Помоги проекту - поделись книгой:
И того же числа, по вышеписанной помете объявленная ворона в Преображенском приказе осматривана, а по осмотру в Преображенском приказе оная ворона явилась 2-х перьев глиннастых и белых, а именно голова и под зобом светло-глиннаста, спина и хлуп белые, на папорках перья глиннастые, по крыльям перья белые с проглинностью ж, на носу перья самые малые, а у других ворон на носу таких перьев нет, нос и ноги темно-вишневые»36.
Мы говорили прежде, что от построек и заведений тишайшего царя Алексея Михайловича даже и развалин не осталось. Не посчастливилось зато и стройкам петровским... Да и сам он под конец ими мало дорожил и даже сжег одну из них для потехи!
Помещаем любопытный рассказ очевидца камер-юнкера Берхгольца, состоявшего в то время при герцоге Голштинском, о сожжении старого петровского дома: «1723 года в Москве был большой маскарад. В последний день его 24 февраля герцог Голштинский и прочие отправились в Преображенское, прибывши туда, были приглашены следовать за государыней в старый дом, в котором прежде жил Петр. Дом этот назначено было в этот день сжечь, и бывшие тут дамы должны были выпить в нем по большой рюмке венгерского вина, которое на многих из них так подействовало, что они после едва могли ходить. Герцога и прочих масок пригласили войти в этот дом, где каждый получил из собственных рук императора по большому кубку венгерского. Но большая часть гостей потихоньку скрылась, чтобы избавиться от такого угощения.
По совершенном наступлении сумерек старый дом этот, построенный в 1690 году, был зажжен следующим образом: на всех сторонах крыши и по стенам засветили голубой огонь, как в девизах при иллюминациях, сам царь собственноручно поджег прилаженные для этого голубые фитили, и весь дом чудно обрисовался в темноте, а когда эти фитили догорели, он сразу весь вспыхнул и горел до тех пор, пока от него не осталось ничего. Во все это время император с некоторыми вельможами и нарочно для того назначенными барабанщиками в шутку постоянно били в набат. Когда дом сгорел, последовал фейерверк, который смотрели все присутствующие, но из них многие дамы были с печальными и сонными лицами, на которых отражалось еще действие вина, выпитого в старом доме» 3 7.
Впоследствии, осенью 1692 года, построен был Петром на пригорке на берегу Яузы дворец, по преданию, небольшой, в два этажа, нижний этаж, выложенный целиком из гранитного дикого камня, расположен был в виде буквы П и имел немного окон на улицу с железными в них решетками, он выходил лицом на Генеральную улицу [84], и против него приходился переулок (ныне Пустой), а двор его выходил к реке Яузе. Петр из старого отцовского дворца и потешного городка любил переселяться в самую среду Преображенских солдат. Так основался новый Преображенский дворец. Стройкой заведовал Моисей Бужанинов. И теперь есть в Преображенском улица Бужанинова, прозванная так, несомненно, от его дома. Но, однако, известнее его в военном и хозяйственном отношении был тогда другой—-Степан Бужанинов.
К концу прошлого столетия дворец настолько обветшал от долгого запустения, что стал даже разрушаться, так что в начале 1800 года камень с него продан на своз с аукциона[85]. Нам кажется странным, что после таких значительных перемен в сих местах,— отчуждений, перестроек и т.п., владение небольшого клочка земли, на котором был дворец, удержалось за придворным ведомством еще и доселе; в настоящее время дворцовая контора отдает его в аренду[86].
Даже и мысль о возобновлении дворца не явилась в то время, когда был еще цел его фундамент! Это доказывает, что все начатое Петром строение в Преображенском не пустило корней...
В настоящее время пришлось бы строить совершенно новое здание. Поэтому, сочувствуя
Бывшие при дворце ворота поступили в самых последних годах прошлого столетия на женский двор Преображенского Богадельного дома, построенного (см. далее) в 1771 году беспоповцем Ильей Ковылиным, и ныне там находятся. Они недурны по своей орнаментации и хорошо сохранились.
В русской старине изд. А. Мартынова [87] сказано, что эти ворота взяты из Измайловского дворца, но это едва ли верно, так как Измайлово находится не так близко от Преображенского, и объяснить передачу их оттуда «раскольникам» почти невозможно. Местные старожилы положительно говорят, что ворота эти находились в Преображенском дворце, и перенесение их на означенный женский двор, поблизости от дворца, более возможно. Самые ворота — деревянные с резьбой, при- толки же из камня (составленные из нескольких частей), с иссеченными полурельефными орнаментами, на верхней перекладине из двух камней также высечены два льва.
Как известно, Петр до излишества любил фейерверки[88], иллюминации, шутовские процессии, им придумываемые, как, например, потешный патриарх, митрополиты, архиереи и другие чины духовные из придворных разных особ,— всем им было сделано шутовское одеяние, даже была и митра жестяная, на которой написан был Бахус на бочке, а вместо архиерейских панагий надеты были фляги глиняные с колокольчиками. Петра ничто не останавливало в его выдумках, и священные религиозные предметы в его шутовских процессиях находились налицо; вместо Евангелия была сделана книга, в которой находилось несколько стеклянок с водкой.
В Вербное воскресенье эта шуточная компания после жирного обеда отправлялась на потешный двор, патриарх был везен на верблюде в сад набережной к фряжскому погребу, и там напившись вина, разъезжались пьяные по домам.
Поставление (посвящение) шуточных патриархов и архиереев было в Преображенском, в потешном городке Преш- бурге, отчего патриарх прозывался Яузский и Заяузский, там же находились все принадлежности для означенных потех, о которых распространяться нет надобности, скажем короче: все это служило к пьянству и всякому дебошу [89].
Известно, что у нас в народе есть старый обычай после праздника Рождества Христова справлять святки, т. е. рядиться[90]. При Петре он был в обширных размерах, при дворе своем он производил его со своими комнатными людьми, и одного из таковых, В. Саковнина, который был назван пророком, выбрал за главу и установителя подобных потех. Князь Б. И. Куракин говорит: «Сей муж был злой и всяких пакостей наполнен».
«И в тех святках, что происходило, то великой книгой не описать, а напишем, что знатного. А именно: от того начала ругательство началось знатным персонам, княжеским домам и старым боярам, людей толстых протаскивали сквозь стул, на многих платье драли и оставляли нагишом, иных гузном яйцы на лохани разбивали, другим свечи в проход забивали, на лед гузном сажали, и в проход мехом надували, отчего один думной дворянин умер, и многим всякие ругательства чинили» (см. «Архив князя Куракина», 1, 74). Встречи этой потехи многие ожидали со страхом и к этим дням приготовлялись как бы к смерти.
Петра никто не мог остановить в подобных отвратительных шуточных процессиях, и кощунство было, как мы видели, в огромных размерах. Фантазия его, ничем не удерживаемая, придумывала самые уродливые создания, существовавшие иногда и постоянно, как, например: коллегия кардиналов или веселая братия, отвратительное сборище жесточайших пьяниц. При разных торжествах первое условие было пьянство. Были даже особые надзиратели, которые наблюдали, чтобы никто не ушел с пира, но непременно быть и пить как можно больше. Сам Петр часто уходил с таких попоек спать, выспавшись возвращался, и снова начиналась выпивка.
Неудивительно, что такие пиры были со скандалами и разным дебошем, о которых часто упоминает Берхгольц, первые сановники ругались, дрались, роняли друг друга на пол[91],— словом, предавались самым безобразным проявлениям унизительного состояния, в котором они волей-неволей находились.
Следует еще сказать, что было приказание, установленное Петром, являться на всевозможные случаи, господские дни, царские дни, спуски кораблей, годовщины малейших побед, свадьбы знатных лиц и проч. и проч.; все это праздновалось по суткам, не говоря уже об экстренных торжествах, о маскарадах и гуляньях, длившихся по целым неделям, об очередных ассамблеях и разных катаньях на воде и проч.
Если кто не являлся по повестке на какой-нибудь праздник или церемонию, то выходила для неявившегося большая неприятность, штраф вроде осушения кубка «большого орла», от такой порции выпивший пьянел совершенно или делался болен. Даже женщины подвергались той же участи. «Супруга гофмаршала Олсуфьева, родом немка, находясь в последнем периоде беременности, не явилась на маскарадную процессию. За такое ослушание ей было приказано явиться с тридцатью другими дамами в Сенат, где Девиеру и денщику Татищеву велено было заставить их выпить столько, сколько пили другие, причем в наказание в вино примешали водку. Олсуфьева в слезах умоляла Екатерину спасти ее и уговорила ее взять на себя ходатайствовать за нее, но Петр отказал наотрез. Несчастная родила мертвого младенца, который был посажен в спирт»38.
Но этого мало. «Петр совершал беспрерывно разные ужасные опыты из простой любознательности или для удовлетворения минутной фантазии, не ставя ни во что жизнь или достоинство людей. Он выписывает великана, соединяет его с огромного роста чухонкой и велит обвенчать их только тогда, когда убеждается, что от них могут родиться дети, а если б это не удалось, то назначал ее огромному гайдуку, надеясь, что от них может произойти порода рослых людей. Такой же опыт производит над карликом и карлицей, которая не может разрешиться от бремени и умирает в родах. Или, например, Петр узнает, что жена купца Борете опасно больна водянкой. Воображая себя отличным хирургом, он является в дом его и насильно делает операцию, хвастаясь искусством, с которым выпустил ей более двадцати фунтов воды. После этого он уезжает куда-то, а госпожа Борете в тот же день умирает. Ее не смеют хоронить, потому что Петр приказал ждать его для вскрытия трупа. Он возвращается, исполняет свое желание, потом провожает ее гроб и после того пьет с иностранными корабельщиками в доме умершей.
Фантазия Петра не останавливалась ни перед чем, даже перед таинством смерти. На похоронах придворных карлика и старика-повара были устроены вместо траурной процессии отвратительные маскарады, где главную роль играли карлики и повара, и участие в этих церемониях принимал сам Петр, который очень забавлялся, хватал и кидал карликов и проч.» 39.
Глава VI
Глава VI
Генеральный двор (Съезжая изба), постройка его, дела Генерального двора и различные указы.
Наша историко-юридическая литература вовсе не имеет никаких сведений о
В прошлой главе мы упомянули о Съезжей избе. С осени 1693 года начались перестройка и расширение ее по новому плану, а когда окончились, тогда Петр, вероятно, и назвал новый двор иностранным словом: «генеральский» или «генеральный» (хотя этого времени никакие документы не определяют); производились они, как и все последующие поправки, на счет «кабацкого сбора» из «ратушских доходов».
На том же месте был выстроен обширный двор, около семидесяти пяти сажен в квадрате, с передними от Москвы и задними в поле решетчатыми воротами. Посреди двора поставлена двухэтажная Съезжая изба с башней наверху, красиво выстроенная, состоявшая из большой комнаты и двух горниц при двадцати окнах, из коих каждое имело размер 12x10 вершков.
В нижнем ярусе избы помещались подклеты, кладовые и служебные комнаты с небольшими волоковыми окнами, в одном из углов подклетного яруса был отделен
Перед избой для входа стояло красивое крыльцо- площадка, покрытое на резных витых столбах кровлей в виде двух шатров-башенок, поставленных рядом, с прорезными железными флюгерами наверху, с площадки поднималась вверх лестница, также покрытая кровлей. Над самой избой возвышалась восьмигранная трехъярусная башня, вроде Сухаревой, с таким же шатровым верхом, на котором на высоком шпиле красовался железный прапор с изображением гербов и короны; кровля над всей избой была украшена точеными балясами, резными гребнями и резными подзорами и подвесами. Все это было раскрашено разноцветными красками, а корона на прапоре вызолочена сусальным золотом.
Внутренность избы также была убрана по-старинному, посредине стоял большой стол, покрытый красным сукном, по сторонам стола стояли лавки, на некоторых из них лежали кожаные тюфяки, на столе находились чернильницы и песочницы, а также и подсвечники.
В начале 1698 года (и позднее) встречаются «памяти и указы» из Преображенского приказа за приписью
в сенат, что здание Генерального двора крайне «обветшало и без починки пробыть ему невозможно». Последовал указ от 28 января того же года нужные починки произвести. Дальнейшая судьба этого здания неизвестна. Конечно, здесь помещался приказ или управление Преображенского полка; Желябужский говорит: «в Преображенском сидел и Преображенский полк ведал ближний стольник князь Ф. Ю. Ромодановский» [94].
Сверх того, с того же времени здесь назначались иногда собрания самой Думы боярской. Первые сведения об этом относятся к 28 мая 1698 года: «По указу великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича, посыланы из разряду к боярам, к окольничим и к думным людем на дворы подьячие, чтоб сего мая 28 дня в 3-м часу были в Преображенское на Генеральской двор». Но Желябужский относит начало заседаний Думы в Преображенском к октябрю 1699 года40.
Наконец, в ноябре 1699 года на Генеральном дворе является учреждение с определенным кругом дел, получившее название «Генерального двора» от своего местонахождения. 17 ноября того же года последовал указ о сборе даточных людей со всех помещиков и денег вместо даточных, если их нельзя было поставить натурой. В Москве этот сбор велено произвести на Генеральном дворе боярину Головину, думному дьяку Иванову и генералу Вейде.
Всякий помещик обязан был подать верную сказку о числе его дворов под страхом жестокого наказания, затем доставить назначенное число даточных к указанному сроку, под опасением штрафов и даже отобрания имения. То же должны делать и монастыри, гости и иноземцы.
Сколько же даточных требовалось с них? В упомянутом указе назначено по одному с 50 дворов с помещиков служащих и с 30 неслужащих, с духовенства и монастырей — по 1 с 25, деньгами же по 11 рублей вместо человека[95].
Этот сбор прежде был производим Поместным приказом по таким же сказкам, сверяемым с писцовыми книгами; конечно, в нем были злоупотребления; для быстроты Петр учредил особую комиссию на Генеральном дворе, в состав которой вошли все дьяки Поместного приказа да генералы Головин и Вейде, как главные. Комиссия, опубликовавши указ о приводе даточных на Генеральный двор, также сделавши оклик с Постельного крыльца и прибивши копии с указа ко всем городским воротам, начала свои действия.
Кроме Москвы, пунктами для подачи сказок и привода даточных были назначены: Новгородский разряд, Псков, Смоленск и Белгород — для помещиков тех уездов, которые приписаны к этим городам. Воеводы означенных пунктов, принявши сказки, даточных и деньги за них, должны были то и другое отослать на Генеральный двор, а о ходе дела постоянно писать туда же. Еще последовал указ 20 января 1700 года, которым Генеральному двору было поручено набрать недорослей на службу в драгуны и многие другие.
Таким образом, в ведении Генерального двора явилась масса людей: даточные, вольница и драгуны. Здесь же их обмундировывали, пересвидетельствовывали, приводили к «вере» (присяге), снабжали оружием, учили ратному строю и проч.
Из вольницы в Москве в то время были сформированы восемь полков, названия которых были по фамилиям своих полковников: полк Балка, Фливерка, Болмана, Юнгера,
Вилима-Фанделдина, Ирика Фанвердина, Гордона и Кашпира Гулица. Нелегко было русским мужичкам помнить и выговаривать эти и многие другие (в сущности ненужные) слова, но беспощадное биение батогами и палками все делало.
Зато и солдаты ожесточались, становились как бы отпетыми, грабили по дорогам обывателей, на что указывает множество дел в сих столбцах.
Так же, как в Новгороде и Пскове, и в других городах сформировывались полки из вольницы, но сколько таковых было, документы Генерального двора не дают указаний. Что касается понизовых городов, то князем Н. Репниным было сформировано десять полков, из них два были посланы в Белгород, а восемь приведены в Москву.
Генеральному двору было поручено делать разбор тех судебных дел, которые касались солдат не одного военного, но даже и гражданского характера, ему было предоставлено употреблять пытки, наказания всякого рода и смертную казнь [96].
Раз лицо числилось новоприборным солдатом, то челобитные на него, какие бы ни были, должны были подаваться лишь на Генеральном дворе, которому предоставлялось право конфисковать имения и отписывать их на государя тех помещиков, которые не доставили рекрутов и денег за них к сроку не заплатили.
Между тем, как мы уже имели случай заметить, солдаты от жестокого обращения и скупости содержания делались большей частью ожесточенными, а долгая служба отрывала их навсегда не только от семей, но и от гражданского общества, так что и в своей земле они себя нередко чувствовали как бы в неприятельской. Немецкие начальники не могли им внушить любви к России! Поэтому преступления, грабежи, кражи, насилия были очень часты, жаловаться же [97] можно было
Отношения помещиков и проч. к даточному не оканчивались приводом его на Генеральный двор. Нет, он обязан был еще содержать его впредь до указа и всегда продовольствовать его семью, ставшую уже свободной. Можно себе представить всю массу затруднений и дел, жалоб и двойных штрафов, возникавших по сему поводу!
Первая экипировка форменная (суконный зеленый кафтан, шапка, курпек красный, сапоги сафьянные красные, кафтан носильный серый и прочее) должна тоже быть доставлена помещиком, в случае неисправности взимать двойной штраф.
Был даже набор и малых ребят! «В указе великого государя 23 марта 1700 года с Генерального двора... генералу Головину... прислан список солдат малых... 135 человек... в сиповщики (т. е. флейтщики) 60 человек, да в барабанщики 60... приняли и отосланы...» и т. п.
Далее, встречаем мы поручение, по-видимому, странное и для военного рекрутско-солдатского двора, как бы вовсе не подходящее: шить немецкие кафтаны и даже — женские образцовые портища[98]! Цитированная нами книга не предлагает этому объяснений, почему мы и обратимся к иным источникам, каковы: «Полное собрание законов» и др.
На святках 1700 года января 4 на всех перекрестках Москвы и Преображенского после барабанного боя прочитывался новый указ не только служилым, но всем городским людям — навсегда покинуть русское платье, а надеть немецкое и венгерское, указной длины... и совершить это не далее как к масленой!
Но откуда же взять вдруг столько одежды для подобного — увы! — не маскарада! Сколько надо портных! и как, именно, шить! Физическая невозможность мгновенного исполнения весьма мало отрезвила ярых фанатиков всего немецкого, но прошла зима, и весной последовал с Генерального двора суровый указ.
17 мая того же 1700 года вышел указ великого государя о французских и венгерских одеждах: «взять в Преображенское на Генеральный двор по всем улицам добрых портных мастеров тотчас, а кто сопротивится — быть тому в смертной казни...» Силой взяли портных, и они сшили 15 французских кафтанов (по 36 рублей) и 15 венгерских (по 29 рублей).
Августа 20 вышло подтверждение, что это обязательно для всех подданных Российского государства, кроме духовенства и крестьянства.
В 1701 году еще указ, более подробный: запрещается русское платье, черкесские тулупы, азямы, штаны, сапоги, башмаки и шапки! Приказывается: верхнее платье саксонское и французское, а исподнее: камзолы, штаны, сапоги, башмаки и шапки — немецкие!
Женскому полу всех чинов, в том числе и духовного звания, и детям носить платье, кунтуши, шапки бастроги, юбкии башмаки — тоже немецкие. Этого мало: воспрещены седла русские, предписаны немецкие.
На сей раз и крестьяне, пребывающие в Москве для промыслов, обязывались к тому же. «Ослушники» подвергались наказанию и штрафу: «целовальники» у застав задерживали их... штраф брали с того, кто на коне, 2 рубля, а с пешего— 13 алтын.
Мастерам—-портным, сапожникам и проч.— за шитье и торговцам за продажу в рядах русских вещей учинялось «жестокое наказание».
Народ был настолько умен, что сам стал придумывать некоторые «применения», приноровление для удобства, для упрощения в работе; но вот появляется в 1707 году указ: не смеет позволять себе ни малейших отмен против формы и образцов немецких. Назначено в Китай-городе свидетельствовать сшитое платье по форме и таковое клеймить и проч.! Может ли идти далее бесполезное стеснение?!
Может. 14 октября 1714 года вышел указ, чтобы за торговлю русским неуказным платьем пойманных били кнутом, ссылали в Сибирь, «конфисковали» их землю, дома и движимость... что подтверждалось и впредь делать... Мало того, обувь «на рант» от дождя, а особенно от тающего снега, скоро разваливалась, почему ее, хотя старую, но немецкую, все-таки подбивали гвоздями; но в 1715 году, осенью, 1 сентября и это было воспрещено, и не только сапожников, но и того, кто будет торговать такими гвоздями или даже просто их иметь, ссылать на каторгу с конфискацией всего имущества! За сожаление о прежнем запытывали многих до смерти (например, дмитровский посадский человек Большаков хоть и заказал себе «саксонскую» шубу, но не пришлось ему ее носить,— за искреннее, но неосторожное выражение неудовольствия бедняга умер в пытках).
В 1718 году на Генеральном дворе был учрежден суд над несчастным царевичем Алексеем Петровичем. Допросы соучастников его и приговоры по этому делу состоялись
в Преображенском на Генеральном дворе. В 1723 году на этом же дворе еще суд по делу обер-фискала Нестерова. Дело его было скоро окончено, но следствие об его сообщниках продолжалось долго. Для собрания нужных сведений была учреждена особая комиссия, которая получила название «Высшего суда контора розыскная». В 1726 году это название запрещено, а велено именоваться «Канцелярией графа А. Матвеева». Несмотря на неоднократные подтверждения о скорейшем окончании дела на Генеральном дворе, суд этот продолжал действовать еще в 1727 году.
Генеральному же двору поручена была отдача иностранцу Избранту в арендное содержание дубовых лесов по рекам Ветлуге и Юге с предоставлением ему монопольной торговли лесом по этим рекам. Для осмотра и описания их 15 июня 1700 года посланы были иноземцы же «командоры» Рес и Варланд; с Генерального двора к местному воеводе дан был наказ и послана грамота, чтобы он им чинил всякое содействие.
Между тем вообще принята была очень жестокая мера: все не только казенные, но и владельческие леса объявлены
За всякую порубку — не только огромный штраф, но и смертная казнь... А для наблюдения посланы во все места «вальдмейстеры»... Что же они делали? Невообразимо! Они даже крестьян в лаптях ловили для допытания, не из леса ли взяты лыки...
Не раньше как по смерти Петра сей указ был отменен, причем обнародовано, что «едва может ли где сыскаться свободное место, где б было не заповедано, а вальдмейстеры для своей пользы... чинят обиды... правят великие штрафы... крестьян держат в тюрьмах и за караулом» 41.
Рекрутская повинность, специально, как мы видели, возложенная на Генеральный двор, была едва ли не самой страшной... Наборов по всей империи общих произведено было пять (т. е. по одному через 4 или 5 лет), но зато местных, в некоторых или нескольких областях,—целых 40, почти по 2 в год. Каково было рекрутам, это описано в позднем указе самого Петра от 20 октября 1719 года: «когда в губерниях рекрут сберут, то сначала ведут скованных, а приведши в город, держат в великой тесноте по тюрьмам и острогам не по малу времени, и так еще на месте изнурив, отправят с нужным (т. е. скупым) пропитанием распутицей, отчего болеют и безвременно помирают... другие же не стерпя великой нужды бегут и, боясь явиться в домах, пристают к воровским компаниям».
Беглых кнутовали и ссылали, клеймили и вешали при полках; были назначены особые их поимщики, но «по многим местам явились многолюдные вооруженные станицы беглых солдат, драгунов, матросов, кои разбойничали и вступали даже в бой с гарнизонными командами».
А Посошков пишет: «на квартирах солдаты и драгуны так несмирно стоят, обиды страшные чинят, что исчислить их невозможно, а где офицеры их стоят, так и еще горше чинят. Того ради многие и домам своим не рады, а в обидах их суда никак сыскать негде: военный суд еще и жесток учинен, да и жестоко доступать его; понеже далек он от простых людей...».
Заметим, что кроме указанных нами рекрутских наборов происходили еще наборы рабочих.
Для постройки С.-Петербурга [99] пригонялось в течение многих лет кряду до 40000 работников; многие оставили тут свои кости.
Для крепостей Котлина, Азова, Кронштадта, для рытья каналов [100]—тоже... Это были вполне каторжные работы; они разоряли и раздражали население. Гибли тысячи, множество делалось нищими. Кто мог, бежал в глушь лесов, на Дон, в раскольничьи скиты и т. п. Но тем тягостнее было бремя для оставшихся...
Поделиться книгой: