись вставлять пафосные речи, обвиняющие элиту в узости бытия, семейственности, коррупции и насилии. Многие Братаны почувствовали себя оскорблёнными, и, посчитав, что „отметились“, в перерыве покинули зал в сопровождении своих „пахнущих роскошью“ спутниц.

Хочу ещё рассказать Вам о том, что здесь, недалеко от Мории, я посетил Шибир. Это место, где морийцы пасут китов, несметные стада кашалотов. И получают от них (с их согласия) спермацет и амбру. На то и другое в мире сейчас большой спрос. Морийцы называют это жидким золотом и серым порошковым золотом. Среди китов встретил я своих старых знакомых: малайского Пайта-Тома, новозеландца Джека, владыку Японии Моркана, чилийского кита-разбойника Дона Мигуеля. Я рассказывал тебе о них раньше. После заключения перемирия с китобоями киты эти обзавелись семьями, подружились с пастухами Мории и теперь всегда сопровождают плавучий остров. Боюсь, там не всё в порядке. Пайта-Том был в плохом настроении. Не хотел разговаривать. Остальные были не лучше. Настоящие пастухи китов давно ушли. Или их повыгоняли. Те, кого поставили на освободившиеся места, никуда не годятся: они китов не любят, не знают их языка, плохо кормят. Забирать спермацет и амбру не умеют. Стараются забрать как можно больше. Китам больно. Киты семьями покидают Шибир. Для морийцев это очень плохо. Ведь золото – основной доход Мории. Я говорил с белым китом Моби Диком. Он сказал, что не сможет ничем помочь. Новые власти Мории не ведают, что творят. Они пилят сук, на котором сидят. Попробую объяснить им кое-что. Хотелось бы, чтобы они поняли очевидное. Возможно, ещё не поздно. Нельзя безнаказанно творить зло. Любой несправедливости обязательно когда-нибудь приходит конец.

На этом заканчиваю свое письмо. Извините меня за скороспелые суждения. Возможно, пожив на Мории ещё какое-то время, я изменю свое мнение о многих явлениях общественной жизни этой замечательной страны и сумею убедиться, что не всё так плохо.

Передавайте привет Долу, Зюлу, Чёрной горе и малышке Люси.

Остаюсь Вашим верным другом.

Капитан Александр».

Написав это письмо, капитан Александр размышлял, не поспешил ли он с выводами. Ну что ж, подумал он, я ещё не уезжаю. Жизнь покажет. Будут новые встречи. И многое прояснится.

Часть 3

 Жизнь и приключения Ганса Ганса

Из розетки я слышал секретный сигнал,Говорят, что в больнице есть нал и безнал,Но завхоз отожрался, а я похудел,Где же, где же ты, вождь, прекрати беспредел!Rab fak

Юность Ганса

Аристократия помойкиДиктует моду на мораль,Мне наплевать, а сердцу горько,И бьет по печени печаль.Трофим

Ганс вырос на рабочей окраине Петромории в переулке Тихой Сапы. Когда он был маленьким, его звали Гензелем (маленьким Гансом) или Гансиком. Родители Ганса – простые морийцы, отец – рабочий, мать – медсестра. В те времена все жили очень тесно. Жили в коммунальных квартирах, ютились, как сельди в бочке[43]. Родители Ганса имели одну комнату. С наступлением весны и до осени окна в доме распахнуты настежь. Всё видно. Во дворе все знали, что делается в каждой семье. Каждая семья – как на ладони. Днём дети рассказывали друг другу о том, как взрослые занимаются любовью. Горячей воды и ванных не было. Раз в неделю маленького Ганса водили мыться в Стефановские бани. Дом, где жила семья ГАНСов, был наполовину разрушен. Говорят, что часть его рухнула несколько лет назад, когда к Петромории подходила эскадра вражеских кораблей. Они обстреливали жилые районы, и один снаряд попал в это здание. Рухнувшую часть дома никто не восстанавливал. Власти Петромории даже не думали об этом. Среди чудом уцелевших стен и качающихся перекрытий руин детвора с удовольствием играла в прятки.

Недалеко от их дома находился Стефановский продуктовый рынок, названый в память о Себастьяне Бранте. Во дворе этого здания было место тусовок местной шпаны, уличных банд приблатнённых. Здесь готовились и отсюда совершались набеги на Стефановский рынок. Украв кусок мяса или что-то другое, шпана убегала в этот двор, из него – во второй двор, оттуда уходила в длинные, тёмные подвалы, цепочку полузатопленных трюмов, имеющую в конце слуховое окно с выходом на улицу Ржавой пушки.

Дети весь день проводили во дворе. Детвора ежедневно видела быт воровского сообщества. Усваивала его язык. И его правила. Жила по дворовым законам. Мальчишеский мир был разделён по возрастному признаку. Жёсткая иерархия. Верхний слой – старшие, пятнадцати-шестнадцатилетние ребята, заставшие времена обстрелов с моря вражеской эскадрой. Малыши не могли войти в этот круг.

Волчьи законы. Старшие верховодили над младшими. Как на зоне – паханы и слуги. Малыши должны были делать всё, что скажут старшие. Жёсткие правила. Если ослушался – накажут. Если наказали, побили, родителям – ни-ни. Пожалуешься – будешь вечным изгоем. Гансик, он был из младших, не сразу принял и понял законы дворового мира. Однажды, когда его поколотили старшие, позвал отца, крутого мужика. Отец заступился за Гансика, наказал старших мальчишек. Потом сказал: «В следующий раз меня не зови, разбирайся сам». Правила жизни и язык дворовых банд усваивались и старшими, и младшими мальчишками. Они часто видели настоящих блатных, просто приблатнённых, паханов – может быть, и редко, но настоящих братанов, правильных пацанов – чаще частого. Поэтому и старшие, и младшие, которые называли себя обычно как все: рёба, хлопцы, мальчишки, чаще все-таки говорили «пацаны», как взрослая шпана, подражая им и вдохновляясь примерами их жизни. Взрослые, родители мальчишек, старшие братья и сёстры, занятые тяжёлой работой, жили бедно, беспросветно и не задумывались над тем, что происходит в дворовом мире: «пацаны» так «пацаны», так и есть «пацаны». А что детям тяжело живётся во дворах, так кому сейчас легко живётся? Мальчишки закалялись в трудностях. Пусть, говорили их родные, пусть растут настоящими мужиками. Не понимали, что говорили больше, чем думали в тот момент. «Мужики» – так определяли они место своим ребятам в воровской иерархии, складывающейся не только во дворе, во всей стране. Ведь в те годы до четверти населения было в тюрьмах и на зонах. И в каждой семье был кто-то, кто ещё отбывал наказание или уже освободился и вернулся. Тюремные понятия постепенно входили в каждую семью. А кто такой «мужик»? По воровской, преступной иерархии – обычный человек, работяга, который никогда не станет рядом с настоящими «пацанами». Вот так и получалось, будто взрослые хотели, чтобы их мальчишки выросли настоящими «мужиками».

Мальчишки, брошенные на произвол улицы, думали, как выживать. Кучковались в свои группки. Конечно, они были просто детьми. И, как все дети, придумывали себе разные забавы. Мастерили из досок и железок самокаты. Бродили по неопрятным берегам своей окраины, рядом с набережными и старыми разломанными изгородями. Собирали обрывки отслуживших свой век сетей, ржавые крючки, пеньку, канаты, огромные корабельные гвозди. Обломки бортов и мачт. Кому-то удавалось найти старый наконечник гарпуна или осколок снаряда, обломок якоря. Кому-то повезло найти старый ржавый пистолет. У мальчишек полны карманы всякого барахла. Свисток. Шило. Деревянная дудка. Старый собачий ошейник. Фантики от конфет – большая ценность. Играли в фантики. В биту. Обменивались своими сокровищами. Строили плоты. Плавали на них в затопленных подвалах. Отправлялись на плотах вдоль берегов Петромории. Ночевали в кустарнике на берегу. Иногда только через два-три дня удавалось найти «путешественников» и с позором переправить заплаканным матерям.

Гансик с малых лет стремился стать более независимым. Он был главарём в их «тайной компании». «Мы должны закаляться», говорил он закадычному другу. Преданному другу Богдану (Богом данному). Мальчишки ложились раздетыми в снег. Или катались зимой в одних трусах на льдинах. «Гонки на выживание». Многие простужались и надолго заболевали.

Гансик был классическим непоседой. Часто хулиганил. На уроках постоянно крутился, вертелся, не слушал учителей, плевался через трубочку жёваной промокашкой, лез под парту за упавшей ручкой, карандашом, пеналом. Прерывал учителей. Дети, допишите фразу: «Царь сидел на балконе и смотрел на закат». Гансик тянет руку. Говори, Гансик. «Он сидел и смотрел. А солнце садилось всё ниже и ниже. И чем ниже садилось солнце, тем больше волос падало с головы царя. Когда солнце село, весь балкон был покрыт волосами царя. Вот и сказочке конец, а кто лысый – молодец». Ха-ха-ха – смеётся весь класс. Учительница юмора не понимает. Злится. Опять Гансик срывает урок. Садись, Гансик. Очень плохо. Двойка. Родителей вызывают в школу. Гансик очень доволен. Он может стать лидером. И он будет лидером.

Однажды в полузатопленном трюме мальчишки нашли неразорвавшийся снаряд, оставшийся со времён обстрела Мории. Гансик схватил тяжёлый снаряд, принёс его в полицию и бухнул на стол оторопевшему и потерявшему от страха дар речи полицейскому начальнику. «Хочу, чтоб обо мне написали в газете». «Ах ты хулиган этакий-разэтакий! – кричал пришедший в себя пузатый полицай. – Вон отсюда, иди, пока цел!»

Гансик ходит в секцию боевых единоборств. Мальчишки зовут его, если старшие ребята обижают. Гансик уже может постоять за себя. И за своих друзей. Но он не может победить всех. Не может в одиночку одолеть весь этот мир шпаны. Время от времени старшие пацаны, и Косырь, и Лобан, и Сидор, нет-нет да и поколотят его.

Гансик с Богданом ищут в книжках решения проблем. Марк Твен. Их идеалы: Том и Геккльберри. Книгу «Том Сойер» зачитывали до дыр. Гансик с Богданом всегда будут вместе. Как Том и Гек. Но ни Том, ни Геккельбери не сломали мир взрослых.

Гансик упорно тренируется. Осваивает всё новые и новые боевые приёмы. Постепенно и старшие ребята начинают его опасаться.

Уличная шпана постоянно выясняла отношения с соседями. Стефановская банда ходила биться с Лиговскими. Петровские ходили на Ваську. С Васьки ходили биться с Заставскими. Особенно почётно было драться на масленицу. Жгли соломенные чучела. На прудах у Заставы, на льду, сходились стенка на стенку. Все придерживались кодекса чести. Ногами не били. Упавшего не били, давали встать. Не били того, кого вышибали из стенки. Бойцы стояли плечо к плечу. И молотили друг друга без пощады. Подросший Гансик тоже встаёт в шеренгу. Кто-нибудь из могучих бойцов ударом вышибает его – Гансик вылетает спиной вперёд, летит по скользкому льду до ближайшего сугроба. Падает, вскакивает и снова бросается на обидчика. Крики бойцов, треск горящей соломы, разбитые кулаки и носы. А в воздухе, поднимающемся горячей волной к небесам, носятся древние валькирии. Чувствуют прилив молодой крови, поют боевые песни, полные устрашающего воя и неземной тоски.

А над всей этой печальной картиной горящей соломы, копающегося в грязи, неизвестно что выясняющего друг с другом молодняка грешной расы людей, над стаей дряхлых уже валькирий, взбодрившихся видом ратной битвы, несутся мерные звуки колокола из ближайшей церкви. Праздник, чай, на дворе. Больно уж грустны эти удары, будто на кладбище отпевают жизнь и свободу великого морийского народа.

Гансик с Богданом любят играть в разведчиков. Зачитываются книгами о разведчиках. «Щит о щит», «Меч современного крестоносца», «Майор Вихрастый», «Подвиг лазутчика», «Действуй по обстановке». По прошествии многих лет Богдан, немолодой уже, как впрочем, и Ганс, его друг, говорит, что остались у него на всю жизнь светлые воспоминания о детстве, пусть и нелёгком, и о дружбе с Гансиком.

А у Гансика в голове мысли разные роятся. Эх, кабы в разведчики всамделе податься!

Ему видится, как на утлой лодочке подплывает он к вражескому кораблю. «Помогите, дяденьки, сбился с пути. Замёрз. Поесть, попить дайте». Уговаривает оставить его на корабле. Становится матросом. Доверенным лицом капитана. Узнаёт о планах. И сообщает на Родину о будущем нападении. Флажками. Морским телеграфом.

Эх, кабы он был агентом могучего Ведомства. Созданного ещё Великим Кифой. Тайного политического сыска (Тайного Писка). Никто об этом ведомстве на Мории не знал. Но знали о нем все. С незапамятных времен власти относились к Ведомству с особым уважением. А сыск всегда держал руку на пульсе власти. Да и всего населения Мории.

– А как же Тайная Канцелярия?

– ТАК – это так, для бутафории. Для демократического прикрытия. Все важные дела решались Писком.

Никто никогда не слышал Писка. Но все его очень боялись. Никто никогда не видел того, кто уже слышал этот Писк. Услышал Писк – верный признак того, что тебя уже больше никто не увидит, верный признак, что тебя ждут очень большие неприятности, а то и конец всех возможных неприятностей и приятностей. Серьёзное ведомство.

Работать бы в этом ведомстве. Не то, что биться стенка на стенку. Пора уже тебе, Гансик, учиться жить по-взрослому. Вот к кому можно было бы прислониться.

Если бы Ведомство направило его на этот корабль, у него был бы с собой волшебный зонтик. На конце зонтика – игла, на конце иглы – капсула, меньше булавочной головки. Случайно, как бы случайно, коснётся Гансик щиколотки вражеского капитана. Тот не почувствует даже микроскопического укола. Содержимое капсулы попадёт в кровь. Сердечный приступ. Внезапная смерть – никто не установит, в результате чего. Или в амулете порошок. Перетёртая в пыль ядовитая медуза с крестом на спине. Чуть посыпать этот порошок на карту, что рассматривает капитан… День пройдёт. Неделя. Месяц. С каждым днём чувствует себя капитан всё хуже и хуже. Никакие лекарства, никакие доктора не помогают. Высыхает он… Выпадают волосы. Вылезают из орбит глаза. Никто не спасёт врага Великой Мории. Так одинокий герой может защитить свой народ и изменить судьбу всей страны.

Ну, погоди, Косырь, ну, погоди, Лобан, ну, погоди, Сидор. Вы ещё пожалеете, что давали зуботычины маленькому Гансу! И вас, и других – всех отправим в лагеря. Закроем в трюмах. Будете работать на благо Великой Мории. А не захотите – заживо там и сгниёте. Мы, новое поколение, станем настоящими пацанами, чёткими Братанами.

И не только по названию. Братаны руководят жизнью. А вам, Косырь, Лобан, Сидор, и таким, как вы, и «мужиками»-то стать не позволим. Будете опущенными. И других опустим. Кто не хочет жить по понятиям. Не знал тогда юный Гансик, что значит «жить по понятиям». Только слова такие знал. Но ничего. Придет ещё его час. Всё узнает. Всё постигнет. Всё освоит. А пока живёт он своими детскими мечтами в своём детском мире.

Идет отважный школьник Гансик в огромное каменное здание у набережной с тёмными зашторенными окнами и чёрными каретами у входа. Что в этом доме? Может, здесь и есть Тайный Писк? Никто не знает, но все боятся этого здания. Называют Большим домом. Гансик идёт туда. Стучит в дверь. Что нужно, чтобы работать у вас? Что нужно, что нужно? Сами решим, кому у нас работать. А тебе учиться надо, вот что. Не пить, не курить, не хулиганить. Многое поменялось в жизни Ганса. До этого он много времени проводил с дворовой шпаной, которая курит, матерится, пьёт пиво. Редко теперь его можно было увидеть в их компании. Время проводит только с близкими друзьями. Из своего круга. Любит общение, песни у костра. Становится справным хлопчиком. Учиться стал прилично. В скауты был принят, с запозданием, правда, на три года.

Играл на баяне, хоть и слуха не было. Настырный парень, говорил о нём учитель музыки, всё осилит. Боролся отлично. Друзьям помогал. Слепых котят однажды спас. Не позволил утопить. Подрабатывал на стройке. С первой зарплаты купил маме торт, учительнице кольцо подарил и серьги с яшмой.

Время шло. Мальчишки оканчивали школу. Интересы менялись. Каждый выбирал свой путь. Гансик казался друзьям инфантильным – надолго задержался в детстве. Упрямо грезил о разведке. Постоянно носил военную шапку-ушанку и старый отцовский китель. Не уставал повторять, что непременно станет разведчиком. Не получилось Тома и Гека из закадычных друзей Ганса и Богдана. Гансик избрал путь одиночки. В голове у Гансика всё перемешалось: и Великая Мория под тяжёлой пятой государя Кифы Первого, и несчастная Мория под пятой беспощадной Диктатуры Трудящихся, гроза и пугало всех стран свободного мира. Время от времени ощущал он себя маленьким товарищем Чугуниным, который усмехается в усы и думает: «Давайте, давайте, Вары. Я поучусь. В школе. Может быть, в университете. Всё равно потом двадцатилетним планом Мории буду заниматься лично я».

Окончил школу – опять в Большой дом. Мечтаю помочь Мории снова стать великой. Знаю, кто создавал Писк. И о великом товарище Чугунные знаю. Его портрет у меня дома висит. И о товарище Железном. Учись, учись. Там посмотрим. Языки надо знать. Право – и гражданское, и богословское. Как, ты ещё не крещен? Ай-ай-ай. Да и ругаться не пристало, коли работать в Большом доме хочешь. Многое, многое ещё придется тебе изучить. И борьба у тебя не та. Как это, не та? Самооборона без оружия. Думай, думай. Другая борьба нужна. А врага как обхитрить собираешься? Хитрость военная нужна. Понты называется. Что с того, что это оружие блатных? Подрастёшь – узнаешь. Блатные нам социально близкие. Не то, что всякие там чистенькие да гладенькие, да правильные. Эти умные-то, они нам страшней и опасней во сто крат. Не забывай, в какой стране живёшь. В стране дураков. Правильно. Так что не будь самым умным. Умных у нас не любят. И нигде не любят. Вот и получается: безоружный ты, некрещёный, да ещё и беспонтовый. Зачем ты нам нужен? Больше к нам не приходи. Сами решим, нужен ты нам или нет. Но надежду все-таки оставили.

Задумался Гансик о жизни своей. Больно уж хочется ему и разведчиком стать, и страну свою прославить.

Ну, креститься – дело нехитрое. Хоть креститься, хоть в мусульманство податься, хоть в иудейство, если Родине нужно. Эка невидаль – креститься. Вот крёстная моя будет тётя Маруся, она крещёная. Так что, она лучше меня? И я теперь тоже крещёный. Учиться буду. И право освою, и языки. А вот про борьбу какую такую они говорят? И Понты какие-то. Это что понтоны, на которых мосты стоят, что ли? Надо бы у авторитетов узнать. У паханов. Придётся на поклон к Косырю да Сидору, да Лобану. Говорят, они теперь в законе. А ругаться? Так кто обходится без фени да без мата? Конечно, не всегда. А по случаю. А они там, в Большом доме, сами-то? Такие уж чистенькие? И папаша мой, и братья Богдановы насмотрелись в местах, не столь отдалённых, вертухаев всяких. Так они всё языком Пушкина да Агнии Барто выражаются, что ли? Не смешите меня. Да и эти, начальники главные, по кабинетам что сидят, сами-то друг друга только матюгами-то и кроют да по фене величают. Сами-то – паханы, они и есть паханы.

Настанет моё время, ждите. Приду к вам. И буду ещё учить вас, как по фене ботать да посылать на ЁПРСТ, да к Ёшкину коту, да к ЁКЛМН, да к Ёкарному Бабаю. А сейчас ты, товарищ начальник, кто? Конь в пальто. Так он говорил про себя, мысленно споря с начальниками из Большого дома.

Да, кончилось детство мальчика Гансика. В жизнь окунулся. И на всех людей, на страну, на историю, да и на себя самого другими глазами начинает он смотреть. Нет, не пропадут его лучшие качества, обнаружившиеся с детства: непоседливость, непризнание авторитетов, напористость, умение за себя постоять, за товарищей постоять. И другие-то качества, быть может, и не самые лучшие, тоже не пропадут: злопамятность, желание получить своё, наказать противника по полной программе. Всё, всё, и то, и другое, послужит ему в великой цели постоять за величие отечества своего. Всё смешалось в не до конца оформившейся, не до конца образованной, не до конца тронутой цивилизацией голове, голове недолюбленного мальчика-волчонка с узко поставленными глазами, выросшего в среде коммунальных квартир, вблизи развалин, мокрых подвалов, мелкого ворья, помоек, бьющихся в кровь аристократов мелких уличных банд. Идёт он во взрослую жизнь. Большой путь пройдёт он. Много узнает, перетерпит, испытает. Пробьётся на самый верх. Поднимет гордо голову маленький Гансик. Станет выше всех в этой стране. Сам аристократом станет. Друзей своих не бросит. Шобла Гансика, которую он сколотит по пути наверх, станет новый аристократией страны. Но сумеют ли они полностью расстаться с тем, что впитывалось в их кровь и плоть с детства: грязная вода окраин и подвалов, грязный воздух, отравленный помоями и помойками, обстановка задавленной народной жизни и разгула мелких банд, обстановка рынка, воровства, блатного жаргона и непонятой в тот момент до конца жизни по понятиям?

Не упрекнёшь теперь этих ребят из шоблы Ганса в отсутствии знаний и налёта культуры. Отметим их ум, умение добиваться своего, личную чистоплотность. Но не течёт ли в их крови отрава детских лет, грязь двора и грязь душевная? Не осталась ли в голове доминанта – волчья хватка? Волчья мстительность. Ненасытность. Нежелание уступать ни в чём. Аристократия помойки. Но рано об этом. В нашем рассказе ещё не дожил Гансик до этих времён. Ещё не знает он, что доведётся ему занять самые высшие места, места, кои уготованы были природой и Господом для самых лучших, самых достойных представителей рода человеческого. Тех, с кем так и не сравниться Гансику ни по человеческим качествам, ни по деловым качествам государственного деятеля. Волею провидения, а вернее, силою могущественного Ведомства, привечающего многие мелкие душонки, будет он вознесён на самый верх, как всплывают пузыри, если бросить дрожжи в помои, или всплывает дерьмо, залитое водой. Никогда не возникнут у него мысли, что не на своём он месте. Так и будет играть он на огромном баяне величественной и блистательной Мории, так и будет играть – и без музыкального образования, и без слуха. Мы не осуждаем его. Он дитя своего времени. Он такой, какой он есть. Не лучше. Но и не хуже. Проследим дальше за его жизнью в студенческие годы.

А может, оно и хорошо, что к власти придут люди, которые вышли из низов и знают жизнь с её изнанки, с обратной стороны, которые знают жизнь народа, испытав её на своей шкуре. Придут простые люди, такие, каких большинство. Возможно, именно такие будут ближе сердцу и понятней простому морийцу. Быть может, в этом и есть высшая справедливость. Недаром говорят, каждый народ заслуживает своих правителей. А других, умных, честных, идеальных, небожителей, одним словом, где возьмёшь? Да и не любят в Мории небожителей-то. Не верят им. Пусть уж не небожитель, а кто-то похуже, такой, как мы, пусть с недостатками, недостатки-то все человеческие. Сказано: «Кто сам без греха – пусть бросит в него камень». Ну, не так точно сказано, но похоже. Такие, как он, наши, грешные, понятней и ближе нам. Пусть будут такие. А аристократы они или не аристократы, какая разница?

Звезда Мории и борьба Нельзя

Ганс уже не Гансик. Взрослый. Молодой человек изучает оба права. Что им там нужно, в этом Большом доме? Борьба, значит, не та? И какая ещё нужна? Без оружия – мало, без чего ещё? Ну ладно, раз им так надо, буду заниматься другой борьбой. Попробую японскую борьбу древнюю. «До-до» называется. Так же, как птица с острова Маврикий. Огромный земляной голубь Додо. Вряд ли японцы знали в те времена о Маврикии. До-до – что бы это значило? Говорят «мягкий путь». «До» – понятно, что перед чем-то. Второе «до» – дорога, наверное. До пути, перед путём. Может быть, и мягкий путь. Возможно, это как раз и надо задавакам из Большого дома. Всей страстью своей молодой души, своего ненасытного сердца, окунается молодой Ганс в этот вид восточных единоборств. Учителя по борьбе не нарадуются ему. Ганс очень вынослив, очень настырен, очень изобретателен. У всех борцов два-три излюбленных приёма. А Ганс пользуется всем арсеналом, с равным успехом применяет их и слева, и справа. Он и проигрывает, он и выигрывает, но всегда борется до конца. Все силы отдаёт схватке до последнего мгновенья. Будто каждый раз решается вопрос, возьмут его в Большой дом или нет. Успехи приходят. Становится Ганс классным борцом. Становится чемпионом Мории. Не загордился Ганс. Маме подарки приносит. Учительницу, крёстную тоже не забывает. Всё ждёт, когда же приметят его в Тайном Писке. Молодым борцам говорит: «До-до – не просто единоборство, это целый мир, это путь, это образ жизни». Путь мужчины, путь воина. Путь искренности, путь благородства. До-до развивает лучшие человеческие качества: дух сотрудничества, уважение к спарринг-партнеру, уверенность в себе, решительность, целеустремлённость. Это мягкий путь, потому что не надо ломать партнера, противодействовать ему грубой силой. До-до позволяет перехитрить любого противника, даже редкостного силача. Если партнёр тянет к себе – на это есть задняя подножка, толкает от себя – бросок через голову, давит сверху – бросок через спину. Надо помочь партнёру вовремя – вот он и упадёт. Что за чудесные принципы! Не противодействовать, но побеждать. Не только это, конечно, не только мягкость пути До-до нравится Гансу. Каждый бросок заканчивается грозной финальной развязкой: болевым приёмом на локоть, на плечо, на колено, на стопу. Или ещё того лучше – удушением. Вот это да! Вот это восторг!

Мягко подстелить, другом милым подкатиться да и придушить под конец. Чемпионом становится Ганс в этой, с виду такой милой, но жестокой по существу, иезуитской забаве. Что ни говори, прав Ганс, лучшие качества человека развивает и оттачивает до совершенства борьба угрюмых самураев. Как я уже силён! Что же не зовут меня и не зовут?

В небе над Петроморией в те времена звезда поднималась, особенная, яркая. Такая яркая, что была видна даже днём. Звездой Мории называли её. Сейчас неизвестно точно, что это была за звезда. Одни говорили о соединении Сатурна с Юпитером, к которым позже Марс присоединился. Соединились эти планеты в созвездии Рыб, которое считали знаком Мории. Это понятно, Мория ведь – морская страна. Какое же созвездие укажет на неё, как не созвездие Рыб? До нас дошли и другие объяснения: звезда была одной из великих комет XIX века. Нет, не та комета, о которой писал А. С. Пушкин: «вина кометы брызнул ток». Скорее всего, это была великая комета марта 1843 года. Как раз тогда она появилась в созвездии Рыб, и её яркость в тот момент была в 60 раз больше яркости полной луны. Так или иначе, но появление звезды предвидели великие астрологи того времени. Заранее просчитали, когда она появится. А как появится, тогда, они сказали, и сбудется предсказание провидца: звезда укажет место появления великого царя морийского.

Задолго до появления звезды вышли из своих стран предсказатели, великие маги-астрологи, чтобы приветствовать появление будущего царя Мории. Год добирались они до Мории. Нубуки Ватанабе – из Японии, Закадычный – из Московии. Шли они туда, где, как они знали, должна появиться звезда. Преодолевали огромные пространства каким-то образом, то ли посуху, то ли по морю. И прибыли вовремя в Морию. В Петроморию же вместе с ними, не сговариваясь, прибыл на поиски царя морийского другой астролог-предсказатель, волхв по-морийскому, из офеней родом, Швецом звали его. Пришли они в одну точку одновременно. Вошли в спортзал, где в этот момент Ганс занимался. Как раз в тот самый момент, когда звезда Мории стояла ровно над ними. Вошли в зал, узнали Ганса, и низко поклонились ему все трое. Приветствуем тебя, Великий Царь морийский.

Весть о приходе магов-волхвов в Петроморию распространилась по всей земле, далеко за пределами Мории. В греческом поверье этих магов звали Авемилех, Охозат и Фикол, а в сирийском – Гомизд, Яздегерд, Пероз. Очень удивлён был Ганс, увидев троих коленопреклонённых величественных старцев. Мы дары тебе принесли, о великий царь. Прими от нас борцовку, золотом шитую, – дань правителю, ладан[44] – символ поклонения и смирну[45] – символ жертвенности и уколов жизни. Жертвенность-то зачем, кому и что жертвовать надобно? Что беспокоит тебя, царь Мории? – спрашивают. Мы здесь, чтобы помочь тебе. А беспокоит меня, говорит им Ганс, выйдя понемногу из состояния полного оторопения, что не призывают меня из дома Большого да таинственного. Больше всего хотел бы я разведчиком стать. Да не знаю я, что им в доме том от меня надобно. Борьба моя их не устраивает. Сменил борьбу обыкновенную на до-до, единоборство восточное. Не знаю, правильно ли сделал? Ты всегда поступаешь правильно, отвечают. А о Тайном Писке не беспокойся. Помнят они о тебе и следят за тобой. Но борьба им другая нужна-надобна. И без оружия, и без контакта борьба нужна.

Возможно ли это? Да, это возможно – боец набирает энергию и перемещает сознание противника внутрь себя. Примеры борьбы такой показывают нам японец Кано, сенег-колдун Сиди Мансур, прорицатель с берега Слоновой Кости Мустафа Диаби, африканцы племени Буду. И мы можем показать.

Вперед выходит старец Закадычный. Ничего себе особенного: невысоконький, сухонький, совсем не гигант. С ним – группа громил из спецназа. Окружили Закадычного. Кто с пустыми руками, кто со стулом, кто с палкой, а кто и с ножом. Бросаются громилы на старца. Тот не смотрит на них почти, кричит страшно. Добегают до него громилы. Каждый пытается дотянуться до мастера, кто ногой, кто кулаком, кто палкой, а кто и ножом. И каждый чуть-чуть не дотягивается. Кажется, вот толика маленькая – и поражён будет дед, неуязвимый мастер. Каждый тянется, и так неудобно ему… Падают они, один за другим, как подрезанные, во все стороны летят стулья, палки, ножи. Как в театральной постановке. Встают богатыри спецназа с пола в полном конфузе. Ничего понять не могут. Что-то тут не так… Тяжело отдувается дед. Минут пятнадцать-двадцать не может прийти в себя, хоть и не дотрагивался ни до кого. Много энергии, видать, истратил.

Следующим выходит – тоже немолодой уже – японец Нубуки Ватанабе. Окружают его железные самураи. Кто с палкой, кто с копьём, у кого – меч самурайский. На головах – шлемы. На груди, на плечах – доспехи. Ни звука не произносит Нубуки. Лишь руки его и грудь движутся медленно, жёстко, словно набирая энергию в концы рук и низ живота. С жутким воем, рёвом, рыканьем и свистом бросаются на него самураи. Медленно и незаметно движется Ватанабе. Все орудия самураев находят только пустое пространство, всё быстрее и быстрее движутся самураи, пытаясь догнать незаметные движения великого учителя из Японии, проваливаются всё дальше и дальше и разлетаются в конце концов в разные стороны, теряя оружие, вылетающее как из пушки во все стороны зала, но мимо Ватанабе.

Как вы это делаете? Надо подготовить противника. Психотропное воздействие – половина успеха. Все нападавшие говорят, что чувствовали себя во время боя не в своей тарелке. Будто помутнение в голове. Элемент запугивания. У первого – крики. У второго – жёсткий цигун[46] с включением в движение мощных масс тела. Для психического воздействия можно произносить тексты, содержащие сильные эмоции или несущие тяжёлую, впечатляющую смысловую нагрузку.

Конечно, для бесконтактной борьбы есть и другие средства: дать напиточек особенный, поставить тяжёлый рок, обогащенный вибрацией сильнейшей на низких частотах, использовать запахи одурманивающие. Это хорошо. Это нравится Гансу. Тогда возможность достижения необходимого результата повышается с пятидесяти процентов до почти стопроцентной. Если противник знает, что ты бесконтактный боец, победить его будет труднее. Что тогда делать? Перейти к обычным жёстким методам борьбы. Но лучше побеждать без контакта. Побеждает без контакта тот, кто победил до встречи. А у вас, уважаемый мастер, какая техника? – спрашивает Ганс у Швеца. Из офеней я, отвечает тот. Наша методика «накат». Что-то типа цигуна у Ватанабе. Но только у противника «крышу» снести может. А занятия у нас – Любки. Никто никому не противодействует. Движутся два бойца согласно, кто кого переиграет. Вроде и борьба. Но выходить из Любок нельзя. Когда бойцы в Любках – весь мир в гармонии. И взаимное уважение. «Да нет, это и не поединок вовсе. Что ж, что старинный обычай офеней. Где здесь победа? И не борьба это вовсе», – так возражал Ганс.

Да нет, всё это борьба. И первое, и второе, и третье. «Нельзя» называется. Борьба Нельзя. А, я слышал. У вас в Японии были такие непобедимые воины – черепашки Нельзи. Ну ладно, давайте будем учиться, раз так нужно для дела. А почему борьба называется Нельзя?

Нельзя: тянуть – толкать,

хватать – бросать,

бить – душить,

касаться – кусаться.

Как же можно в этой борьбе победить? Бойцы Нельзи побеждают противников, управляя потоками энергии Че, которая пронизывает весь наш мир.

Ну что делать, стал заниматься Нельзей Ганс. Да не особо он в это верил. Спектакль показывали старики. Просто постановка такая. Ослушаться, однако, не решился. Вдруг стариков прислал Тайный Писк? С Большим домом шутить не следует. Чтоб старые навыки не забывать, продолжал Ганс заниматься До-до. Вот радость-то. И руку открутить можно, и ногу, и придушить клиента малёхо. Не то, что эти: «ни-ни, не-не, нельзя-нельзя». Ничего. Придёт моё время. Будет: «но-но, ну-ну, можно-можно». Всё, что захочу. Раз уж эти тронутые признали меня Царём морийским. Что я, отказываться буду, что ли?

На этом мы закончим рассказ об обучении Ганса тайным видам борьбы Нельзя и проследим, куда ведёт его дальнейший жизненный путь.

Тихая жизнь

Как нас задёргали гопники местные,Шмары заборные, выборы гнойные,Гансы позорные, сходки протестные,Лидеры партии власти помойные.Из Дижа БыжаЛегко узнаем Каина полёт,Где Авель попадает в переплёт.Из С. Бранта

С того момента вокруг бедного Ганса началась всяческая чехарда. Новые лица появлялись неизвестно откуда, непонятно зачем. Исчезали они потом также неожиданно. На смену приходили другие лица. Во всей этой неразберихе можно было уловить некоторую систему, некий замысел, но какой и чей – непонятно.

Началось с того, что в скромной комнатке семьи ГАНСов как раз в тот момент, когда юный Ганс был дома, а родители его – на работе, появился высокий, респектабельный, элегантный чиновник. Представился: Иаков из мэрии. Да, заместитель. Отвечаю за трубы, воду, фонари. Инспектирую ваш дом. Зашёл посмотреть, как живет наш чемпион. Прозрачные водянистые глаза смотрят ласково. Толстые губы шепчут доверительно. Да, потолочек у вас весь в протечках. Вон кусок штукатурки отвалился. Нет, не бойтесь. Дальше падать не будет. Драночка-то у вас ещё не гнилая. Кранчики текут. Трубы ржавые. Пол дубовый, да, да – весь прогнил. И скрипит, и играет. Наверное, много воды льёте, когда пол моете. Прогнулся дугой к середине комнаты. Лаги-то разрушаются, видимо. Рамы тоже совсем гнилые, ветхие. Дует, поди, зимой? А печечка-то дровяная, совсем недурственная. Где дрова храните? В подвальчике. Сухой подвальчик, сухой, я знаю. Низко там, меньше двух метров потолочек. Трудно дрова колоть, я знаю. Да и сам-то ты росточком так себе. Ничего-ничего. Коли пока. Сам и носишь. В мешочке. Носи, носи. Да, четвёртый этаж без лифта. Ну ничего, ты ведь спортсмен. И топишь сам. А кто потопит-то? Родители, поди, на работе. А ты уже из университета вернулся. Так-так. Отремонтируем ли? Да нет, вряд ли. Хватает забот у города и без этого. Потерпите пока. Зачем заходил? Чемпиона повидать чтоб, я же сказал. Слушай, всё у тебя будет. И дворцы будут, и хоромы. Потерпи ужо. Откуда знаю? Так маленькая совсем Петромория-то наша. Всё друг о друге известно. А ты, это, знаком ли с Трамблёром? Кто это? Илия из Малиновых. Нет-нет, я советую. Зайди к нему. Непременно. Просил ли он? Нет, не просил. Но рад будет. Зайди, зайди, полезный человек. Ну, засиделся я у тебя. Будь здоров, чемпион.

Идет Ганс к дому, где Трамблёр живет. Дом большой, мрачный, старого кирпича. Окна металлом зарешёчены. Большие кованые ворота. Над входом – надпись витиеватыми буквами: «Мир входящему». Охранники – крутые ребята. Выслушали Ганса. Что-то пошептали друг другу на ухо. Один убежал куда-то. Вернулся. Опять шепчутся. Ваши документы. Смотрят документы, потом в лицо, опять в документы. Ворота отворяются. Ганса ведут по парадной мраморной лестнице на второй этаж. Дом отделан, как дворец. Классика и ампир. Картины. Сдержанно, под старину.

Выходит Трамблёр. Обнимает за плечи. Илия зовут меня. Прикасается щекой к щеке. Чёрный, небритый, наглый, крикливый. Матюки на матюках. Иаков, старый козёл, говорил, так перетак, етитская сила. Да рад я тебе! Хороших людей в лицо надо знать, ёшкина качель. Что делать-то думаешь, мать твою? Ах, учишься, растуды твою учёбу. А лавэ? Ладно-ладно, кто ж лавэ не любит… Неужто не знаешь меня, етит твою? Илия при диктатуре всеми пивными на Рейнском командовал, так твою четырежды ети. А сейчас искусством занимаюсь. Дык не хуже китового золота лавэ даёт, ёшь твою двадцать!

Не нравится, что говорю? Ты что, не мориец, что ли, по-морийски не понимаешь? Наш это язык, твою. И не леера отказываться от него. Сам-то я не мориец. Из хазов я, разве не видишь? Да мне, твою, всё равно, ети, – хазы, морийцы, так твою, лишь бы лавэ было, так твою сбоку. Кто же страну свою не любит, ети ее в качель? Она, твою, и друзей даёт, и лавэ.

Вот с человеком тебя, лядь, полезным познакомлю, лядь твою. Только из зоны вышел. Чемпионом тюрьмы по шахматам был. Боксёром кличут. За столом сидел маленький незаметный человечек. Рассматривал шахматную позицию. Стрижка короткая. Лицо серенькое. Глазки маленькие. Нос сломан и провален в переносице.

А имя его Василёк. Базилевс – правильно говорить: царь по-гречески. Неслабо, твою мать? Я ещё Серым зову, Сердюком. Ты тоже можешь Серым звать, так-перетак. Базилевсом не любит, скромный, твою. Будешь работать с ним. Да я почти и не работаю, замечает Ганс. Как же так, твою? Что, иногда вагоны разгружаешь, твою четырежды качель? Помогать будет. Да не разгружать же, через пень-колоду ети. От где тебя волхвы ятские подобрали такого? Крышевать тебя будет. Мы бережём лучших людей, твою в дышло. Ты, грят, царём станешь, верь не верь своим отсосам. А поберечь-то тебя нам след, твою сверху и снизу. Дык, гришь, никто не нападает? Хочешь стать царём? А нападут-то один только раз, твою. И не будет, етит твою, царя. А чё, Серденько? Ить грохну-ка я его для забавы прям щас, твою? И не будет, твою, царя!

Ты, слышь-ка, Иленька, шути, да меру знай. Жути нагоняешь. Пальцы аж на ногах растопырил, не жмут ботинки? Не пугай мне Гансика. Смотри, он совсем посерел со страху, такой серый, того гляди обсерется… Аки вошка белая. Ан и не видно уже на фоне белой стены. Да ты не бойся, малой, эт мы шуткуем так. Гансик ишо пригодится до мэни.

Серденько поднялся, пальчики свои поломатые веером разобрал. Хоть и люблю я больше хазиков, дык и с Гансиком дружить будем. Так, Гансик? А станет Гансик царём морийским, дык, мож, вспомнит Серденьку. Крышевать-то буду – никто тебя не тронет. Скаэшь толь – Базилевсков я, кто не поймёт – ко мне посылай. У меня коллектив. Коллектив-то завсегда разберётся.

Ты меня лучше, Илию, послушай. Серденько-то, друг мой лучший, твою, непростой человек. В диктатуру все наши, и чёрной масти, и малиновые пиджаки – все под ним ходили. И напёрсточники. И картёжники. И сутенёры. И фарца. И валютчики. А уж воры и щипачи – то, так твою, перетак, в Босфор так, в Дарданеллы твою, сам бог велел. Да христиане мы, свят истинный крест. Все носили ему. Все дороги, твою, вокзалы схвачены были, так твою. Ан в зону попал. Ты чёрной масти теперь, Сердёнь, али нет? Молчит, твою. Как Горби закрыл Диктатуру, так-перетак, освободился Сердёня. Вчера шёл он по Рейнскому, мимо Горби в пролётке мчался, твою. Так остановился, лядь твою, вышел и лично Сердёне руку пожал, твою. Уважает, четырежды ети. Вот Сердёня, твою, работать, твою, будет. Коллектив есть у него, через Босфор его четырежды качель. Как же ты без крыши, вошка ты белая? Без крыши как? Горби – нет, не имеет, твою, так он и не при делах сейчас. А кто в законе… Чобак, мэр Петромории, – с Малышом, Иаков, что к тебе приходил, твою, – с Могилой, Валюта – с Кумом, я, твою, – сам себе крыша, у каждого крышняк есть. Все под нами ходят, а для тебя бы Сердёня – солидняк будет. Да что тебе стоить-то будет, так твою через качель, да ничего, по дружбе только. Сам-то с ним и сговаривайся, лядь твою. Правда, Сердёня? Будешь, твою, с ним – будет у тебя тихая, четырежды твою, жизнь.

Не смотри, твою, что Сердёня – сердечный, тихий с виду, твою. Калликтифф-то у него самый крутой будет, твою. Никого не бьют, твою, никого не калечат. Кто против них, твою, в подвальчике, в укромном местечке, твою, к кроватке привяжут, думай, так твою сбоку. Ищут его, привязанного, все евонные дружбаны, четырежды ети, упрашивают коллектифф, выведывают, что хотят от них? Сами думайте, в Дарданеллы. И то предлагают, ети, и это, а как договорятся, выпустят субчика, бледненького, ети, да как шёлкового, в качель. Дык учти ещё, Серденько-то на перевалке сидит, твою, весь жидкий поток золотой, лядь его, через калликтифф его, твою, идёт, твою.

А братьёв-то у Серденьки аж трое. Все один к одному, етит твою, рядом поставишь – не отличишь, ёшкина сила. Но никогда вместе не появляются, в дышло. Будет к тебе Серденько приходить, в лядь, а ты и не узнаешь, он ли, брат ли его, етитская сила. Да ты и не думай. Они всё друг про друга-лядь знают. Будешь, вошь ты белёсая, за Сердёней, как за каменой стеной.

Ты не боись, слышь-ка, вошка белая, говорит ему Серденько. Я следить-то буду да наведываться. Люблю я таких молоденьких да перспективных. Профессором ещё наук наших паханских станешь. Да забудь ты про шпану дворовую. Не чета они те.

Выходит Ганс из дома Трамблёрова. Оглядывается. Надпись над входом: «Мир входящему». Мурашки по спине.

Ну, раз денег брать не будут, думает Ганс, так пусть так и будет, как говорено. Базилевс-то с братьями вроде в авторитете.

И стал Серденько наведываться к Гансу. Видит как-то Ганс, въезжает в маленький дворик дома его карета агромадная. Вся обвешанная по бортам быками могучими, охранниками-громилами – да кто там разберёт их. Еле поместилась карета в дворике. Как выбираться станут? Не развернуться ведь. Смотрит Гансик из окна – никто, вроде, не выходил из кареты. Вдруг дверь комнаты открывается – Сердёня на пороге. Как прошмыгнул? Никто и не заметил. Да и я такой же, подумал Ганс, тоже незаметный да неприметный. Что-то у нас общее есть.

Сидят, беседуют. Всё в порядке? Да. Ничего подозрительного. Ты за Илюшу не расстраивайся. Не всё у него с головой-то в порядке. Гнилой человек. Несёт незнамо что. Держись от него подальше. Что за борьба-то у тебя? Бесконтактному стилю учат? Хорошее дело. Физическая сила мало что стоит, главное – сила внутренняя. Да нет, я только так в зал хожу. Побегать. Размяться. В баскет поиграть. Для мужского здоровья. Чтоб хотелось и моглось, моглось, моглось, моглось. Борьба всем нужна. Да она у меня уж и совсем бесконтактная. Яды, психотропники? Окстись, чур меня, чур. Надо, чтоб человек сам делал то, что тебе нужно. Поучить тебя? Хорошо, буду рассказывать. Искусство это. А для искусства тишина нужна. Расти, всё тебе будет дадено. Серденько исчез так же незаметно, как и появился. Когда проскочил обратно в карету с тёмными окнами? – никто не заметил. Только быки встали вдруг на подножки, и карета задним ходом тихонечко двор и покинула.

Стали Ганса навещать то дома, то в зале и другие авторитеты. Друзья друзьями.

Петруша приехал. Познакомиться хочу. Только что из мест заключения. Чобак посоветовал. Работать теперь с тобой буду. Так я ж почти не работаю. Не волнуйся. Помогать буду во всём. Ах, в этом смысле? Дык я уже работаю с братьями. Базилевсами, что ли? Ну да. Поверь, я не против – работать с тобой. Но ты с ним договорись сперва. Согласится он не работать со мной – так я с тобой буду. А точно, что с Базилевсами? Да, не сомневайся. Не обманываешь? Я проверю. Потом вернусь, если что не так. Хорошо, до встречи, Петруша. И нет Петруши. Будто и не приходил. Не шутил, видать, Серденько.

Потом Колёсико приходил. Далась тебе учёба эта – банком руководить будешь. Много лавэ. С ним весельчак Андр приходил. Двуручником звали. Хвастался – стреляю, мол, по-македонски, с двух рук, в прыжке, в падении, не глядя. Соблазняли Ганса гости, Колёсико с Андром. Приглашали отобедать у них. Ресторан «Тихая жизнь». Рядом с башней полицейского общежития. Тишина в «Тихой жизни». Спокойствие.

Кормят хорошо. Хорошие вы ребята. Очень нравитесь мне. Да не со мной решать нужно дело это. Да с Базилевсами. Ушли и не вернулись. Узнает Гансик через некоторое время, что пришли неизвестные в «Тихую жизнь» среди бела дня, подошли к столику, где Андр, искусник стрельбы по-македонски, вкушал в тот момент из ассортимента «Тихой жизни», и в упор расстреляли двуручника. Так же тихо ушли. Не хвастайся, Андр, впредь. Такова вот «тихая жизнь».

И другие приходили. Бывало, что и порохом попахивало. Бывало так, что и уходить Гансику приходилось дворами, аккуратненько, чтобы ненужных встреч избежать. Всегда, правда, заканчивалось всё благополучно для Ганса, слава Всевышнему.

Шутник бритоголовый приходил, в прошлом советник Чобака. Спутник его вовсе без волос на голове, лице и бровях. Спутник – лютый, всё молчит и молчит. Смотрит на Ганса в упор: сейчас тебя придушить, «царь морийский», или чуть позже? Предложение то же. Развод тот же. Уходят, не возвращаются.

Приглашает Серденько Ганса домой к себе. Сам-то одет простенько. Костюмчик спортивный. Колени на штанах вытянуты. Люблю, чтобы удобно было. Да и питаюсь я обыкновенно. Сухофрукты, орехи. Чайку хочешь?

Особняк шикарный. Раньше эмир Катарский жил здесь, объясняет. Вот посмотри, как отделал тут всё. Музей, знамо. Золото, шёлк, росписи венецианские, росписи мавританские, люблю это. Один раз живём на свете. Вот тронный зал. Вензель над головой SB, Сердюк Базилевс, значит. В имении своём семейном дворец заложил на берегу, там зал приёмов, рыцарский зал, церковь придомная, кладбище семейное. Ну, в подвальчиках камеры-то есть, конечно. Для тех, кто не согласен, знамо.

Историю люблю семейства Господ Всея Мории. Книги о них собираю. На захоронения в Иоанновском соборе люблю приходить. Сам-то я из простых буду. Да и не стремлюсь никуда. Сколько нам отмерено. Живу в свое удовольствие. Лавэ? – конечно. Здесь всё в порядке. Чай, на перевалке сижу. У тебя другой путь. Откуда знаю? Все говорят. Думай. Уму-разуму набирайся.

Заходит жена тихо. Красивая, молодая, высокая, лицо строгое. Серденько ей чуть выше плеча будет. Люблю таких, говорит, чтоб стать была видна. О чём-то шепчутся в сторонке.

Жена уходит. Серденько возвращается к гостю. Лицо недовольное. Кривится. Опять деньги ей надобны. В магазин хочет съездить. Есть кучер, охрана. Деньги, деньги. Дал ей, конечно. Пусть привезёт хоть продукты в дом. Сапоги ей, вишь, надо по такой погоде! Не любит, видать, Серденько с деньгами расставаться, подумал Гансик.