Помоги проекту - поделись книгой:
ко двору и жила спокойно в Новодевичьем монастыре. Раз только она присутствовала при обручении своего внука с княжной Долгоруковой. Царице Евдокии суждено было пережить тех, которые дороги были ей в этом мире: молодой император скончался от простуженной оспы, а сестра его, княжна Наталья Алексеевна, умерла еще ранее.
Евдокия Федоровна хотя жила совсем скрывшись в монастыре, но тайно присутствовала на коронации Анны Курляндской, которая ее всегда любила и окружала заботами и попечениями. Она видела коронование, совершавшееся в соборе, находясь в особо устроенном месте, где, как и желала, посторонние не могли ее видеть. По окончании церемонии императрица подошла к ней, обняла, поцеловала и просила ее дружества. Обе плакали навзрыд. После отъезда императрицы толпа придворных бросилась к той, которой повелительница оказала такую милость.
Возвратившись в монастырь, Евдокия Федоровна больше оттуда не выходила, и жизнь ее в царствование Анны Иоанновны не оставила никаких замечательных следов. Она помогала много бедным и не касалась двора. Уединенную свою жизнь и то малое время, которое ей оставалось жить, царица проводила в молитве и добрых делах. Приезжающие и приходившие всегда находили у нее самый радушный прием и вежливое обхождение. Несмотря на лета, на ее лице остались следы прежней красоты. Ее живые глаза как бы проникали в сердце того, с кем она говорила.
Царица Евдокия Федоровна занемогла осенью 1731 года. Утром 27 августа ее доктор Тельс не нашел ничего важного в ее состоянии, а вечером ее уже не было. Она умерла [65] на руках своей сестры, княгини Троекуровой, в присутствии духовника, княгини Лобановой и Агафьи, неразлучной спутницы ее жизни. Бедные благословляли ее память, она оставила по себе самое нежное воспоминание в противоположность своему ужасному супругу, обманутому Анной Моне, для которой он ею пожертвовал.
Царевичу Алексею Петровичу очень часто и подолгу случалось жить в Преображенском. Он с самого детства находился при матери, царице Евдокии Федоровне, которая его очень любила; говорят, что будто бы мать его, ненавидевшая новизну, внушала малютке предрассудки старины, но это неверно. Можем предполагать, что она не умела и не хотела скрывать пред сыном своего раздражения против отца, который постоянно был в отлучке и являлся в семье редким и невеселым гостем. Если ребенок любил мать, то не мог чувствовать привязанности к отцу, который был тираном матери. «С большей основательностью можем предположить, что жители Немецкой слободы, к которым принадлежала девица Монсова, не пользовались хорошей репутацией в комнатах царицы Евдокии, и маленький царевич не мог слышать об них хорошего слова, можем поэтому предположить, что в 1698 году стрельцы говорили правду, утверждая, что царевич немцев не любит» 2 6.
Шести лет царевича начали учить, сперва был его учителем Вяземский [66], после которого в течение трех лет был у царевича приставником
Вскоре определен был к царевичу учителем Гюйсен (Ги- зен), который свидетельствует, что царевич учился хорошо, но одним ученьем отец его не ограничился, ив 1703 году Петр вызвал сына в поход, в котором тот участвовал в звании солдата бомбардирской роты.
В 1704 году царевич был в Нарве. По возвращении в Москву при торжественном шествии войск 19 декабря 1704 года поздравлял он отца с победами, стоя у Воскресенских ворот в строевом мундире в рядах Преображенского полка.
По отъезде Гюйсена за границу царевич жил постоянно в Преображенском, получая на содержание 12000 рублей. Он знал по-немецки и по-французски, говорил и писал хорошо. Гюйсен говорил, что царевич разумен далеко выше возраста, тих, кроток и благочестив.
Но, к несчастью, много влияли на него тетки, дочери царя Алексея от первого брака, старые девицы, не терпевшие новизны, окруженные попами и монахами, которые сообщали им разные видения и сулили перемену обстоятельств и проч.; кроме теток, другие родственники его тоже внушали свои мысли царевичу о старине. Меншиков на все это давал простор и свободу [67], приучая царевича к праздности, лени и всяким попойкам, и тем приготовлял будущий разрыв его с отцом. Впоследствии сам царевич говорил, что Меншиков с умыслом дал ему свободу, не заставляя учиться, и окружал дурными или глупыми людьми.
В январе 1709 года царевич повел из Москвы на Украину пять собранных им полков до 5000 человек и представил их отцу в Сумах, но на пути сильно захворал. Поправившись от болезни, он присутствовал в Воронеже при спуске двух кораблей. Проводив отца до Таврова на пути его к Азову, возвратился в Москву, где по-прежнему стал учиться. Ему было поручено надзирать за укреплением Кремля и набирать рекрутов, а также присутствовать в канцелярии министров.
Царевич из Преображенского доносил отцу об осмотре кремлевских построек и о состоянии работ. После этого Петр известил его собственноручным письмом о Полтавской победе, на что царевич отвечал письмом от 10 июля из Преображенского. В письме он поздравлял отца с победой и извещал о народном веселии и радости по случаю этого торжества.
Царевич, как известно истории, сочетался браком с 17-летней принцессой Шарлотой-Христиной-Софьей. «Красотой она не отличалась: при высоком росте, она была худа и изуродована оспой. Мысль о соединении с царевичем подал Гюйсен, по крайней мере, впоследствии сам он свидетельствовал, что еще в 1707 году, следовательно, когда принцессе было не более 13 лет, дело о браке было устроено» 2 7.
Царевичу принцесса не нравилась, но, несмотря на это, свадьба состоялась. «Брак совершен 14 октября 1711 года в Саксонском городе Торгау на другой день по приезде Петра из Дрездена в королевском замке, в большой зале. Торжественное шествие в залу происходило при звуках музыки в четвертом часу пополудни, впереди шел царь с царевичем, за ним герцог с невестой, после них королева польская с отцом принцессы, в заключение многие дамы и кавалеры. По занятии мест музыка замолкла и начато священное действие. Священник говорил невесте по-латыни, все прочее по-русски. Венец над головой принцессы держал канцлер граф Головкин. В 8 часов был свадебный стол в большой зале. После стола танцевали в той зале, где было венчание, и в заключение Петр проводил новобрачных в их апартаменты. На другой день рано царь пришел в покои царевича, где была спальня, и инкогнито кушал там с молодыми и своими министрами» 28.
Царевич с женой жили в С.-Петербурге в особом дворце, построенном в 1712 году на левом берегу Невы близ церкви Богоматери Всех Скорбящих. Здоровье царевича было слабое, и по совету докторов он 4 июня 1714 года выехал на воды в Карлсбад под именем русского офицера.
«Царевич возвратился из Карлсбада в С.-Петербург после шестимесячного отсутствия, в конце декабря 1714 года, супруга его вскоре опять стала беременна [68], она очень огорчилась, узнав, что у мужа есть любовница: то была Евфросинья Федорова, крепостная девка учителя его Никифора Вяземского.
Недель за десять до разрешения от бремени кронпринцесса, всходя на лестницу, несчастливо упала и левой стороной ударилась о ступень, с тех пор она чувствовала постоянную боль в левом боку и в животе. В 1715 году 12 октября, утром, после пятичасового страдания, она разрешилась благополучно принцем Петром. Первые три дня ей было так хорошо, что на четвертый она встала с постели и приказала вынести себя в креслах в другую комнату, где, не слушая докторов, принимала поздравление и собственной грудью стала кормить новорожденного» 2Э.
Вскоре ей стало хуже, дали лекарства, но лучше не было, 20 октября созван был консилиум из лучших докторов, они нашли больную в безнадежном положении: сильная лихорадка, пульс частый и слабый, холодный пот во всем теле и жесточайшие конвульсии, затем показание бабки [69], что необходимое очищение давно уже прекратилось, лишило медиков всякой надежды на спасение.
Царевич Алексей был при умирающей кронпринцессе безотлучно, несколько раз падал в обморок от горя и был безутешен. В такие минуты сознание проясняется,— хотя он и не особенно любил жену, но она была «добрый человек», если и «сердитовала», то не без причины: грехи были на душе у царевича (связь его с Евфросиньей), а он был также «добрый человек». Перед смертью кронпринцесса сделала распоряжение весьма трогательное и очень дельное относительно детей своих. «Мне только горько,— говорила кронпринцесса,— что государь недомогает (Петр в это время был болен), иначе я не сомневаюсь, он навестил бы меня, я бы имела счастье целовать его руки, сама простилась бы и за все отеческие милости принесла бы мою благодарность».
Петр, не выходивший из комнаты целую неделю по случаю болезни, в первом часу пополудни навестил умирающую невестку. Кронпринцесса была еще в памяти и просила его о своих детях и служителях. В полночь 22 октября 1715 года она скончалась.
На шестой день было торжественное погребение усопшей в Петропавловском соборе. За гробом шли Петр, царевич, Наталья Алексеевна, принцесса Ост-Фрисландская, царица Прасковья Федоровна и весь двор. Царица Екатерина не участвовала в шествии, потому что была беременна. Для переправы через Неву приготовлен был фрегат. При опускании тела в могилу придворный пастор произнес краткую речь.
Царевич был вне себя от горести, и не одна печаль о потере жены была у него; когда пошли дети, он уже говорил, что его постригут в монахи. Гюйсен рассказывает, как очевидец, что Петр в 1704 году после взятия Нарвы говорил царевичу: «Ты должен убедиться, что мало радости получишь, если не будешь следовать моему примеру, и если мои советы разнесет ветер и ты не захочешь делать того, что я желаю, я не признаю тебя сыном, я буду молить Бога, чтобы он наказал тебя и в сей и в будущей жизни» 2 0.
В самый день похорон жены царевич получил от отца очень пространное письмо, не предвещающее ничего хорошего, которое оканчивается словами: «лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный».
Затем еще последовали письма в таком же тоне. Царевич решился на некоторое время укрыться за границу от гнева отца и 26 сентября 1716 года выехал из Петербурга на Ригу; не доезжая немного Либавы, он встретился со своей теткой, царевной Марьей Алексеевной, возвращавшейся с Карлсбадских вод, и имел с ней разговор. «Уж я себе чуть знаю от горести,— говорил он ей,— я бы рад куда скрыться». Сказав это, он заплакал. «Куда тебе от отца уйти? — везде тебя найдут»,— ответила тетка.
Царевич приехал в Вену, где обратился к вице-канцлеру Шенборну и имел с ним переговоры, но с императором он, однако, не виделся. Карл VI распорядился отправить царевича сначала в Вейербург, близ Вены, затем в Эренбергский замок в Тироле, наконец в Сент-Эльмо, близ Неаполя. Несмотря на все старания императорского правительства скрыть от Петра местопребывание Алексея Петровича, несчастному царевичу недолго пришлось тут быть.
Как известно из истории, были посланы за царевичем ловкие сыщики — Толстой[70] и Румянцев, которым Петр обещал многое, лишь бы только не упустить из рук своего сына и чтоб увидать его в Преображенском, в надежном месте, обще «с бо- родами-тунеядцами», так он называл приверженцев старины.
Посланные за царевичем скоро нашли его местопребывание и убедили императора дозволить им доступ к царевичу в Сент-Эльмо для переговоров с ним. Получив разрешение, они почти без затруднений уговорили его ехать с ними в Россию, и 31 января 1718 года Алексей Петрович уже был в Преображенском.
На другой день по приезде его, рано утром, у царя был тайный совет и велено приготовить большую аудиенц-залу в Кремлевском дворце[71]. 3 февраля собрались в ней духовенство с министрами и другими высшими лицами. Царь явился в эту залу и приказал привести сына арестантом, без шпаги. Начались отцовские упреки... Царевич упал к ногам государя и со слезами просил прощения и помилования. Петр обещал ему милость при условиях, если откажется от наследства и откроет тех, кто приготовил ему бегство за границу.
Царевич тут же в другой комнате рассказал отцу о своих сообщниках. После этого все отправились в Успенский собор, где последовало отречение царевича от престола. Из собора его отправили под строгим караулом в Преображенское. В тот же день объявлен был наследником царевич Петр Петрович.
Вскоре начался известный розыск по делу царевича Алексея, которого неоднократно допрашивали в Преображенском, куда свозились со всех сторон свидетели и участники, следовали допросы, пытки за пытками, очные ставки, улики,— и пошли гулять топор, пилить пила, хлестать веревка.
Жену, сестер, дядей, теток, сватов, друзей, знакомых и незнакомых, архиереев, духовников, видевших, слышавших, могших догадываться,—всех свозили в Преображенское, в застенок!
Скоро последовали жестокие казни: кто колесован, кто повешен, рвали ноздри, резали языки, сажали на кол, секли кнутом. Петр приезжал на место казни не для облегчения несчастных, но по своей фантазии, и смотрел мучения пытаемых. Говорят, что Кикин [72] на какой-то упрек сказал Петру: «Ум любить простор, а от тебя ему тесно».
В это время Москва опротивела Петру, дышать стало тяжко, да и было от чего: пытки, казнь, кровь, люди шатались как тени, в воздухе смрад... Надо переменить место, отдохнуть, освежиться, и Петр с остальными жертвами страшным поездом отправился в Петербург для новых розысков.
Царевич и его друзья были посажены в Петропавловскую крепость, где находился и застенок. Начались новые допросы, докладывание, разбирательство, исследование, а между тем пытки продолжались даже в самом Сенате, пред лицом всех верховных судей.
По словам Плейера, носилась в народе молва, что царевич помешался в уме и пил безмерно.
После настоятельных расспросов, постепенно сопровождавшихся угрозами[73], царевич дошел до того, что стал подтверждать все на него возводимые обвинения и своим судьям- палачам бессознательно отвечал все, чего от него хотели, но от него еще чего-то хотели и 19 июня дали по вискам двадцать пять ударов, не добившись ничего, потому что умирающий царевич даже не знал, что и клепать на себя; 24 июня новые пятнадцать нещадных ударов кнутом не оживили его фантазии.
В тот же день (24 июня) верховный суд, назначенный для осуждения царевича и состоящий из 127 лиц, единогласно [74] и без всякого прекословия (и кому же было прекословить!) приговорил его к смерти, главная вина его, по приговору, заключалась в том, что он «намерен был овладеть престолом чрез бунтовщиков, чрез чужестранную цесарскую помощь и иноземные войска, с разорением всего государства, при животе государя отца своего».
26 июня утром Алексея Петровича пороли в третий и последний раз, число ударов неизвестно, новых показаний не было, да едва ли они могли быть: сомнительно, чтобы он имел еще силы говорить.
Наконец наступили последние часы для несчастного царевича, измученного жестокими пытками. В записной книге С.-Петербургской гарнизонной канцелярии сказано: «26 июня, по полуночи в 8 часу, начали собираться в гарнизон его величество, светлейший князь и прочие, и учинен был застенок, и потом, быв в гарнизе до 11 часа, разъехались. Того же числа, по полудни в 6 часу, будучи под караулом в Трубецком раскате, в гарнизоне, царевич Алексей Петрович преставился» 31.
Петр в рескриптах к заграничным министрам своим приказал описать кончину сына следующим образом: «Бог пресек сына нашего Алексея живот, по приключившейся ему жестокой болезни, которая вначале была подобна апоплексии».
Слухов разных о кончине царевича было множество. Молва в народе была, что Петр собственноручно убил сына. Многие лица поплатились своей жизнью за неосторожные слова такого содержания, другие за то, что не признавали царевича Петра Петровича, сына «шведки», законным наследником престола.
До нашего времени нет вполне достоверного известия о том, каким образом умер царевич, потому что была большая опасность, угрожавшая в то время каждому беседовавшему о подробностях его смерти, а потому нет ничего удивительного, что те лица, которые и знали достоверно об этом факте, молчали, и что их молчание лишает нас пока возможности проникнуть в тайну его кончины.
Петр на другой день, 27 июня, в воспоминание Полтавской победы, со всеми приближенными был у обедни в Троицком соборе и принимал поздравления. После чего был обед на Почтовом дворе, затем все гости прибыли в государев сад, где много веселились и в полночь разъехались по домам.
Еще через день, 29 июня, в именины царя, накануне погребения царевича, был обед в Летнем дворце и спуск большого корабля, вечером фейерверк и попойка до двух часов ночи.
В понедельник, 30 июня, последовало церемониальное отпевание (в Троицкой церкви), совершенное архиереями, архимандритами и прочим духовенством от всех церквей, в присутствии царя и царицы, всех министров, сенаторов, генералов и других. Все прощались с покойником и целовали у него руку[75].
Царевича Алексея не стало, однако скоро не стало и другого наследника престола: царевич Петр Петрович умер в 1719 году.
Зато впоследствии были разные случаи появления призрака Алексея. Являлись самозванцы.
В Вологодской губернии в 1723 году явился самозванец из нищих. В 1725 году в малороссийском местечке Почепе,— опять самозванец из солдат[76].
В том же году какой-то крестьянин из Сибири говорил, что он — царевич Алексей. В 1732 году в станице у казаков в Бу- зулуке тоже самозванец.
В 1738 году около Киева какой-то из рабочих говорил, что он царевич Алексей Петрович. Всем им, конечно, последовала смертная казнь, даже и тем лицам, кто был с ними в соучастии.
Глава V
Новое Преображенское.— Съезжая изба (Преображенский приказ).— Значение пыток и уничтожение их.— Осуждение на казнь Шафирова и белая ворона в Преображенском приказе.— Сожжение в Преображенском старого Петровского дома и постройка нового Преображенского дворца.— Пиры при Петре, приказ его являться на оные и наказание не- явившихся.— Опыты Петра над великанами, карликами, госпожой Борете и смерть ее.
Мы выше упомянули, что потешный городок стал именоваться Стольным городком. Мало-помалу вокруг потешного Стольного городка, или столицы, образовались целые слободы: Преображенская и Семеновская.
Прежде всего понадобились конюшни для лошадей «пушкарских», при них же избы для конюхов, амбары для корма, распространились навесы для самых пушек и прочие.
Все это построилось на противоположном берегу Яузы в березовой роще, именовавшейся Лебяжьей, название свое она получила от белых лебедей «царского куса», водившихся тут при упомянутом царском хозяйстве летом на приволье, а зимой в нарочитых амбарах.
Надо полагать, что при новом соседстве и образцовое новое хозяйство, на которое возлагалось немало надежд при его основании, и сады, и лебеди, и прочее,— все это удержалось тут не очень долго, потому что вскоре небольшой этот артиллерийский лагерь, или поселок пушкарский, стал именоваться уже прямо Потешной слободой.
Потешная слобода вскоре умножилась так, что потребовалось выстроить Съезжую избу для расправы и разных дел. Эти избы тогда существовали во многих слободах Москвы, именовались еще «братскими дворами» (может быть потому, что на них все: и раскладка повинностей, и дела в старину решалось по общему согласию) и так же были нужны, по выражению г-на Забелина, «как и храмы Божии для народа». Съезжая изба находилась на возвышенной местности села Преображенского, на самой дороге Стромынке, и дворы солдатские, один подле другого, все более и более разрастались около нее, что должно было выходить прямыми улицами, а не в беспорядке.
Эта Съезжая изба, построенная в 1689 году из доходов приказа большой казны, послужила основанием для Преображенского приказа [77] и впоследствии Тайной при нем канцелярии[78], пережив, впрочем, перед тем еще наименование Генерального двора (см. следующую главу). В этот двор упиралась теперешняя Генеральная улица, получившая от него свое название.
«Учрежденная Петром в Преображенском Тайная канцелярия не имела сходства ни с какими другими судилищами, их правами и обрядами, а была единственной в своем роде и во всем мире, и только похожа была на Римскую инквизицию 32.
После стрелецкого бунта 1698 года стрельцы были уничтожены, и караулы по городу Москве заняли Преображенский, Семеновский и Бутырский полки, с этим вместе и все дела об общественной безопасности или по полиции сосредоточились в Преображенской приказной избе. Пьянство, воровство, драки, грабежи днем и ночью повторялись во всех частях города. Ежедневно приводили в приказную избу для суда и расправы
«Различные преступления как полицейские, так и уголовные, также дела о
Пытки и розыски во время Петра процветали, и примеры жестокосердия его во время пыток встречаются беспрестанно. Казни отличались тогда какой-то артистической утонченностью в изобретении страшных и бесполезных мук. Колесовать, четвертовать и на кол сажать, а самая легкая — вешать и головы рубить, считалось за игрушку, последнюю исполнял и сам Петр. Его любимец Меншиков, этот вершитель судеб России, отличался необыкновенной способностью с одного удара отделять голову от тела, чем даже хвалился.
Корнилий де Бруин говорит, что нельзя не удивляться, с какой покорностью русские идут на казнь, которая совершается очень быстро, так, например, в 1707 году 1 декабря была казнь 30 человек, замешанных в Астраханском бунте; осужденные по шести человек ложились на плахи, и палач [79] отрубал всем головы не более как в полчаса, во время казни приговоренные к смерти, будучи даже не связанными, были тихи, как овцы. Подобно же ему говорит и Перри, который сам видел, как многие осужденные беззаботно и смирно шли на казнь с цепями на ногах и с зажженными восковыми свечами в руках. Проходя мимо толпы народа, они кланялись и говорили: «Простите, братцы!» Народ отвечал им тем же, прощаясь с ними. В таком состоянии духа они клали головы свои на плахи и со спокойным видом отдавали свою жизнь.
В селе Преображенском при Петре было множество застенков[80]. Карамзин говорит: «Среди огородов села Преображенского я с ужасом находил подвалы, темные подземные казематы и длинные коридоры, в которых производились пытки, делались, по современному выражению, нещадные розыски. Тайная канцелярия[81] день и ночь работала в Преображенском, в вертепах которого лились потоки крови»35.
Впоследствии в царствование Петра III пытка уже принимает ослабевающий характер, в это же время запрещается ненавистное выражение «слово и дело» и манифестом объявляется, что отныне это слово ничего не значит. Сказывающих это слово брать в полицию и наказывать как негодяев и ослушников.
В 1763 году 15 января Екатерина II, лично присутствуя в Сенате, приказала объявить повеление: «чтоб стараться как возможно кровопролитие уменьшить», и тогда только употреблять по закону пытку, когда «все способы не предуспеют». Окончательное уничтожение пытки, этого бесчеловечного установления, последовало в самом начале царствования Александра I [82].
Масса дел Преображенского приказа так велика, что обозрение ее должно бы составить специальную задачу, решение которой могло бы быть изложено лишь во многих и многих томах. И действительно, некоторые уже над этим потрудились, как, например, г-н Есипов и другие.
Мы же считаем себя обязанными для характеристики этих дел и всего их разнообразия привести хотя два, так сказать, противоположных дела. Когда был учрежден сенат и Петр отправился в персидский поход (1722 г.), оставивши сенат в Москве, в это время произошла ссора обер-прокурора сената Скорнякова-Писарева с сенатором подканцлером Шафировым. По прибытии в Москву царь прислал указ сенату, чтобы назначить суд над вышеозначенными лицами. Постановлением суда Шафиров был приговорен к смертной казни. Его в простых санях повезли со двора Преображенского приказа в Кремль, который уже с утра был наполнен народом. По прибытии на место казни и по прочтении приговора с Шафирова сняли парик и старую шубу и взвели на эшафот, но когда палач хотел приступить к делу, тайный кабинет-секретарь Макаров провозгласил, что император, в уважение заслуг Шафирова, заменяет смертную казнь заточением в Сибирь [83].
Другое дело более курьезно, чем важно. Оно появилось впервые не так давно в сборнике выписок из архивных бумаг о Петре Великом. «Доношение в Преображенский приказ ближнему стольнику князю Ивану Федоровичу Ромодановскому (герой кнута и застенка) с товарищи, доносят Семеновского потешного двора сокольник Козьма Ширков да сторож Степан Окутин, а о чем, тому следуют пункты: Е Сего 1725 году генваря 25 дня, будучи мы в Новодевичьи монастыре, усмотрели летает птица белая ворона с галками. 2. И о поимке той птицы требуем у вашего сиятельства позволения, дабы той вороны в оном монастыре поймать было невозбранно, 1725 году генваря в 29 день.
«Доношение в Преображенский приказ ближнему стольнику князю Ивану Федоровичу Ромодановскому с товарищи, доносят Семеновского потешного двора сокольник Козьма Ширков да сторож Степан Окутин, а о чем, тому следуют пункты: 1. Сего 725 году генваря 25 дня по доношению нашему велено нам в Новодевичьи монастыре птицу белую ворону поймать и объявить в Преображенском приказе: 2. и потому повелению тое белую ворону мы поймали и при сем доношении в Преображенском приказе объявляем. 1725 году генваря в 29 день.
Поделиться книгой: