Под знаком Рыб (сборник)

В эту минуту мимо нас проходит благообразного вида старик, и я вижу, что это тот кантор, пение которого я слышал в синагоге в Судный день. Многих канторов доводилось мне слышать, но, чтобы у человека даже скорбная молитва звучала так приятно и внятно, не слышал никогда. Я не раз пытался с ним заговорить, но все никак не получалось. Сейчас он поднимает на меня глаза, уставшие от плачей, и смотрит так дружелюбно, словно хочет сказать: вот, я здесь, если хочешь, давай поговорим. Но тут господин Андерман снова хватает меня за руку и не дает мне уйти. Конечно, я могу вырвать у него руку и уйти, но как раз в этот день на меня утром напала собака и порвала на мне одежду, и я понимаю, что, если я повернусь и пойду, господин Андерман увидит на мне рваный костюм.

Тут я вспоминаю, как этот кантор стоял за пюпитром, выпевая молитву «Из-за грехов наших», и бился головой об пол так, что дрожали стены, и мое сердце тоже сотрясается, и мне хочется пойти за стариком, но господин Андерман крепко держит меня за руку, и я стою, пытаясь изобразить на своем лице выражение удовольствия.

Тем временем моя жена пересекает Черный мост, подходит к дому доктора, который стоит рядом с почтой, и останавливается там, горбясь в ожидании и тоске. Я выхватываю руку из руки господина Андермана и иду к жене. Черный мост трясется под моими ногами, и волны реки поднимаются и отступают, отступают и поднимаются.

Под знаком рыб

Вступление

Поскольку я увидел, что история Фишла Карпа по большей части не известна людям в других странах, а если известна, то лишь частично или поверхностно – а ведь знание по верхам главный враг истинной мудрости, – я решил взять на себя труд пересказать эту историю в точности так, как она произошла на самом деле.

Я вполне сознаю, что не сумел прояснить все до единой детали и ответить на все до единого вопросы, нечего и говорить, что другие рассказали бы эту историю лучше меня, но, по моему разумению, не в мелких деталях главное, и не в ответах на пустяковые вопросы главное, и даже не в красоте изложения главное, а правда – вот что главное. И в этом смысле, да позволено мне будет сказать, что в моем рассказе все – святая правда.

1. Уважаемый человек

Фишл Карп слыл человеком особенным. Таких людей не в каждом поколении найдешь и не в каждом месте встретишь. Внушительного был роста, и такой же, как рост, имел охват, иными словами – каким был в высоту, таким же и в ширину. Что же до других его членов и сочленений, то все они были по той же мерке. И затылок у него был изрядной толщины, вровень с ручищей Еглона, царя Моава[47], как говорят у нас в Бучаче, а уж Еглон был человек тучный. Живот же у Фишла Карпа и вообще был особь статья, потому что живот у него жил собственной жизнью. В наши времена такие животы уже не водятся, но и во времена самого Фишла его живот числился среди главных бучачских примечательностей. Было раз, приехали купцы из Лемберга купить крупу в Бучаче, и встретился им Фишл Карп. Они посмотрели на него и сказали: «Даже у наших лембергских обжор и выпивох такой живот вызвал бы всеобщее уважение». Живот Фишла Карпа был объемист, как чан, в котором хозяйки варят повидло, недаром говорили, что подбородок Фишла Карпа в сравнении с его животом, как пупок курицы в сравнении с самой курицей, – а ведь подбородок у него был жирный, как у хорошего хозяина гусь перед праздником Хануки[48]. Поэтому Фишл оказывал своему животу всяческое уважение, чтобы у того ни в чем не было недостатка – хочешь мясо или рыбу, вот тебе мясо или рыба, хочешь соус с кашей, вот тебе соус с кашей, а если хочется тебе сливового компота, так вот сливовый компот, а к нему вдобавок вареная морковь, завернутая в кишку, фаршированную мукой, поджаренной в жире с изюмом. И все это не говоря о тех закусках, которые подают обычно перед обедом. А между одной главной едой и другой Фишл баловал свой живот еще и теми закусками, от которых голодные становятся сытыми, а сытые опять голодными.

У всех прочих людей в обычае приправу есть к мясу, а мясо прежде сливового компота и моркови с кишкой, но Фишл Карп и мясо ел раньше, чем приправы, и морковь со сливами накладывал себе перед приправами, и поступал так затем, что если вдруг явится мессия, чтобы на столе осталось чем его угостить, но чтобы живот Фишла был при этом уже полон и не грустил потом, несчастный, когда весь народ Израиля будет радоваться приходу мессии.

Если так кормил Фишл свой живот все шесть будних дней в неделю, то в субботу и в праздники – во много раз больше. Того, что он давал животу на одной лишь четвертой субботней трапезе, что предписана рабби Хидкой в дополнение к трем обычным, узаконенным Талмудом, хватило бы целому миньяну на весь субботний день, а уж того, что Фишл ел перед суточным постом Судного дня, простому человеку хватило бы на все три главных праздника – Песах, исхода нашего из Египта, Шавуот, дарования Торы, и Суккот, пребывания в шатрах при скитаниях синайских.

Но Фишл вдобавок отмечал обильной едой и возлияниями также и те праздники, которые не узаконены в Торе, но упоминаются в более поздних предписаниях, по возвращении нашем из Вавилонского пленения. И то же самое он делал во все другие особые дни, в которые Талмуд наказывает нам услаждать себя хорошей трапезой, и оказывал этим дням надлежащее уважение, продлевая такие трапезы до самой полуночи. И так же было у него в отношении всякой трапезы на исходе Царицы Субботы, ибо в нашем теле есть, как известно, одна косточка под названием «Луз», которая не получает услады ни от какой иной еды, кроме трапезы на исходе субботы, а из нее-то Господь, да святится имя Его, при грядущем воскресении мертвых создаст наши тела заново, и Фишл хотел особенно усладить эту косточку, чтобы она вспомнила его в загробном мире, где пребывают огромная рыба Левиафан и громадное животное Шор-а-Бор.

О всякой тыкве, едва пойдет в рост, уже знают, что из нее выйдет. О Фишле Карпе уже в отрочестве можно было сказать, что из него выйдет уважаемый человек. Праздновали как-то в синагоге чей-то день рождения. После молитвы именинник всем раздавал большие круглые коврижки и водку, потому что в те дни некоторые начали отмечать свое рождение по хасидским обычаям, а хасиды приносят в синагогу угощенье и водку – поднять «лехаим» за здоровье именинника и благословить усопшего при вознесении его души. Увидел Фишл старика, который отломал себе кусочек и не тронул остальное, и встал перед ним. Сказал ему тот старик:

– Чего ты смотришь?

Сказал ему Фишл:

– Смотрю я на этот маленький кусочек, как ты его жуешь-жуешь, а он все не уменьшается.

Сказал тот старик:

– Ты-то небось слопал бы такой кусок, только его и видели.

Сказал Фишл:

– Даже если бы дали мне все коврижки до единой, я бы и крошки не оставил проверить, годятся ли эти коврижки на Песах[49].

Услышал это сын того старика, схватил Фишла за ухо и сказал:

– Вот, даю тебе эти коврижки до единой, съешь на наших глазах, ставишь хоть одну, ляжешь на стол и получишь сорок плетей плюс одну.

Фишл выслушал и согласился. Двадцать четыре больших круглых коврижки было там, каждая толщиной как нос у сборщика податей в трактирах, и все в три слоя и замешаны на яйцах. Но Фишл съел все до единой, а под конец, опасаясь сглаза от четных чисел, попросил для неровного счета еще одну. На следующий день он поспорил в синагоге с другим именинником, что выпьет кувшин вина и ничем, даже размером с маслину, не закусит. Осушил весь кувшин, добавил к нему, по щедрости душевной, еще «ревиит»[50], но в лице ни капли не изменился.

По субботам и праздникам Фишл Карп обычно молился с первым миньяном, а в будни – со вторым и с третьим, а иной раз и вовсе один, потому что в субботу и в праздники у хорошего хозяина стол в доме накрывают заранее и утренняя трапеза для него готова – возвращается такой человек из синагоги, а тарелка и чашка уже издали встречают его, одна едой, другая напитками. Зато в будние дни многие дела задерживают человека, идущего на молитву: тут рынок голосит на множество голосов, там мясную лавку распирает от мяса, а то еще деревенский мужик или баба попадутся на дороге в синагогу, а в руках у них какая-нибудь живность, тоже вполне достойная кастрюли или сковороды. Как же наш Фишл поступал в таких случаях? Он брал палку для ходьбы в правую руку, талит и тфилин[51] в левую, и шел с ними по рынку, и заглядывал в мясную лавку, и по сторонам тоже непременно смотрел, и, если замечал где жирную куру, или славный кусок мяса, или достойный внимания фрукт, или же овощ, который стоило бы присоединить к трапезе, сразу брал для себя, пока другие не опередили. Если вмещала их сумка для талита и тфилин, он клал купленное в сумку для талита и тфилин и тогда после молитвы сам приносил это домой, а если накупал много и сумка не вмещала все покупки, то посылал их домой с посыльным – с каким-нибудь мальчишкой, который пришел в синагогу прочесть кадиш по умершему отцу, а то и с любым другим, кого можно было послать с таким поручением.

2. Фишл нашел рыбу

В тот день Фишл встал рано, как вставал обычно по будним дням. Вскипятил чайник и выпил горячего чаю с медом. Набил трубку и сходил в известное место. Потом заглянул в шкаф, где у жены стояли разные готовые блюда, и стал в мыслях пробовать каждое на вкус, переходя от одной еды к другой и от одного напитка к другому, ведь не все часы дня одинаковы, и вкус в разные часы тоже не одинаков – пришел тебе вкус на что-то, и есть оно у тебя, и будет твоему сердцу радость. Это в манне небесной, которая сошла на сынов Израилевых в пустыне, были все вкусы разом – кто хотел хлеба, тому она была со вкусом хлеба, кто хотел меда – со вкусом меда, а кто хотел жира – так и со вкусом жира, – а в нашей нынешней пище никакого вкуса нет, одно воспоминание о вкусе.

Решив, наконец, что он будет есть, когда придет с молитвы, с чего начнет, чем закончит и как угостится между тем и этим, Фишл взял свою сумку с талитом и тфилин и отправился в синагогу. Сумка эта была у него не из бархата, как обычно, и не из кожи нерожденного теленка, которого, бывает, находят в животе коровы, когда забивают ее на мясо, а из кожи особого теленка, от которой притом не отрезали даже той тончайшей полоски, которой хлещут входящих в синагогу вечером Судного дня. Этого теленка Фишл съел целиком в тот день, когда ему надлежало предстать перед царскими воинскими начальниками, которые прибыли отобрать подходящих солдат для военной службы. В те дни отменено было разрешение откупаться от царской службы, нанимая другого взамен себя, и теперь всякого годного тут же забривали, поэтому некоторые еврейские парни придумали истязать себя голодом, чтобы показаться негодными для службы. Но Фишл, который был весьма в теле, сказал себе: «Постись я даже год подряд, все равно буду толщиной в полминьяна, зачем же мне мучить свою душу? Лучше я побольше поем, и побольше выпью, и порадую себя, и буду весить еще больше, потому что у этих начальников всякий лишний вес называется дехфект». И поскольку благодаря тому теленку, которого он съел в один присест, с ним случилось чудо, и он заболел, и его освободили от царской армии, он сделал себе сумку для талита и тфилин из кожи этого теленка.

Итак, покончив с утренними делами, Фишл направился в синагогу, а выходя, сказал жене, что надолго не задержится, сообщая ей этим, что не намерен особенно затягивать утреннюю молитву, а потому пусть она поспешит и приготовит ему завтрак, чтобы по возвращении он нашел бы стол уже накрытым и приступил к трапезе без малейшей задержки. А затем вышел и на выходе наскоро поцеловал мезузу, открыв при этом для себя приятную новость, что если поесть на сон грядущий фруктового варенья, а утром поцеловать мезузу, то можно найти в ней немало сладости.

Но хотя Фишл и сказал, выходя, что не задержится надолго, жена его, Хана-Рохл, знала, что это пустые слова. Когда бы он ни намеревался вернуться немедленно, он все равно никогда не возвращался немедленно, потому что по пути в синагогу должен был по своему обыкновению сначала обойти весь рынок и заглянуть в мясную лавку, а потом выйти еще на окраину, чтобы загодя встретить мужиков и баб, которые несут в город овощи и птицу. Вот и в тот день Фишл направился в синагогу, а ноги привели его на окраину посмотреть, какую снедь тащат сегодня в город деревенские жители.

Тут-то и встретился ему рыбак, который пришел с уловом с берега Стрыпы и брел, согнувшись под тяжестью своего невода. Тяжесть эта мерно качалась на его плече и самого несущего тоже раскачивала. Фишл глянул и увидел, что это рыба бьется в неводе. Но какая! Такую большую рыбу ему еще никогда в жизни не доводилось видеть, и едва взгляд Фишла успокоился от сильного потрясения, душа его стала трепетать от страстного желания тут же этой рыбой насладиться. Желание это было столь страстным, что он даже не спросил, откуда взялась такая громадина в водах Стрыпы, где крупные рыбы отродясь не водились. Что же он все-таки сказал, завидев эту рыбу? Он сказал про себя: «Знает Левиафан, что Фишл Карп любит большую рыбу, вот и послал Фишлу Карпу то, что он любит». И хотя он не решил еще, в каком виде будет есть эту рыбу – вареной, или запеченной, или жареной, или маринованной, – в его мыслях уже собрались воедино все какие ни на есть вкусы, которыми может побаловать любителя рыбы белое мясо такого речного исполина.

Губы его задрожали, зубы покрылись слюной аппетита, точно кефаль, покрытая слюдой чешуек, а глаза так заволокло, что он уже не вполне различал самого рыбака. Как говорят у нас в Бучаче, подарки на Пурим видим, дарящих на Пурим не замечаем.

Рыбак увидел, что еврей таращится на рыбу и ничего не говорит, махнул на него рукой и пошел дальше.

Фишл испугался:

– Эй, человече, куда же ты?

Ответил ему рыбак:

– Продать эту рыбу, вот куда.

Спросил Фишл:

– А я что, уже не в счет?

Сказал тот:

– Коли хочешь купить, покупай.

Сказал Фишл:

– А почем твоя рыба?

Сказал ему рыбак почем. Сказал ему Фишл:

– А если я дам тебе меньше, так ты напишешь завещание и умрешь с горя?

Он знал, что такая рыба стоит вдвое против того, что запросил рыбак, но, если можно сбросить, почему не сбросить. Короче, один поклялся, что не сбавит ни гроша, другой поклялся, что не набавит ни полгроша, этот поклялся своим богом и всеми его святыми, тот поклялся своей головой, один повышал, другой спускал, один набавлял, другой уменьшал. Наконец, сравнялись. Фишл открыл кошелек и получил свою рыбу.

Рыбак пошел своей дорогой и исчез вдали, а Фишл все стоял на месте и глотал рыбу, как есть, живьем. Не то чтобы в самом деле живьем, конечно, но как человек, который увидел жирного гуся и говорит ему: «Ей-богу, я бы тебя проглотил, братец, как ты есть!» Потому что хоть Фишл и привык к рыбной еде, но такой большой рыбы еще не удостаивался ни разу. И хотя в Бучач привозили порой рыбу из больших рек, из Днестра и из Дуная, но такая огромная рыбина никогда еще в нашем городе не появлялась, а если и появлялась, то, значит, Фишла тогда кто-то опережал.

Он снова посмотрел на рыбу, потом на свой живот, потом на свой живот и снова на рыбу и сказал им обоим: «Видите, обжоры вы эдакие, что вам уготовано? Как только я закончу утреннюю молитву, мы с вами сядем вместе и познакомимся поближе». А затем поднял глаза к небу и подумал: «Знает Господь, благословен будь Он, что во всем нашем городе никто так часто не произносит благословение над едой, как это делает Фишл Карп, да и те, которые часто произносят, они ведь благословляют самую малость, лишь бы не меньше разрешенной для благословения части, а Фишл всегда благословляет полную трапезу. Так пусть же будет на то Господня воля, чтобы мы сейчас застали в синагоге свадьбу или обрезание и не было бы надобности дожидаться чтения “Таханун”[52]».

У хорошей мысли всегда на привязи другая хорошая мысль. Вспомнив о молитве «Таханун», он стал размышлять и обо всех остальных молитвах: когда они длинные, а когда короткие, когда в них произносят все слова, а когда сокращают, – и в который раз подивился мудрости Учителя нашего Моисея, который так замечательно все это распределил во времени. Тут тебе, скажем, Судный день, когда ни есть, ни пить нельзя, вот и проводят люди целый день в покаянных молитвах. И в дни других постов то же самое: умножают молитвы, потому что ни есть, ни пить все равно нельзя. Зато в канун Судного дня, когда заповедано плотно поесть и хорошо выпить, не говорят Таханун, и не произносят из Псалмов: «Да услышит тебя Господь в день печали»[53] и не читают благодарственный псалом. И в канун Песаха и на исходе Песаха вкушают такие обильные трапезы, что даже пирожки и коржики, которые остались от праздника Пурим, и те доедают. А если иногда что-то в этом порядке кажется затруднительным, вроде, например, поста Есфири[54], который назначен в канун праздника Пурим, то есть как раз в тот день, когда в доме пекут и варят на праздник и печь вовсю испускает свои ароматы, то стоит как следует углубиться в это дело, мы и здесь обнаружим нечто хорошее: ведь муки, пережитые нами в этот постный день, – удваивают они наслаждение от еды и возлияний потом, после поста, как удваивает их, скажем, мясная трапеза, разрешенная по случаю субботы посреди девяти постных дней месяца ав[55]. И если так, то почему учитель наш Моисей установил, чтобы Судному дню всегда предшествовал канун Судного дня? Чтобы человек мог как следует приготовиться к предстоящему посту посредством еды и возлияний.

Много еще славных мыслей пришло бы в голову Фишлу, если бы не купленная им рыба. Смотри, однако, – та же рыба, из-за которой он задумался об этих законах миропорядка, положила и конец его раздумьям. И почему? Потому что не все думают об одном и том же. Этот думает: «Пойду отнесу эту рыбу домой, будет у меня рыбное блюдо», а та думает: «Доколе буду я предана в руки его». Этот гладит ее по чешуе и предвкушает вкус разных рыбных блюд, а та ярится, как пойманная птица. У этого мир на уме, а у той война. Под конец рыба сдвинула свои чешуйки, словно одевшись в чешуйчатый панцирь, задрала один из плавников и приготовилась было вырваться из рук Фишла.

Фишл увидел эти приготовления и сказал рыбе: «Ну если ты так, то я покажу, что не уступаю тебе». И с этими словами взял ее между двух ладоней и стиснул что было сил. Вздыбились рыбьи чешуйки, и открылись жабры, и глаза уже собрались вылезти из глазниц, завидев, до каких пределов доходит злобность человеческих существ. Но Фишл Карп только посмотрел на рыбу и сказал ей: «Теперь ты знаешь, гадкое чешуйчатое, что Фишл Карп не из тех лицемеров, которые делают вид, будто им жалко петуха, которого они в Судный день крутят над головой, перед тем как принести в жертву во искупление своих грехов»[56].

И хотя у него были все основания сердиться на рыбу, он подавил в душе всякую обиду и даже напротив – добродушно посмотрел на нее и сказал дружелюбно: «Теперь, когда ты, как я вижу, отказалась от своих легкомысленных намерений, я буду обращаться с тобой, как подобает, и прежде всего укрою тебя от чужого взгляда, чтобы не сглазили, ибо ничто так не вредно для еды, как дурной глаз. Как говорила моя бабушка, чужой взгляд для еды – что кости для полного желудка. А если тебе скажут, будто человека ценят по тому, что видят на его тарелке, то да будет тебе известно: как богатых уважают за их богатство, хотя они прячут свое добро от чужого глаза, так же точно обстоит дело с тем, что ты ешь, и с тем, что ты пьешь, – если оно у тебя есть, то и хорошо, и слава Богу, а на людях лучше не показывайся ни во время трапезы, ни когда готовишь блюда для нее».

А еще одна причина, по которой Фишл обещал рыбе укрыть ее от людских взглядов, состояла в том, что в те дни весь Бучач зарекся от рыбного, ибо местные рыбаки подняли цену на всякий улов. Поэтому все в городе отказались есть рыбное даже в субботу. Вот Фишл и утешил рыбу, обещав скрыть ее от всеобщего негодования. Но когда он собрался было выполнить это свое обещание, обнаружились затруднения. Какие затруднения? А такие, что он не знал, каким образом ее спрятать. Сначала он думал укрыть ее между животом и одеждой, как это делают на таможне те, кто хочет уклониться от пошлины, но тем людям легко было втягивать свои животы, потому что они отощали из-за постоянных забот о своем пропитании, а у Фишла живот большой и никакой наружной добавки не принимает. Тогда он решил положить рыбу под одежду на грудь, но тут помехой ему стал двойной подбородок. Он посмотрел на рыбу, словно хотел попросить у нее дружеского совета. Но рыба, и без того немая по природе, была в этот час, по причине постигших ее бед, еще немее обычного и ничего ему не ответила. Если бы не сумка для талита и тфилин, так бы и не выполнил Фишл своего обещания и наверняка положили бы на его рыбу дурной глаз.

Сумка для талита и тфилин была у Фишла, я уже говорил, из кожи целого теленка и, как мне представляется, походила на тот музыкальный инструмент, который издает звук, когда музыкант его растягивает, – с той разницей, что тот инструмент испускает звук наружу и ничего не впускает к себе внутрь, тогда как сумка никакого звука наружу не испускала, зато принимала к себе внутрь все, что в нее совали, иначе как бы мог Фишл вложить в нее и мясо, и рыбу, и фрукты, и овощи, а порой даже пару голубей или цыпленка, а то и целую утку, которые он покупал по дороге в синагогу. Тем не менее даже такой величины сумка никогда в жизни не видела столь огромного существа, как эта бунтарская обладательница чешуи и плавников. Ведь рыба Фишла уже в возрасте одного года была такой же длины, как рука самого Фишла, а с того времени выросла в размерах еще в три с третью раза.

Талит и тфилин потеснились, чтобы оказать рыбе гостеприимство. И молитвенник потеснился тоже. Фишл сунул рыбу между ними, и сумка растянулась и приняла ее в себя. Рыба, ослабевшая от перемены мест, от дорожной тряски и от рукоприкладства Фишла, молча приняла эти новые муки и даже не возопила, как пророк Исайя: «Тесно для меня место»[57]. Однако помимо воли все же отомстила человеку, намного утяжелив его ношу своей тяжестью.

3. Посыльный в замену пославшего

Когда Фишл наконец пришел в синагогу, он обнаружил, что все миньяны уже разошлись. Первой его мыслью было: «Интересно, что за еда такая ожидала их с утра, что они так спешили с молитвой? Ведь теперь мне придется молиться одному, и я не услышу ни “Кдуша”, ни “Барху”». Тем не менее он не свалил вину на купленную рыбу и не сказал: «Это из-за тебя я опоздал к миньяну и душа моя не услышит ни “Кдуша”, ни “Барху”, чтобы ответить: “Аминь”». Напротив, он по-прежнему думал о ней с нежностью – как бы еще успеть приготовить ее для утренней трапезы, ведь именно эту трапезу всемерно восхваляют даже те мудрые книги, которые непрестанно осуждают чревоугодие, вроде «Эйн-Яаков», где так и сказано: «Шестьдесят бегунов мчались за человеком, привыкшем к утренней еде, и не догнали его».

И поскольку Фишл был человек осторожный и всегда соблюдал указания тех мудрецов, которые прославляли утреннюю еду, на него снизошло смирение, и он сказал себе: «А какая рыбе разница, кто именно отнесет ее сварить, я сам или кто-нибудь другой?»

И стал он искать Бецалеля-Моше, сына покойного маляра Исроэла-Ноаха, который обычно сидел в синагоге, ибо с тех пор, как его отец убился на работе – упал с крыши церкви, где чинил статую, и сломал себе шею, – этот Бецалель-Моше, единственный его сын, остался полным сиротой, без отца и без матери. Синагогальный служка разрешил ему ночевать в синагоге, а также нашел нескольких домохозяев, которые согласились выделять ему пропитание раз в неделю каждый, и вот теперь мальчик так и жил в синагоге и обедал что ни день в другом доме. Недостающее пропитание давал ему служка, а то, чего ему недоставало после служки, он зарабатывал собственными руками – изготовлял те таблички-мизрахи, которые вешают на восточной стене, чтобы при молитве знать направление на Иерусалим[58], делал вращающиеся таблицы для отсчета дней омер, что от праздника Песах до праздника Шавуот[59], и вдобавок рисовал буквы и узоры для тех салфеток, которые вышивают девушки, чтобы заворачивать в них халы и мацу, и обозначения на картах, которыми евреи играют на праздник Хануки, а христиане на свой так называемый «Лейл нитл»[60], который у них Рождество, да несравнимо будет. И за каждую такую работу он брал в оплату грош или два, а иногда что-нибудь съестное. Даже городской камнерез иногда использовал его – изобразить, например, на могильном камне руки первого первосвященника Аарона для лежащего под камнем коэна, или кувшин для левита[61], или близнецов для тех, кто родился под знаком Близнецов, или рыб для тех, кто родился под знаком Рыб, – и Бецалель-Моше наносил все такие рисунки на камне чернилами, а потом камнерез вырезал по ним на готовом памятнике.

В это время Бецалель-Моше сидел в углу за пюпитром кантора, возле шкафа со свитками Торы, в таком укромном месте, куда ничей сторонний взгляд не проникает и, погруженный в изготовление очередного мизраха, как раз остановился на знаке Рыб. Фишлу подумалось: «Сидит себе, будто заполучил блюдечко варенья и спрятался, чтоб ни с кем не делиться». Потом он посмотрел на животных – зверей, и птиц, и рыб, которых нарисовал на мизрахе сирота, и подивился, как это простой бедняк и сын бедняков способен с такой легкостью изображать все, что Господь, благословен будь Он, создал за шесть дней творенья. И опять ему подумалось: «А ведь я, если мне нужно подписать свое имя, так ведь я целый день боюсь, что пальцы меня подведут». И он поцыкал языком, как будто говоря: «Чудеса из чудес вижу я здесь». Сирота услышал его и в испуге прикрыл руками картинку.

Фишл посмотрел на паренька и сказал:

– Ты что же тут расселся, бездельник ты этакий?! За это время да на таком кусище бумаги ты бы мог уже заголовки всех глав Торы изобразить, даже с процентами от процентов на каждую. А ты что тут намаракал?! Это что – райский плод? Да не бойся, я его не съем! Такой плод даже для подарка на Пурим кантору или, там, нашему судье и то не подойдет. А это у тебя что? Знак Рыб, что ли? Вот этих заморышей ты называешь рыбами? – И Фишл ткнул пальцем в двух рыб, нарисованных на мизрахе, – голова одной против хвоста другой, плавники одной против плавников другой, у той глаз против хвоста этой, у этой глаз против хвоста той, и такая печаль льется из этих глаз, будто эти глаза не знают, что их знак – знак месяца адар[62], месяца радости. Засмеялся Фишл и сказал: – И вот это ты называешь рыбами. Если хочешь знать, что такое настоящая рыба, так я тебе сейчас покажу. – Он открыл сумку для талита и тфилин, вытащил оттуда свою рыбу и сказал: – Думаю я, что ты и в молитвеннике не найдешь, как благословлять такую огромную рыбу. А представь себе, как она хороша вареная, или печеная, или жареная или маринованная! Так вот, возьми ее, и пойди, и скажи моей жене Хане-Рохл, скажи ей так: «Реб Фишл жаждет отведать эту рыбу». Можешь не сомневаться, она меня понимает с одного слова, и уверяю тебя – не успею я закончить молитву, как эта рыба будет уже на блюде.

Бецалель-Моше посмотрел на рыбу, которая содрогалась в руках Фишла в точности так же, как содрогался на земле Исроэл-Ноах, его отец, когда упал с церковной крыши. А рыба меж тем собрала последние силы, чтобы вырваться из рук этого человеческого существа, которое истязало ее своими режущими, как полынная горечь, словами. Но Фишл стиснул ее изо всей силы и сказал: «Трепещешь ты, холодно тебе, озноб охватил тебя, да? Так вот, сейчас я отправлю тебя к себе домой, и там жена моя Хана-Рохл разведет огонь, и согреет для тебя горячую воду, и накормит тебя луковицами и перцем, которые увеличивают телесное тепло и прогоняют озноб».

Закрыла рыба от горести глаза, в которых уже рисовалась уготованная ей смерть, и вознесла к небу великий плач. Если бы я перевел его тебе на наш человеческий язык, вышло бы примерно вот что:

Не в водах глубоких, могучих наступит конец моих дней,Не в древней реке я увижу мгновенье кончины своей,Нет, в злобных руках человека умру я сейчас безвозвратно,И мольбы напрасны мои, они человечьему слуху не внятны.

А когда рыба окончательно лишилась сил, Фишл положил ее на стол, вынул из сумки молитвенные принадлежности, поднял рыбу и снова затолкал ее в сумку. Рыба, утратившая последние силы и уже наполовину мертвая, безмолвно приняла все эти муки и не выразила никакого протеста. А Фишл напоследок еще раз открыл сумку, чтобы рыба увидела его лицо перед тем, как он передаст ее в чужие руки. Открыл, улыбнулся удовлетворенно и сказал: «В похвалу твою скажу тебе прямо в лицо – ты мне по нраву и вполне достойна стать моей едой. А Фишл Тинка[63] и Фишл Фишер, не говоря уже о Фишле Гехте[64], он же сводный брат Фишла Фишмана, все эти Фишлы пусть завидуют Фишлу Карпу лютой завистью».

Похвалив таким манером рыбу, Фишл обернулся к сироте и сказал:

– Так сколько у тебя ног? Всего-то две? Так сложи их вместе, и сделай из каждой по две, и беги бегом сказать моей жене Хане-Рохл то, что я говорю тебе, а именно: реб Фишл Карп, чтобы он был здоров, желает вкусить эту рыбу, поэтому поторопись и свари ему ее так, как он любит.

Бецалель-Моше поднял на него глаза и попросил разрешения сначала спрятать свой мизрах. Фишл засмеялся и сказал:

– Глупый ты парень, чего ты боишься? На твой мизрах даже мышь не покусится. Но если ты так уж хочешь, то спрячь его и поторопись, потому что Фишл Карп хочет узнать, какой вкус у этой рыбы.

Бецалель-Моше спрятал свой рисунок и свои принадлежности и взял рыбу, уложенную в сумку для талита и тфилин, которую Фишл опустошил, чтобы поместить в нее рыбу.

И вот лежит эта рыба в сумке для талита и тфилин, и душа ее просит смерти, ибо опротивел ей уже этот мир, в который все существа приходят для того, чтобы умереть, и даже если свершат самые великие дела, все равно кончают смертью. Но как же она думала, если была уже как мертвая? А вот как. Она умерла, но муки ее все еще были живы.

Если бы не эта ее постыдная смерть, то надлежало бы поведать, как положено законом, обо всех добрых и славных деяниях покойницы и восхвалить каждое из них. Но поскольку она пала так низко, я ограничусь лишь некоторыми из этих деяний, включая также дела ее предков, а также те, которые произошли до того, как она попала к Фишлу Карпу. И не удивляйся, если я не буду называть ее по имени, ибо у нее нет имени, потому что рыбы, питая глубочайшее уважение к своему царю Левиафану, не позволяют себе иметь личных имен. Более того, до завершения всех шести частей Талмуда ни один вид рыб не имел даже общего имени. А чтобы ты убедился, что это именно так, напомню тебе, что во всех стихах Библии, где упоминаются рыбы, имя вида никогда не называется.

4. Деяния владычицы вод

Так вот, деды и прадеды покойницы были из тех достопочтенных водоплавающих, которые вели свою родословную от рыб, попавших вместе с пророком Ионой во чрево кита. И поскольку сердца тех рыб прилепились к молитве пророка, вознесенной в этом чреве, они последовали за ним и тогда, когда изверг его кит по приказу Господа нашего, благословен будь Он. Из этого явствует, кстати, что не может быть никаких сомнений в том, что свою молитву Господу, благословен будь Он, Иона возносил тогда, когда еще находился во чреве кита, а не только после того, как вышел на сушу, как это утверждают некоторые комментаторы и толкователи, ссылаясь на то, что, де, в книге Ионы написано: «И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита»[65], а не «во чреве кита».

Но как же попали эти достопочтенные водоплавающие в наши края, столь далекие от мест пребывания Ионы? А где, по-твоему, вознес свою молитву Иона? Он вознес ее как раз в таком месте, где море соединяется с рекой, ибо сказал он Господу, благословен будь Он: «Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня…»[66] И потому, выйдя с Ионой из чрева кита, эти рыбы устремились из моря в упомянутые потоки и с того дня катились с волны на волну, из одной реки в другую, иногда по своей воле, иногда помимо нее. Нет числа тем рекам, по которым они прошли, и нет конца водам, в которых довелось им плыть, и нет числа бурям, пронесшимся над их душами, и нет предела сетям и неводам, в которых они находили свою смерть. И в конце концов уцелевшие остатки их великого племени добрались до наших вод, до той реки Днестр, что течет по землям Его Величества Кайзера, – подобно тому, как добрались сюда же люди из рода Кикниш, которые произошли из семени пророка Ионы, о чем говорит само их имя, ибо слово «Кикниш» произошло от слова «кикайон», а кикайон – это то растение клещевина, которое Господь произрастил, чтобы защитить Иону от солнечного жара. Не знаю, остался ли еще в живых кто-нибудь из этого рода Кикниш, но на кладбище в Лемберге есть могилы нескольких из них.

Замечу тебе, однако, что многое из того, что я сказал выше и что ранее почиталось бесспорной истиной, в наши дни стало все чаще подвергаться сомнению, и появились сейчас такие люди, которые говорят даже, будто все, мною сказанное, это сказки, иными словами, что вся родословная нашей рыбы – выдумка чистой воды. Не в том смысле выдумка, что покойница не была потомком своих предков, но в том, что они, то бишь ее предки, – не дети своих предков, то есть тех предков, которые им приписываются, иными словами, тех рыб, которые были с Ионой во чреве кита. И вот сегодня любой школьник радостно чирикает вслед за ихтиологами, будто все те рыбы, которые были вместе с Ионой во чреве кита, давно вымерли, и даже семя их исчезло, и не осталось от них ни единой рыбешки, чтобы при случае подкрепить больного, и потому всякий, кто говорит: «Я вышел из чрева Кита вместе с пророком Ионой», – просто лживый выдумщик. Но я говорю тебе: если даже у нашей рыбы не было наследственной знатности, была у нее знатность собственная. И если ты хочешь понять, что это значит, то я тебе расскажу – кое-что на языке самих рыб, а кое-что и на нашем человеческом, как это делали первые мудрецы, которые тоже ведь иногда вкладывали человечьи слова в уста животных, зверей и птиц, только эти мудрецы были очень мудры, и все, что делали, они делали ради мудрости и назидания, ибо хотели, как сказано в Книге Притчей Соломоновых, «простым дать смышленость»[67], которая также в силу написанного «научает нас более, нежели скотов земных»[68]; мне же, который даже ученику их учеников не ровня, достаточно просто рассказать тебе, как все было на самом деле.

Уже в ранней молодости, будучи еще светло-зеленой, наша покойница числилась среди самых уважаемых обитателей водных глубин. Все обыкновенные рыбы, большие и маленькие, боялись ее. Не дожидаясь, пока она направится к ним, они плыли ей навстречу и живыми бросались ей в рот. Так поступали и те рыбы, которые плавали на животе, и те, которые плавали верхом на собственных ребрах, и рыбы-правши, и рыбы-левши – все они приплывали сами, по собственной воле, чтобы стать ее пищей. И точно так же рыбы с огромными носами и рыбы с выпученными глазами. И те рыбы, у которых нос и глаза справа, и те, у которых нос и глаза слева. А у нашей рыбы сердце находилось близко к щекам, и она никому не открывала свои жабры, а просто разевала пасть и ела в свое удовольствие. И хотя мы никогда не слышали, чтобы подобные рыбы водились в наших реках, но об этой рыбе, из-за ее силы и могущества, говорили, пусть и преувеличивая слегка, что ей подчинялись даже хищники морские.

В окружении челяди она плылаи всюду вершила кровавые дела.Она плыла сквозь морские дали,и все ее чешуйки и плавники танцевали.То рыбешку, то щуку отправит в рот –ей праздник и веселье, а врагам наоборот.Белую рыбу зубами схватити, пока не прикончит, не скажет: «Хватит».А то, бывало, набьет себе ротвсей той мелочью, что в водорослях живет.Подданных топтала и рвала на кускии мыла их кровью свои плавники.С одними вела жестокие споры,а с другими, бывало, дралась без разбора.Открыто и тайно убивала без сожаления,и от гласа ее увядали растения.А потом целый день предавалась нирване,лениво лежа в кровавой ванне.Подданных своих заставляла поститься,а сама начинала есть и веселиться.На ее банкетах рекой лились напитки,и ее славословили мудрые улитки.Она танцевала с сынами Левиафанаи командовала ими, как матросами капитаны.А еще в ее честь звенели арфы –мол, она спасла от смерти глупых карпов:Карпы лентяи, могут спать целый день,и в смертный сон погружает их лень,Она же их так злобно гоняла,что этим от ленивой смерти спасала.А в конце банкетов награждала музыкантов и певцови прогоняла министров из их дворцов.В общем и в целом, скажу тебе лучше, –она была воплощеньем благополучья.И если чего-то ей недодали,так только огорчений, тревог и печали.

И вот, когда наша рыба прошла таким манером по всему Днестру и обозрела его вдоль и поперек, ей захотелось увидеть также его притоки и познакомиться со своими сородичами, потому что не было такой реки или речки в большинстве европейских стран, где бы она ни могла найти своих единоплеменников. И это не их заслуга и не их позор, а просто результат круговорота событий, которые порой приводят к тому исходу, а порой к иному.

Итак, обследовав весь Днестр, наша рыба повернула к тому месту, где в него впадала Стрыпа, но не прервала в этом месте свое путешествие и не вернулась в днестровские воды, а сказала себе: «Пойду посмотрю, что там есть, в этой Стрыпе».

Никому не ведомо, произошло это на Стрыпе близ деревни Хуцин или на Стрыпе подле деревни Кишелевич, но в любом случае ни там, ни там наша рыба не задержалась, а плыла и плыла, пока оставалась сила в ее плавниках, и в конце концов доплыла до города Бучач – того самого города Бучач, что лежит на той же реке Стрыпа.

Она приплыла в Бучач и сказала: «Буду жить здесь, ибо по сердцу мне это место». Увидели ее рыбы Стрыпы и испугались, потому что никогда в жизни не видели такую огромную рыбу. Они даже подумали по ошибке, что она из семени самого Левиафана, то есть из тех рыб, что родились у него прежде, чем Господь, благословен будь Он, кастрировал этого Левиатана, а самку его убил и засолил ее мясо для того пира праведников, который состоится после Страшного суда. И посмотри – сегодня, когда наша рыба низвергнута с прежней своей высоты, все стрыпские с жаром отрицают, будто говорили о ней такое, а кто уж никак не может отрицать, потому что против него есть свидетели, объясняет, будто говорил это в шутку.

Короче, стрыпские рыбы стали платить ей дань и приносить дары. И в силу множества этих даров воды Стрыпы опустели и в Бучаче наступило великое безрыбье. И хотя мы не занимаемся здесь хронологией, но, говоря приблизительно, можно сказать, что это произошло в 5423 или в 5424 году, то есть в 1663 или 1664 году по христианскому счету, потому что именно в эти годы наши бучачские рыбаки подняли цены на рыбу до невозможного, и весь город пришел к главе раввинатского суда просить, чтобы он объявил отступником всякого, кто купит рыбу у рыбаков, пока те не спустят свою цену.

А наша рыба тем временем все плавала себе в водах Стрыпы, и все стрыпские рыбы признавали ее власть над собой и платили ей выкуп за свою жизнь – кто близким другом, кто братом, кто другим родственником.

Власть этой рыбы была безгранична,а сама она чувствовала себя преотлично.Ела выкуп без трудов и заботи растила с удовольствием свой живот.И потому она разрослась свыше всякой меры,так что не было равных ей по размеру.Она отдавала всем приказыи никто не перечил ей ни разу.Завидная была у нее доля,потому что все спешили исполнить ее волю.Не успевала она подумать, что бы попросить,а ей уже это спешили приносить.

Однажды выдался дождливый день на Стрыпе. А рыбы хоть и живут всегда в воде, но когда сверху падает капля, они жадно ее хватают, как будто никогда не пробовали вкуса воды. И наша рыба тоже подплыла схватить свою каплю.

И вот, напившись этой вышней воды, самой лучшей из вод, той воды, что поливает землю, и утоляет жажду, и удобряет тело, и утончает чувства, она легла, довольная собой, и плавники ее расслабились, как у всякой рыбы, которой вздумалось отдохнуть.

И все это время вокруг нее подобострастно стояли все те, кто жаждал ее покровительства, и простирали к ней свои плавники, и шелестели своими чешуйками. И если бы я вздумал перевести эти их знаки на человеческий язык, то получилось бы примерно вот что: «Она созерцает то, что находится меж водами горними и водами нижними, то есть постигает те премудрости, они же высшие мудрости, из которых проистекают затем все прочие простые мудрости».

5. В день беды

Но не зря люди говорят, что хорошо ловить рыбку в мутной воде. В тот дождливый день замутились воды всех рек, и ручьев, и озер из-за дождевых потоков, которые волокли с собой пучки травы, комья земли и грязь из луж, и потому все рыбаки вышли на берега и забросили свои неводы в воды рек, больших и малых, – и в Вислу, и в Днестр, и в Прут, и в Буг, и в Сан, и в Подгорец, и в Донец, и в Быстрицу, и во все прочие реки своих стран и городов. И в Стрыпу, что возле Бучача, тоже забросили, хотя в те дни не было в Бучаче среди евреев таких, кто бы купил у них рыбу.

Итак, пришел некий рыбак и забросил свой невод в воды Стрыпы. А наша рыба доселе не видывала такого невода, ибо в ее местах, то есть на берегах Днестра, рыбачьи снасти отличались от тех, что на Стрыпе, и тот невод, который забрасывали в Днестр, не походил на тот невод, который забрасывали в Стрыпу. Каждой реке свой путь, сказано в Талмуде, то есть у каждой реки свои обычаи. Так что отныне, если встретится тебе что-либо, чего ты не понимаешь, смело относи это за счет различия неводов.

Наша рыба увидела невод и весьма удивилась. «Если это гора, то с чего вдруг здесь поднялась гора?» Она не раз тут бывала и никогда не видела здесь никакой горы. «А если это подводная скала, то как она здесь появилась и кто проделал в ней столько отверстий? А может, это живое существо, и эти отверстия – его глаза, а если так, кто этот многоглазый, может, это, не приведи Господь, ангел смерти, которого все страшатся?» Устрашилась и наша рыба и взмахнула одним из своих плавников, чтобы поскорей уплыть отсюда. Но, увидев, что многоглазое существо за ней не гонится, сказала себе: «Даже ангел смерти не смеет меня убить». И, избавившись от страха, снова захотела понять: кто он, этот неизвестный, и что он здесь делает?

И тогда она развернула один из своих плавников и принялась грести навстречу тому, что приняла поначалу за гору, за подводную скалу и даже за живое существо, а о том, что оно в действительности, не имела ни малейшего представления.

Стрыпские рыбы увидели, что она несется прямиком к неводу, и охватил их великий страх. Ужаснулись же они по той простой причине, что никто из тех, кто туда попадал, назад еще не возвращался. Они хотели было закричать: «Не приближайся к тому месту, держись подальше от сетей!» – но страх сковал их языки. И не успели они оправиться от испуга, как на них напало еще и великое изумление: неужто она не знает, что это пагубная ловушка для ловли рыб? Впрочем, некоторые из них по наивности своей решили, что их рыба – такой герой, что даже рыбачья сеть для нее игрушка. И эти рыбы начали возвеличивать ее героизм и насмехаться над сетью, поскольку нашелся герой, для которого и ловушка – игрушка. Наши стрыпские рыбы все еще называли невод сетью, пользуясь языком царя Соломона, вечной памяти, который употребил это слово, когда хотел описать человеческую слабость, говоря: «Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть…»[69] – и так далее. И вот что я добавлю к этому: если даже такая ничтожная и слабая ловушка, как рыболовная сеть, может погубить живое существо, то, согласись, – тем более может привести к дурному большая западня, в которую вдруг попадают в недобрый час.

Так вот, пока некоторые из стрыпских рыб поощряли героизм нашей рыбы, другие, напротив, рвались предостеречь ее криком: «Напряги свои плавники и спасайся! Не то приблизишься к этой сети, и случится с тобой такое, чего ты и не ожидаешь». Но потом те и эти посоветовались друг с другом и пришли к единому мнению: следует воспользоваться случаем и избавиться от этой пришлой рыбы раз и навсегда. И тогда большинство из них притворились немыми и не стали ничего ей кричать. А те, что не в силах были молчать от радости, что настал конец этой злодейке и скоро они избавятся от нее, – те избрали путь льстивой лжи и стали кричать ей – если перевести на человеческий язык, – что, мол, «госпоже нашей приличествует дворец куда больше этого, но сейчас, увы, трудные времена, потому что бучачские жители решили лишить себя удовольствия от рыбы и не покупают ее даже в субботу». Наша рыба соблазнилась мыслью, что невод – это дворец, который построили в ее честь, сверкнула своим подданным на прощанье чешуей и распахнула глаза, словно говоря себе: «Ну, заглянем и посмотрим». Тут некоторые из стрыпских рыб начали было раскаиваться: «Ой, что мы наделали, сейчас она поймет, что мы хотели ее свергнуть, и отомстит нам». Но ей уже был подписан приговор – погибнуть. Она попалась в ловушку собственной глупости и вплыла в свой дворец, сиречь в невод, и принялась разглядывать все, что есть в ее дворце, сиречь в неводе, и пробовать от всего, что приготовил ей тот, кто на самом деле пришел по ее душу, сиречь рыбак.

И вот руку нашего рыбака потянуло вниз, все ниже и ниже. Он-то привык к рыбам бучачской Стрыпы, в большинстве своем небольшим, и решил поначалу, что это не рыба тащит его руку и невод, а тело утопленника, какого-нибудь байстрюка. Он злобно проклял тех распутниц, что топят своих младенцев в реке, и те рвут его невод, и подумал даже, что стоило бы оставить этого младенца в воде. Пусть байстрюк помучается подольше, ежели еще жив, а эти его мучения будут потом взысканы с его матери. Но рука его все тяжелела и тяжелела и уходила вниз все глубже и глубже. Тут он понял, что мертвяк замышляет втянуть в реку не только невод, но и его самого, и стал поспешно вытаскивать свою добычу.

Рыба ощутила, что ее поднимают и она возносится все выше и выше. «Уж не вознесение ли это моей души?» – подумала она. И поскольку с ней никогда не случалось ничего подобного, а она привыкла, что все в жизни происходит только ей на пользу, она пришла к выводу, что это и в самом деле то вознесение души, которого удостаиваются праведники. И вот, в добавление ко всем тем званиям, которыми ее титуловали с тех пор, как она воцарилась в водах Стрыпы, она возомнила себя также и праведницей и разозлилась на своих министров и подданных за то, что они никогда ее так не называли.

Если бы не были уже написаны бесчисленные нравоучительные трактаты, мы даже на примере одной этой рыбы могли бы познать всю тщету минутной славы. Смотри – вот огромное существо, наводящее такой страх на всех других ему подобных в водах Стрыпы, что те готовы принести ему в жертву своих братьев и близких, и нет предела льстивым словам, которые произносятся в его адрес, и вдруг приходит беда, и, поскольку пришла беда, сразу не осталось никого рядом – хотя бы затем, чтобы утешить в этой беде, хотя бы для виду. Напротив, в ту же минуту все мелкие стрыпские рыбешки задрали головы и стали насмехаться над нашей рыбой и кричать ей: «Тебя поднимают, чтобы объявить царицей там, наверху, как ты была царицей тут, внизу». Посмотри на них, на этих мельчайших, о которых наши мудрецы, благословенна их память, говорили, что всякое взрослое из малого, а всякое малое из мельчайшего, ты посмотри, как эти ничтожества, никогда в жизни не смевшие и рта раскрыть, сами видевшие в себе всего лишь пищу для больших и сильных, которые замечали их, лишь когда хотели заморить червячка, – посмотри, как они все теперь стали вдруг героями и смело смеются ей прямо в лицо. Воистину, впору сказать вслед за Гемарой[70], чуть изменив ее по необходимости: «Все, что бывает на суше, бывает и в воде».

6. Вознесение, ведущее к унижению

Вытащил рыбак свой невод и обнаружил в нем огромную рыбу. В водах Стрыпы он ничего подобного никогда еще не видывал. Выдающееся количество мяса и жира было в этой рыбе, плавники ее были красными от крови, а чешуйки сверкали, точно чистое серебро. Зауважал себя рыбак – вот я какой умник, вот я какой герой! Но на что, скажи, человеку ум и геройство, если нет у него в придачу к ним богатства? Ведь в те дни наш Бучач, как я уже рассказывал, отказался покупать рыбу, даже в субботу, хотя и заповедано нам, евреям, услаждать святую субботу рыбным блюдом. И почему отказался? Потому что рыбаки наши, как я уже тебе тоже говорил, подняли цены на рыбу много выше того, чего она на самом деле стоила.