Помоги проекту - поделись книгой:
Внезапно пробужденный и страшно перепуганный, Петр прямо с постели, босой, в одной сорочке бросился в конюшню, сел на лошадь и скрылся в ближний лес, куда уже ему принесли платье; он наскоро оделся и, не теряя ни минуты, с величайшей поспешностью поскакал с постельничим Гаврилою Головкиным, Карлою и одним из доносчиков стрельцов[41] в Троицкую лавру, куда приехал, измученный и истомленный, в 6-м часу утра, и только что успел войти в комнату, как бросился на постель и со слезами рассказал о своей беде прибежавшему настоятелю монастыря и просил у него защиты. Столь же поспешно в ту же ночь отправились из Преображенского в Троицкий монастырь царица Наталья Кирилловна с дочерью и невесткой, преданная Петру знать, потешные и стрельцы Сухарева полка. Главным распорядителем здесь явился князь Борис Голицын.
Через несколько времени царевна Софья была заключена в монастырь[42]. Петр со всем двором возвратился из лавры в Москву, и 1689 года 7 сентября от имени обоих царей состоялся указ, чтобы ни в каких делах не упоминать бывшую правительницу сестру их царевну Софью; кажется, после этого числа началось царствование собственно Петрово[43].
Петр, прибыв в Преображенское к своей ратной компании, занялся как и всегда ученьем, маневрами и проч. Из числа военных учений его Гордон упоминает, что 6 августа 1690 года царь устроил на полях Преображенских битву- сражение между потешными и стрелецкими полками, и эти последние были потешными сбиты с поля. Сентября 4 была битва тоже в Преображенском, продолжавшаяся до самой ночи в присутствии Петра; с одной стороны были потешные и придворные служители верхами, а с другой конные же стремянные стрельцы и еще особо два стрелецких полка, и бились один против другого. Гордон говорит: «Мы бились партиями и целыми корпусами до темной ночи и с такою запальчивостью, что многие были ранены и обожжены порохом». Гордон был тогда же ранен в ногу, отчего и лежал несколько дней в постели 20.
Этих потешных сражений в Преображенском было немало; следует еще сказать о большом сражении, именно 1691 года, о котором сказано: «И тот бой равнялся судному дню»; ближний стольник князь Ив. Дмитр. Долгорукий «от тяжкие своея раны, паче же изволением Божиим переселися в вечные кровы, по чину Адамову, идеже и всем нам по временам быти»,— писал Петр 21.
Не обходились благополучно и самому Петру подобные сражения, именно: был поход в соседнее село Семеновское, где был штурм Семеновского полкового двора. Здесь, бросая гранаты, царь сам обжег все лицо взрывом одного горшка с порохом, так что забава окончилась серьезной болезнью, принудившей отложить до некоторого времени подобные сражения.
Когда Петр уехал за границу (1697 года 10 марта), иностранцы, проживавшие в то время в Москве, рассказывают, что возвращения царя сановники ожидали в страшном волнении. Бояре собирались по два раза в день для совещаний, в разных приказах происходило что-то вроде ревизии.
Петр возвратился в свою столицу скорее, чем его ожидали
(25 августа 1698 года), и в тот же день был в некоторых домах в городе у бояр и спешил в Немецкую слободу насладиться радостями любви, но не в объятиях уже опротивевшей царицы Евдокии, а с немкой Анной Моне, дочерью виноторговца, одного из жителей городка Кукуя Ивана Монса, которую потом заменила Екатерина[44].
«На другой день по приезде царя в Москву, рано утром, вельможи, царедворцы, люди знатные и незнатные явились в Преображенский дворец поклониться государю. Он ласково приветствовал своих верных подданных, многих обнимал, целовал, говорил о своем путешествии, о дружбе с королем Августом; между тем, к неописанному изумлению предстоявших, то тому, то другому собственною рукою обрезывал бороды [45]: сначала остриг генералиссимуса Шейна, потом кесаря Ромодановского, после того и прочих вельмож, за исключением только двух, боярина Стрешнева и князя Черкасского: первого пощадил за испытанную преданность, второго за преклонную старость» 22.
Итак, Петр по приезде не мог уделить нескольких минут для посещения своей царицы Евдокии Федоровны, которая нетерпеливее всех между страхом и надеждой ожидала его возвращения. Петр не хотел видеть ее, немка Моне, окончательно «остудившая» его к ней и ускорившая решение ее горькой участи, взяла верх над царицей и овладела Петром.
В первые годы после брака Петр и Евдокия жили в любви и согласии, как свидетельствуют современники и удостоверяют немногие уцелевшие письма царицы, как, например: «Лапушка мой! — пишет Евдокия.— Здравствуй на множество лет.
Да милости у тебя прошу, как ты поволишь ли мне к себе быть?..» и т.п. Плодом их союза были два сына, родившийся первенец сын был назван именем своего знаменитого деда, это был несчастный Алексей Петрович[46].
В первый день рождения царевича был у государей стол, и день этот, первый в жизни Алексея Петровича, ознаменовался распрей и ссорами. Генерал Гордон, приглашенный к торжественному столу, должен был после жаркого спора удалиться из дворца по настоятельному требованию патриарха Иоакима, не любившего немцев. Он объявил решительно, что иноземцам при таких случаях быть неприлично [47]; вся эта сцена, разумеется, не понравилась Гордону, а также и Петру.
По замечанию Устрялова, царь был очень обрадован рождением своего первенца, принял поздравление стрельцов, Бутырского полка и через неделю дал великолепный фейерверк на Пресне. Года через полтора родился у него второй сын, Александр, умерший в младенчестве[48].
Между тем Петр совершенно охладел к своей супруге и неохотно переписывался с нею во время походов. Евдокия пеняла ему с огорчением, как видно из следующего письма: «Предражайшему моему Государю, свету-радости, Царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, мой батюшка, на множество лет! Прошу у тебя, свет мой милости, обрадуй меня, батюшка, отпиши, свет мой, о здоровьи своем, чтобы мне бедной в печалях своих порадоваться. Как ты, свет мой, изволил пойтить, и ко мне не пожаловал не отписал о здоровьи ни единой строчки. Только я бедная, на свете бесчастная, что не пожалуешь не пишешь о здоровьи своем. Не презри, свет мой, моего прошения. Отпиши, радость моя, ко мне, как ко мне изволишь быть. А спросить изволишь милостию своею обо мне, и я с Алешанькою жива» 23.
Алеша был единственный, горячо любимый сын, через которого старались и придумывали разными мерами привязать неуловимого царя; но все было напрасно,— Петр удалялся с каждым днем дальше, и предметы раздоров, которые явились в семье, все увеличивались.
Нельзя пройти молчанием и не сказать,— нам странным кажется одно обстоятельство, именно: Наталья Кирилловна, женивши сына, разумеется, как всякая мать, желавшая видеть согласие в семье, почему-то возненавидела невестку, как говорит князь Б. И. Куракин (см. Архив князя Куракина 1, 56 и 69), «и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви, и когда Бужанинову был сделан дом при Съезжей избе в Преображенском, где Петр стал ночевать и тем первое разлучение с царицею Евдокиею началось быть, только
иногда приезжал к матери во дворец обедать, и так продолжалося до смерти царицы Натальи Кирилловны [49], которая сына своего к разлуке с Евдокией побуждала, нежели унимала».
Но возвратимся к Петру, который со своей компанией бросил дворец, столицу для беспрерывного движения. Легко догадаться, что при таком образе жизни он не мог быть хорошим семьянином. Жена его не могла за ним следовать и была постоянно покидаема для его потех.
Отлучка производила охлаждение, жалобы на разлуку раздражали. Но этого мало: Петр повадился в Немецкую слободу к девице Моне, которая, по словам Гвариента, была фавориткой обоих друзей (т. е. Петра и Лефорта). Князь Б. И. Куракин говорит (см. Архив князя Куракина 1, 66): «Лефорт был человек забавный и роскошный или назвать дебошан французской. И непрестанно давал у себя в доме обеды и балы, в его доме первое начало было, что его царское величество начал с дамами иноземскими обходиться и амур начал к одной дочери купеческой Анне Ивановне Моне.
Тут же в доме (Лефорта) началось дебошство, пьянство большое, так что по три дня запершись в том доме бывали пьяны, и что многим случалось оттого умирать. И от того времени и доныне (1727 г.?) пьянство продолжается, и между великими домами в моду пришло».
Гюйсен (Гизен), известный воспитатель царевича Алексея Петровича и автор хвалебных брошюр о Петре I, объясняет причину возвышения Монсов тем, что Лефорт всегда старался потешать своего державного питомца, доставлял ему всякого рода развлечения и, разумеется, как на веселую и приятную утеху указал на Моне [50], которая к тому же была недурна собою[51].
Легко понять, как после таких веселых и приятных для Петра собраний должна была проигрывать в глазах его бедная царица против развязной и хитрой немки, как претили ему приветствия вроде: «Лапушка мой Петр Алексеевич», в сравнении с любезностями своей Аннушки. Все эти поступки мужа своего должна была переносить Евдокия Федоровна. Справедливые ее замечания, как жены, имеющей право, раздражали Петра, который стремился не видать ее, чтобы не слыхать жалоб. Опостылела жена, опротивели и ее родственники Лопухины.
В это время все родственники Евдокии были удалены под разными предлогами: одни отозваны из службы, другие назначены на дальние посты; те из них, которых знали за горячих преданных, были преследуемы как политические преступники[52]; ее дядя Петр Лопухин был подвергнут пытке и умер на следующий день. В народе говорили, что Петр распространил свою ненависть до того, что пытал его сам, и что между прочими пытками он облил его спиртом и зажег.
Мы должны упомянуть, что Петр еще в то время, когда был за границей (из Лондона), писал боярам Нарышкину, Стрешневу и духовнику Евдокии, чтобы принудить царицу уйти в монастырь. Разумеется, приказание это не имело успеха.
По возвращении в Москву Петр решился лично добиться ее согласия на развод, назначив свидание в Немецкой слободе, в доме одного из своих любимых голландцев почтмейстера Виниуса. Но свидание это ни к чему не привело, так как царица, не зная за собой никакой вины, на развод и уйти в монастырь не согласилась. В это же время еще несчастье разразилось над ней. Царевна Наталья Алексеевна, бывшая всегда ее тайным врагом, внезапно явилась к Евдокии Федоровне и взяла сына ее царевича Алексея, которому шел девятый год, из кремлевского жилища в свои хоромы в Преображенское.
Деспотизм Петра не имел границ, и он решил отправить ни в чем неповинную царицу в монастырь и постричь ее там.
Вскоре Евдокия Федоровна была отвезена в плохой карете, без свиты и без прислуги, только в сопровождении своей няньки Агафьи в Покровский девичий монастырь в Суздаль, Владимирской губернии, в котором в предшествовавшем веке была заключена другая царица — Соломония*, жена царя Василия Ивановича, бесплодная супруга,— она была отвергнута по церковным законам,— где и умерла, считаясь святою. Тяжела должна была быть судьба Евдокии в этих местах.
Глава IV
Пострижение царицы Евдокии и ее плохое содержание в монастыре.— Связь Евдокии с Глебовым, розыск по этому делу, казнь Глебова, заключение царицы в Старую Ладогу, возвращение ее в Москву и кончина царицы.— Царевич Алексей Петрович в Преображенском, женитьба его и смерть жены.— Отъезд царевича за границу, его привозят в Преобра- женское, пытки соучастников его, суд над ним, приговор суда и смерть царевича.
Приезд Евдокии в Суздаль застал монастырь совсем не приготовленным для ее приема; ужас и смущение были всеобщие. Царицу поместили в кельи казначеи Маремьяны.
В июне следующего 1699 года состоялось пострижение ее под именем Елены, обряд которого был со
вершен иеромонахом Иларионом (из Спасо-Евфимьева монастыря) в той же кельи казначеи, за занавесом, так тайно, что и казначея не видала ничего. «...Православный русский народ никогда не простил Петру пострижения царицы без церковного суда и приговора и всегда порицал за это царя. Это подтверждается сохранившимися делами Преображенского приказа и Тайной канцелярии...» 24
Петру хотелось раньше постричь царицу, но почему-то его воля была не исполнена; он был очень раздражен этим и не замедлил выместить гнев на духовных советниках Евдокии. От патриарха потребовали объяснения, почему долго не исполнялось царское повеление относительно заключения царицы в монастырь. Оробевший архипастырь обвинял бояр и некоторых духовных лиц, которые считали это приказание несправедливым. Оправдание его еще больше раздражило царя, «который велел своим солдатам посадить в малые извозчичьи повозки архимандрита и четырех попов, которых именно обвинял в этом патриарх, и отвезти ночью в Преображенские тюрьмы» 25.
Итак, совершилось желание Петра. За что постригли царицу, нет никаких известий. Если бы Евдокия была действительно в чем-нибудь виновата, то, без сомнения, вины ее были бы упомянуты в знаменитом осуждении 1718 года, где не оказано ни малейшей пощады никакому чувству. Там приписано только рукою самого царя, что она была удалена «для некоторых ее противностей и подозрения».
Мы вполне разделяем мнение Семевского [53] о причине развода Петра с женой,— что Евдокия не участвовала в заговоре Соковнина, а также не имела ничего общего и с царевною Софьей, но что Петру она пришлась не по характеру, и что немка Анна Моне много влияла на судьбу царицы.
Летом 1706 года Евдокии посчастливилось увидеть своего сына Алексея, которого ей привезли из Преображенского; он не раз присылал через тетку, царевну Марию Алексеевну, письма, подарки и деньги своей матери, так как она терпела недостаток в продовольствии и нередко обращалась к брату своему Абраму Лопухину и к жене его с тайными просьбами о присылке вина и рыбы [54]. «Хоть сама не пью,— писала
царица,— так было б чем людей жаловать... Здесь ведь ничего нет: все гнилое. Хоть я вам и прискушна, да что же делать? Покаместь жива, пожалуйте, пойте, да кормите, да одевайте нищую». Когда Петр узнал об этом, его гнев был так силен, что окружающие молодого царевича не смели возобновить попытки. Начиная с этого времени письма и прочие посылки прекратились.
К заточенной царице стекалось на поклон много богомольцев и богомолок; все они большей частью были простолюдины: из вотчин ее родственников крестьяне и крестьянки, духовенство, как черное, так и белое, наконец, и знатные местные аристократы. Рассказывают, что Петр, проведав это, сильно разгневался и немедленно отправился в Суздаль. Он всячески подгонял так, чтоб явиться в монастырь невзначай, ночью, и захватить посетителей своей жены. Дело было зимою. Петр ехал не по теперешней дороге, она проложена не ранее Екатерининского времени и идет на Боголюбово, села — Сеславское, Порецкое и Добрынское; старинный же путь из Москвы в Суздаль шел через село Преображенское, на Александрову слободу и Юрьев.
В глухую полночь и метель приехал Петр с своею свитой в одно из придорожных сел... Вид нескольких саней с крикливыми молодцами возбудил у поселян подозрение, и вместо радушного: «милости просим», они приняли незваных гостей в дубье и рогатины, разумеется, не подозревая, что перед ними царь... Петр рассердился, прозвал село
На рассвете Петр въехал в Покровскую обитель[55]. Невыразимый ужас овладел несчастными монахинями при виде этого появления, не предвещавшего ничего хорошего, и ужасная новость распространялась все больше и больше. Государь прямо бросился к брусчатым кельям [56] царицы; крыльцо и сени были полны посетителями обоего пола; тотчас он приказал принести палок и плетей и наказать некоторых из них, также повелел водрузить колы да виселицы и перед окнами царицы повесил несколько человек, после чего задал острастку всем остальным обитательницам монастыря. Расправившись со всеми, Петр уехал так же быстро, как и приехал.
Евдокия спала, не зная об этом страшном присутствии. Когда она проснулась и увидела приготовленное зрелище перед ее окнами, то поняла, не спрашивая, какой бич прошел около нее во время сна,— одного взгляда было достаточно, чтобы узнать правду.
В 1710 году был послан в Суздаль для набора рекрутов Степан Глебов, молодой, красивый и богатый вельможа; он увидал Евдокию, с первой встречи в нее влюбился и употреблял все средства, чтобы приблизиться к ней. Даже духовник предложил Евдокии познакомиться с царским посланным и принес от него в подарок великолепных соболей.
Евдокия медлила дать свое согласие на его представление: она предчувствовала страшную опасность, на которую шла. Но Глебов был очень богат и предприимчив; окружающие царицу ее любимые монахини, будучи неравнодушны к его богатым подаркам, добились наконец того, что царица согласилась его принять.
Это свидание решило участь Евдокии; Глебов был прекрасен и смел, он сочувствовал ее страданиям. Ей не только льстило его упрямое обожание, он не только сумел ей понравиться, но даже возбудил в ней страсть безумную...
Разведенной царице не ставили в преступление эту любовь, тем более, что Петр, так ее унизивший, был женат во второй раз.
Услужливые шпионы поспешили донести об этом Петру; явились в доказательство любовные письма Евдокии к Глебову, которых склад и приемы — более риторские, выисканные, нежели простые разговорные, как следовало ожидать от Евдокии, получившей тогдашнее образование, так что можно подозревать подделку их к ее обвинению. Как бы то ни было, но письма эти, истинные или поддельные, были угрожающим орудием в руках Петра, не постыдившегося опубликовать их манифестом 5 марта 1718 года.
Судя по манифесту Петра, их связь продолжалась 8 лет; но мы видим из безутешных писем царицы, как мало она видела Глебова в продолжение этих лет, что он сохранил для нее если не сердце [57], то, по крайней мере, безграничную преданность, что он и доказал, умирая под самой ужасной пыткой, не произнеся ни одного могущего ей повредить слова.
Начался известный Суздальский процесс, открылась связь Евдокии с Глебовым, тут уже Петр был беспощаден. Он так покрыл ее стыдом и унизил как женщину и царицу, что заставил ее признать публично свою преступную любовь. По его приказанию Евдокию привезли в Преображенское, на Генеральный двор[58], а также лиц, окружавших царицу, ее слуг, даже тех из монахинь, которых подозревали в близости к ней, и здесь Евдокии дали очную ставку с Глебовым.
Чтобы вынудить у царицы показание о возведенном на нее преступлении против святости супружеских обязанностей, при ней пытали других, что называлось тогда «на заказ». Устрашенная видом пыточных орудий и самих мучений, оглушенная воплями, криками и предсмертными стонами, слабая запуганная женщина приняла на себя вину и даже подписалась в том.
Марта 5 Петр велел читать публично перед высшими сановниками свой манифест, составленный согласно признаниям обвиняемых, подвергнутых пытке. Приговор произнесен в Преображенском на Генеральном дворе его министрами 14 и 16 марта.
Последовала резолюция осужденным. Глебов был подвергнут самым жестоким пыткам, превосходящим своей жестокостью пытки его товарищей. Когда он на Красной площади[59], обагренный кровью, во всем блеске своей молодости и своей сказочной красоты, главной причины его гибели, в последнюю ночь на 16 марта умирал в конвульсиях от страшной муки (он был посажен на кол),— рука, которую царица обливала своими слезами, не поднялась против нее: он не произнес ни слова и хранил то же геройское молчание, как и при нечеловеческих страданиях предшествующих дней. Только ближе к заутреням умолял он принести ему Св. Тайн для причащения, но его желание исполнить не смели, пишет один из свидетелей, монах Маркелл, который должен был дать отчет об его смерти.
Жизнь не спешила покинуть его молодое, полное здоровья тело; только после рассвета, когда уже солнце осветило купола Кремля, он испустил последний вздох[60].
Потомки Степана Глебова могут гордиться их предком без страха, если не без упрека.
Известно истории, что Петр захотел видеть пытаемых на Красной площади и имел постыдное мужество с ними говорить. Что касается Евдокии, то он не осудил ее на казнь; может быть, он боялся наказать ее публично: «казнить царицу» («Суд Божий») было бы политическим действием, на которое не решился даже его ужасный деспотизм. Все-таки он никого не пощадил из родственников своей жены[61].
Царица Евдокия (инокиня Елена) была отправлена 20 марта 1718 года в Старую Ладогу, в девичий монастырь, который был в очень плохом состоянии, без ограды и даже через него проходила проезжая дорога. Царицу поместили в кельях игуменьи. Была прислана инструкция от Меншикова, чтобы никого к царице не допускать и содержать ее на самом необходимом, т. е. на черном хлебе (и это для царицы!). Поставлен был караул при ней и около всего монастыря из Преображенских солдат. Впоследствии Евдокия просила себе построить келью, потому что в зимнее время от холода и угара было невыносимо жить и она сильно хворала, но просьбы ее не имели никакого успеха. К довершению своей скорби, живя в этом монастыре [62], она узнала о насильственной смерти своего сына царевича Алексея, кончившего жизнь в пытках.
При Екатерине I царица Евдокия получала оклады денежные и хлебные и вообще жила удовлетворительно. В марте 1725 года ее перевели в Шлиссельбургскую крепость, где также содержалась прилично. Здесь она была до воцарения внука ее Петра II (сын несчастного царевича Алексея Петровича), который ее возвратил в Москву [63], где она жила в Новодевичьем монастыре[64], предаваясь тяжелым воспоминаниям. Наперекор всему она осталась прекрасной, и литераторы того времени свидетельствуют, что она даже сохранила вкус к богатым украшениям и не забыла аристократической вежливости.
Жизнь, проведенная в таких страшных бедствиях, утомила царицу. Она, довольствуясь возвращенными ей почестями, не вмешивалась в придворные дела, почти вовсе не являлась
Поделиться книгой: