Агатангел, или Синдром стерильности

А потому, что хочу казаться лучше, чем есть на самом деле. Ведь приятно делать вид, будто работаешь не за деньги, а для собственного удовольствия. И неприятно осознавать финансовую или психологическую зависимость от работы. Приятно убеждать себя: я остаюсь в газете не потому, что некуда идти, а для пользы общего дела, для «высшей» цели, хоть и не до конца понятно, почему и отчего она высшая, а как только мне все это надоест, от альтернативных предложений зарябит в глазах. Неприятно опасаться, что альтернативных предложений будет не так уж и густо, и совсем неприятно бояться, что их не будет совсем. Приятно многозначительно молчать о своих проблемах и преодолевать их, гордо подняв голову. Неприятно униженно оправдываться за то, на что и так не можешь повлиять.

Ведь от того, что именно и как именно я скажу пану Незабудко, количество денег на счету редакции вряд ли увеличится. И мы с ним хорошо все понимаем, поэтому продолжаем играть свои роли: он каждый раз вызывает меня, чтобы «вздуть», хотя отлично знает, что эти упреки, как правило, незаслуженные, а я каждый раз не цитирую ему ни Эминема, ни Позаяка, ни Подервьянского, как порекомендовали бы мне авторы моих любимых психологических пособий. С тем же успехом мы с паном Незабудко могли бы просто обменяться цитатами: «Х…ня такая зовется демократией»[6] — «Свобода, бля, свобода, бля, свобода!»[7] И отослать этот диалог Инвестору как очередной символ того, что все и дальше продолжает быть таким, каким быть не должно.

Пан Незабудко тоже хочет казаться себе лучше, чем есть на самом деле, поэтому продолжает работать в этом проекте, хотя и говорят, что у него пруд пруди других предложений во Львове, Киеве и за границей. Возможно, он делает это «для пользы общего дела». А может, ему тоже нравится чувствовать себя единственным в этом городе главным редактором единственной ежедневной газеты. Во Львове, не говоря уже о Киеве, он был бы одним из главных редакторов, хотя, несомненно, одним из лучших.

Наверное, чувство незаменимости и собственного героизма гораздо важнее денег, комфортных условий труда, еще чего-то, что никому из нас не может дать «КРИС-2». Эта игра на амбициях увлекательна, но опасна. Если единственный ребенок в семье, которому постоянно повторяли, что он самый лучший, самый умный, самый красивый и вообще самый-самый, окажется вдруг в большом мире, где никто не будет обращать на него столько внимания и восторгаться каждым его словом, он скорее всего растеряется и почувствует себя несчастным. Возможно, наш редакционный коллектив и еще «надцать» человек, которые формируют «тигиринский феномен», ощущают слишком уж приятный психологический комфорт в своем тесном мирке. Ведь мы — не такие, как все мещане, не посредственности, не зациклены на быте и собственных комплексах. Мы привыкли эпатировать окружение, оно привыкло игнорировать нас, но если не избегать закоснелости этого status quo, потом ощутишь дискомфорт во внешнем мире, даже если это будет среда городка хоть немного покрупнее. Сужение перспективы подобно пленке на теплице. Если ее прорвать, растения испытают на себе эффект «озоновой дыры» и могут погибнуть, а могут приспособиться и стать более выносливыми. Если бы растения имели возможность выбора, вероятно, они бы предпочли нерегулярный полив и отсутствие тепличных условий, а не рискованную попытку сделать дырку и пустить внутрь прямой солнечный свет. Хотя я не уверена, что они выбрали бы именно это. Кому однозначно выгодна эта ситуация — так это Нашей политической силе, и только, ведь, пока мы работаем «за идею» и стоически миримся с безобразными условиями труда, наш Инвестор экономит весьма конкретные и весьма немалые средства, которые ему пришлось бы заплатить, если бы каждый из нас воспринимал эту работу только как источник пополнения семейного бюджета.

— I still don’t give a fuck, y’all can kiss my ass, — в который раз повторил бы нам Эминем, но ему нас все равно не понять.

Я не могу утверждать, что сама понимаю все до конца. Даже в том, что касается меня самой, не говоря о более широких обобщениях. И пока я этого не пойму, у меня нет шансов написать свою кандидатскую. Разве что сменить тему, — что тоже означает поражение.

Противоречивость всех этих чувств почему-то заставляет меня вспомнить интервью одного тигиринского прозаика, которое он брал сам у себя и печатал в «КРИСе-2». Там тоже было про амбиции и тоже очень непонятно: «Моя амбициозность не поглощает меня на столько уж процентов. Здесь даже пол мало что определяет, несмотря на все особенности психики, я все же склоняюсь к моторике. Хотя все это вообще-то уже не имеет значения. Ничто не имеет значения в этом продажном мире, ничто! Только искусство вечно. Только искусство — вечно! Вспомните мои слова, когда все вокруг ссучатся и забудут, как это было. Вспомните меня и помяните! Только искусство вечно! Хотя и оно, зараза, последнее время что-то не продается».

Как достичь самоокупаемости, или Степан Волк

Говорят, он стал тринадцатым коммерческим директором, пытавшимся превратить нашу газету в прибыльный бизнес. Возможно, именно так это и было, точно сказать никто не мог, поскольку двенадцать его предшественников слились в синкретический образ, имевший две основные характеристики: «уже новый директор» и «все еще старый директор». Первая из них означала, что очередной директор уже уволился, и на его место пришел следующий, а вторая — что какой-то из них задержался больше, чем на несколько недель, и стал «все еще старым».

Я смутно припоминаю лицо одного из них, который когда-то, кажется, был военным, по крайней мере, он так выглядел, когда приходил на работу в армейских кирзовых сапогах, шинели и шапке-ушанке, ходил по редакции, чеканя шаг, говорил кратко и только фразами в повелительном наклонении: «Поставить сюда эту хвотографию!», «Снять отсюдова этот текст», «На пятиминутку всем постр-роиться. Раз-два!» Именно ему принадлежит первая идея коренной реорганизации работы «КРИСа-2». Он разделил сотрудников на два «подразделения», которые условно называл «первое» и «второе». В первое входили пан Незабудко, пан Фиалко и пан Маргаритко. Во второе — мы с Олежкой Травянистым и пан Айвазовски. Командовать обоими подразделениями была назначена Снежана Терпужко, статьи которой больше всего нравились свежеиспеченному директору. Снежана благодарно отнеслась к новому руководству, которое наконец-то по достоинству оценило ее способности. Правда, покомандовать Снежане так и не удалось, потому что она проболела все две недели, которые новый директор проработал на своей должности. А как только выздоровела, на его место пришел другой, и реорганизацию отменили. Этот директор в целом не имел особых претензий к газете, жаловался только на то, что статьи, по его мнению, слишком длинные, он успевает забыть начало, пока дочитает до конца. Директор же «военный» почему-то ужасно не любил фотографий зарубежных киноактеров в телепрограмме. Он внимательно следил за оттиском каждой страницы корректуры, и лишь только видел незнакомое лицо, тотчас в бешенстве прибегал ко мне и хорошо поставленным командирским голосом орал: «Ликвидировать эти французские морды! Мать вашу! За шо я деньги типографии плачу? Не за этих же пидаров! А-атставить!» Бесполезно было ему объяснять, что Том Круз, как и Ингеборга Дапкунайте — отнюдь не французские и тем более не морды, и совсем уж не пидары, приходилось менять снимок, причем на узнаваемый для босса. Обычно это заканчивалось тем, что все фильмы в телепрограмме иллюстрировали фото Богдана Ступки и Аллы Кудлай, от «У домашнего очага» до «Терминатора-3», с «Москва слезам не верит» включительно.

Этот коммерческий директор запомнился мне также своими попытками «выражаться культурно», поскольку, с его точки зрения, должность этого требовала. За консультациями по этому поводу он обратился к пану Незабудко. Тот посоветовал ему вместо самых частотных в лексиконе директора терминов употреблять слова «манюрка» и «цюцюрка», аргументируя тем, что так говорит сам Роман Виктюк. Пана Незабудко наш директор уважал и совета послушался. Правда, постоянно путал значения обоих слов и опасался, что смысл выраженного «культурно» окажется не вполне понятным собеседнику. Поэтому чаще всего у него выходило что-то подобное «Та манюрка вся эта ваша х…ня. А може, цюцюрка, мать её».

Степан Волк начал свою работу с общего собрания сотрудников редакции. Несмотря на молодой возраст (ему еще не исполнилось и тридцати), Степан уже успел результативно потрудиться в рекламном бизнесе, заработать капитал и открыть собственную фирму под названием «Евро-минус» (таким образом он хотел выделиться на отечественном рекламном рынке, где фирмы через одну назывались «Евро-плюс»). Занятость в «КРИСе-2» он собирался сочетать с основной работой, сделав своих клиентов рекламодателями газеты и пообещав им за это скидки.

Редакционный коллектив отнесся к Степану предвзято. Наверное, сказалось суеверие перед числом 13, а может, люди просто устали от постоянной смены директоров. Но Степан Волк верил в свои силы. Цель его была благородной, средства оправдывали эту цель, но, как и каждый, кто стремится творить добро, на своем пути он наживал главным образом новых врагов.

Степан создал бухгалтерию, правда, нам и дальше не выдавали зарплату, а только заставляли подписывать бумаги за якобы полученные суммы, что было нужно для налоговой отчетности. Суммы эти были крайне незначительные и далеко не отвечали даже официальному прожиточному минимуму, но все равно было досадно, особенно когда уже давно ничего не получал. Но если кто-нибудь из нас осмеливался выразить недовольство таким положением вещей, Степан предлагал уменьшить наши неофициальные, в несколько раз большие зарплаты до размеров официальной, и тогда обещал регулярные выплаты. На этом дискуссия, как правило, заканчивалась, поскольку все верили, что именно так Степан Волк и сделает. За первый месяц своего пребывания у власти он уже дважды сокращал неофициальные зарплаты, так ничего еще и не выплатив.

Волк был романтиком, держал на рабочем столе фотографию жены, которая как раз писала диссертацию по философии и была беременна их вторым ребенком. Степан сидел на работе до поздней ночи, но ежечасно звонил домой, чтобы жена не чувствовала себя одинокой. Иногда он звонил даже тогда, когда в кабинете сидел кто-то из вызванных им сотрудников. Беседа с женой обычно ограничивалась с его стороны вопросом «Все нормально?», а с ее стороны — ответом «Все нормально» (вариант — «Да-да»). То есть либо у них действительно всегда все было нормально, либо ни о чем другом они не говорили.

Степан Волк активно занимался спортом и самообразованием, изучал английский, разбирался в компьютерах, читал всю украино- и русскоязычную прессу, которую только можно было достать в нашем городе, и любил порядок и конкретные договоренности.

Период, когда у власти оказался именно он, вынудил пессимистически настроенную часть редакции в очередной раз согласиться со Швейком в том, что не бывает так, чтобы не могло стать еще хуже. А другую, настроенную оптимистически, по-украински рассчитывать на то, что все, что ни (не?) делается, все к лучшему, на всякий случай оставляя в скобках крошечное «не» как символ сомнения, плацдарм для отступления и последней надежды.

Именно в этот период начали худеть редакционные кошки Кася и Тася, а в кабинетах друг за другом увядали цветы в горшках.

Их, эти цветы, редакционные работники начали сносить на работу еще до того, как закончился ремонт. Оказалось, никто из нас не представлял себе рабочее место без зелени. Пан Незабудко со свойственным ему размахом привез из Львова целую конструкцию для расстановки и развешивания горшков, смонтировал из нее несколько меньших конструкций и распределил по всем кабинетам. У каждого из сотрудников любимым оказался свой, отдельный вид растений. Пан Маргаритко увлекается разведением цитрусовых и фикусов. Дома их у него уже столько, что пройти между деревьями крайне трудно, поэтому он очень обрадовался, когда появилась возможность перенести часть растений на рабочее место. Его кабинет первым стал напоминать джунгли, в целом ему удалось разместить в довольно небольшой комнатке семнадцать фикусовых деревьев и десять цитрусовых.

Кабинет пана Фиалко не менее плотно заполнен традесканциями, тут спокойно могли бы собираться молодые шимпанзе и упражняться в лазанье по лианам.

Резкий курс на самоокупаемость, который вдруг взяла наша газета на третьем году своего существования, выявил неготовность к этому не только цветов и кошек, но и большинства наших сотрудников. Ничего удивительного: ведь с первых дней работы каждый из нас старательно лелеял в себе ощущение принадлежности к эксклюзивному проекту, гордился его элитарностью, а заодно и собственной неординарностью. Вместо этого Степан Волк предлагал нам несколько довольно простых для усвоения тезисов:

1) газета — это продукт, и делается он не просто так, а для продажи;

2) изготавливая продукт, ориентироваться нужно не на производителя, то есть на себя, как это было до сих пор, а на потребителя, то есть читателя;

3) реклама приносит деньги, а не занимает газетное место, поэтому относиться к ней следует с почтением и уважением, а не с презрением и пренебрежением;

4) если не хватает денег, необходимо уволить старых работников и на их место взять новых, которые согласятся работать за меньшие суммы;

5) каждый сотрудник должен выполнять первые три пункта, а когда будет не хватать мотивации, вспоминать о четвертом.

Но простыми и доступными эти тезисы казались только ему и еще, возможно, нескольким его соратникам из рекламного отдела и фирмы «Евро-минус». Для редакционного коллектива каждая из этих истин была почти личным оскорблением, посягавшим на профессиональное достоинство, представление о себе и общественное мнение о газете. Степан отчего-то решил, что мне его программа должна быть особенно хорошо понятна, и неоднократно пытался найти во мне своего единомышленника, вызывая на откровенные разговоры в свой кабинет. Эти разговоры происходили, как правило, в обеденный перерыв, и Степан предлагал мне разделить с ним трапезу — растворимый суп из самых дешевых и старательно запакованный женой бутерброд с вареной колбасой (Степан был последовательным в воплощении в жизнь принципа экономии как залога финансового успеха). На десерт — кофе с сигаретой (и то, и другое также «эконом-класса»). Чтобы в кабинете не воняло сигаретами, Степан время от времени брызгал в воздух аэрозолем для туалетов с хвойным запахом. Этот запах, перемешиваясь с сигаретным, вызывал в моем желудке какую-то неконтролируемую реакцию, и мне приходилось напрягать все силы, чтобы не выблевать остатки завтрака (от растворимого супчика я предусмотрительно отказывалась). Эти усилия мешали мне сосредоточиться на том, что говорил Степан, и я в основном молчала, чем создавала у него иллюзию достижения цели. Не знаю, почему на этот запах так бурно реагировал именно мой желудок, нос вел себя гораздо сдержаннее, возможно, благодаря хроническому насморку.

Аргументы директора, насколько мне удалось их уловить, были довольно убедительными. Ни одна идея, даже идея элитарной газеты, не стоит того, чтобы работать на нее совсем бесплатно, — это ни у кого не вызывало сомнений. Но то, что дилемма «пожелтение или нищета» все же заставит нас сдаться, осознавать было больно. И наши сотрудники всячески пытались проигнорировать приземленные понятия: тираж — реклама, реклама — прибыль, прибыль — зарплата, зарплата — рейтинг, низкий рейтинг — увольнение. Последнее становилось для многих единственным стимулом прислушаться к советам директора.

Постепенно все уразумели, что теперь у нас больше не будут печататься обширные аналитические материалы на тему особенностей последней книжной ярмарки во Франкфурте-на-Майне, Варшаве или Париже, переведенные без сокращений из какой-либо центральной газеты соответствующей страны, не будут публиковаться тексты законопроектов Верховной рады, протоколы заседаний горсовета, профессиональные филологические дискуссии по новому правописанию, тексты проповедей Папы Римского по случаю Рождества Христова, не будет кусков чьих-то курсовых, дипломных, диссертаций, научных исследований на разнообразные, хотя и всегда достаточно элитарные темы, не будет графиков вместо иллюстраций и страниц вообще без иллюстраций, как не будет и страниц без рекламы, а будут, наоборот, страницы с одной только рекламой, будет увеличиваться газетная площадь под кроссворды, гороскопы и статьи на темы криминала и новостей от городских коммунальных служб, и уменьшаться площадь под темы культуры, искусства и науки. Статьи будут становиться все короче, иллюстрации — все больше, ярче и привлекательнее, заголовки — все скандальнее и сенсационнее, и набраны они будут огромными буквами, так, чтобы их можно было прочитать издалека. Тихий интеллигентный имидж нашего издания «для своих» придется забыть навеки, взяв на себя тяжелую и неблагодарную, хотя, возможно, финансово стабильную миссию популярного народного издания.

Каждое утро Степан Волк собирал редакционное совещание и засыпал присутствующих цифрами убыточности газеты, задолженностей у всех возможных кредиторов, реальной опасности скорого банкротства, откликами о том или ином материале частных распространителей, киоскеров, уличных продавцов газет, сотрудников отдела сбыта, сотрудников отдела рекламы, сотрудников бухгалтерии, водителей троллейбусов, таксистов, таможенников, милиционеров, больных стационарного отделения родильного дома и травматологии, своей тещи, жены, шурина, родичей из провинции, соседей и просто случайных прохожих, — всех, кто мог нас купить и кому мы отныне обязаны были продаваться. Он заставлял нас прислушиваться к их откликам, писать так, как им нравится, как им понятнее, ограничиваясь одними только фактами, обращаясь только к скандальным темам, избегая аналитических обобщений, выводов, слов иностранного происхождения или слишком детального раскрытия темы.

Наблюдая за мимикой пана Фиалко в ходе этих совещаний, я хорошо представляла себе, какими словами ему хочется приложить нового директора, когда на последней странице приходится писать заголовок «Больше секса в каждый дом», или «Искусственный пенис — теперь это реальность», либо «Нашли маньяка-убийцу», не говоря уже об «Украинки, берегите девственность». Эти статьи нуждались конечно же в соответствующих иллюстрациях. Поэтому навсегда можно было забыть о тех популярных когда-то в тесном кругу наших читателей интеллектуальных карикатурах, из которых я понимала в лучшем случае каждую вторую и которые не всегда были смешными, зато всегда — чрезвычайно изысканными и наполняли каждого, кто смог разгадать замысел художника, приятным осознанием принадлежности к числу истинных интеллектуалов. Степан Волк разрешал печатать в газете только те карикатуры, которые продолжали традицию старого советского «Перца» или анекдотов на русскоязычных интернет-сайтах. Они редко бывали смешными, поскольку карикатуры в большом количестве и за минимальные гонорары редко бывают таковыми, зато стали доступными для понимания, и сотни восхищенных читателей обрывали редакционный телефон со словами благодарности за улучшение содержания газеты, увеличение объема телепрограммы, удвоение числа входящих в нее телеканалов и повышение качества анонсов фильмов (раньше анонсы в основном давались к фильмам, скажем, Бунюэля или Годара, помеченным HIT или MEGAHIT, теперь же я анонсировала в основном боевики и остросюжетные фильмы и по требованию директора именно их отмечала как HIT или MEGAHIT, правда, иногда позволяла себе не замечать опечатки вроде SHIT, MEGASHIT или «селодрама»).

Количество рекламы на страницах газеты существенно возросло, и нам даже начали выплачивать старые задолженности по зарплате. Пока что главным образом силикатным кирпичом, сосновыми досками, мешками с цементом, уроками английского языка, бесплатными туристическими путевками, но и это было приятно. Иногда выдавали и деньги, причем нужно отдать Степану должное: платил он столько, сколько обещал, и тогда, когда обещал.

Как выяснилось впоследствии, достигал он этого не только с помощью эффективной финансовой политики, но и методом изощренного давления на Инвестора. Вместо того чтобы угрожать забастовкой или невыходом газеты, что не всегда действовало, Степан обещал Инвестору разместить в газете политическую рекламу конкурента, то есть ТиДвиБЗ(е), что могло бы пошатнуть рейтинг Нашей политической силы, ведь «КРИС-2» имел довольно сильное влияние на национально сознательный электорат города. Это срабатывало, пока Инвестор верил, что Степан сможет сделать «КРИС-2» самоокупаемым.

Степан Волк категорически запрещал вносить коррективы в утвержденный им план размещения рекламы, и часто приходилось отказываться от публикации тех или иных текстов, когда для них не оставалось места. Если раньше какую-нибудь оплаченную информацию могли спокойно перенести со страницы на страницу, ошибочно дать дважды или не дать совсем, теперь за этим лично следил коммерческий директор.

Среди прочих Степан ликвидировал и рубрику «Антигороскоп», которую пан Незабудко в свое время внедрил в качестве противовеса собственно гороскопам, составленным его сестрой. «Антигороскоп» писался в редакции и складывался из пророчеств такого рода: «Не забудьте надеть трусы, и вам завтра обязательно повезет». Степан считал, что подобные вещи оскорбляют читателей, и отныне за немалые деньги заказывал гороскопы у ясновидящей и ворожеи Василины. Когда кто-нибудь осмеливался заметить, что это противоречит курсу суровой экономии и что гонорары внештатникам в «КРИСе-2» платить не принято, Степан объяснял, что Василина согласилась взять гонорар бартером, и именно потому на каждой странице мы печатаем ее рекламу в виде отклика бывшей пациентки Марфы Кобылы: «Благодаря Василине я узнала, почему муж пьянствует, а я не могу забеременеть. Ворожея с такой точностью нарисовала портрет моей подруги, которая наводила порчу, что сомнений не осталось. Пришли мы к Василине, она исполнила старинный обряд, теперь мы с подругой беременны, а муж с того времени не употребляет никакого алкоголя и не бреется. Сердечно благодарим за помощь». Однажды этот рекламный блок ошибочно напечатали в черной рамке, ворожее три дня звонили перепуганные клиенты и клиентки, которые подумали сами понимаете что, Василина обиделась и отказалась писать для нас гороскопы, тогда вместо нее и под ее именем это продолжал делать пан Незабудко, настолько удачно имитируя стиль, что никто из читателей не заметил подмены. Не заметила этого, по-видимому, и сама Василина, поскольку никаких жалоб от нее не поступало. Возможно, ей понравились гороскопы пана Незабудко. Или она просто не читала «КРИС-2».

Кардинальные перемены произошли и в содержании публикуемых в нашей газете кроссвордов. Степан Волк был убежден, что ни один человек не купит газету, чтобы вписать в клеточки кроссворда слова наподобие «пейоративность», «дуализм», «компаративистика», «импеданс», «инкапсуляция», «колоратура», «сиквел» и при этом не путать, когда последнее слово относится к компьютерным технологиям, а когда — к кинобизнесу. И опровергнуть этот аргумент было бы затруднительно. Но мы не сдавались и, в свою очередь, пытались уверить директора, что среднестатистический житель Тигирина должен знать, чем цензура отличается от цезуры, а оксюморон от «Стиморола», и что составлять с такими словами кроссворд — это вовсе не издевательство над читателями, а просто стремление даже в такой «попсовой» рубрике демонстрировать определенный интеллектуальный уровень, а также отличаться от других изданий, в которых кроссворды были похожи друг на друга, как близнецы. Чтобы доказать последнее, пан Незабудко даже купил одновременные выпуски «Подробностей», «Документов и аргументов» и «Аргументов и подробностей», и оказалось, что все три напечатали совершенно одинаковые кроссворды одного и того же автора, причем с одной и той же орфографической ошибкой: «высочайшяя гора мира».

Каждый из нас был по-своему прав, поэтому, когда мирно договориться не получилось, Степан просто запретил ставить кроссворд без его ведома. Отныне он лично перечитывал ответы, и если находил хотя бы одно непонятное ему слово, кроссворд не публиковали.

Уменьшилось и количество страниц, отведенных на освещение тем культуры: сначала таких страниц было две в каждом номере, затем одна, потом в одном из номеров совсем ликвидировали культурную страницу, и наконец она стала выходить только раз в неделю, причем на ней было запрещено размещать тексты длиннее четырех абзацев. Сначала мы пытались бороться, и зачастую статья состояла из одного-двух сложноподчиненных предложений. Но Степан Волк молниеносно запретил и это, ограничив количество слов в предложении (не больше 10). Культурная страница все больше походила на спортивную, поскольку состояла преимущественно из цифр: тиражи проданных книг, дисков и билетов на киносеансы, часы работы выставок, даты и время концертов и презентаций, цены на билеты. Изредка — некрологи, сообщения о вручении премий или о юбилеях известных личностей (количество гостей, стоимость платьев, подарков и напитков).

Целью коммерческого директора было достижение «западных стандартов журналистики». Так он называл идеал, к которому стремился, не объясняя, что именно это означает: стандарты бесплатных газет, которые раздают в метро, или авторитетных аналитических еженедельников.

Но среди нововведений Степана Волка были и такие, что нравились всем. Например, хит-парад под названием «Не для прессы». Тут еженедельно публиковались высказывания политических деятелей такого характера:

Интервью с А.

Вопрос: Что Вы думаете по поводу безработицы на Украине?

Ответ: Ликвидировать льготы, поднять коммунальные тарифы и еще раз ликвидировать льготы.

Вопрос: А налоги?

Ответ: На х…, бля.

Или —

Интервью с Б.

Вопрос: Какой, на Ваш взгляд, должен быть государственный язык на Украине?

Ответ: Язык и роль государства в обществе должны быть родными, а управлять толпой — это легче, чем выучить этот язык. Отсюдова и проблемы.

Вопрос: А какую роль во всем этом сыграло прошлое Украины в СССР?

Ответ: СССР строили по такой схеме: если ты способный и чего-то достиг, то переезжаешь в Москву — хоть ты госчиновник, хоть деятель искусств. И наш Кобзарь, и Гоголь реализовались там. Или в Питере. Та все одно.

Вопрос: А почему у нас так плохо продаются книги?

Ответ: Выгоднее их продать, чем ждать, когда их кто-то начнет покупать.

Вопрос: Что Вы имеете в виду?

Ответ: Та все то же самое.

И вот, после напряженной борьбы с нами, с конкурентами, с рекламодателями, с собственником и самим собою (иногда и у нашего директора бывали моменты уныния, когда он жалел, что вообще взялся за это безнадежное дело), после борьбы, что длилась более полугода и во многом оказалась успешной, Степан вдруг сдался. Однажды, неожиданно для всех, он созвал общее собрание и объявил, что снимает с себя полномочия коммерческого директора. На какие бы то ни было вопросы отвечать отказался и оставил нашу, уже почти коммерческую газету, так сказать, ни рыбой ни мясом.

Как выяснилось впоследствии, он был снят с должности за корректорский недосмотр: нашего Инвестора ошибочно назвали лидером ТиДвиБЗ(е) вместо ТиДвиБЗ(не), а кроме того, допустили опечатку в самой фамилии Основателя, из-за чего она стала выглядеть довольно непристойной. Это увольнение кардинально изменило дальнейшую судьбу Степана, он полностью посвятил себя религии и стал монахом в одном из православных монастырей Киева, оставив жену с двумя детьми руководить фирмой «Евро-минус». Говорят, недавно у него появились экстрасенсорные способности, и теперь он бесплатно лечит (по другим слухам — чистит карму) многочисленных больных, которые сходятся в монастырь со всей страны. Кажется, из соседних стран также.

А в газете тем временем наступило безвластие. И тут выяснилось, что, несмотря на более-менее своевременные выплаты очень скромных ставок и гонораров, задолженность перед типографией чрезвычайно велика, и типография практически через день отказывается предоставлять свои услуги, в то же время опасаясь совсем прекратить сотрудничество, ведь тогда газета могла бы обратиться к конкурентам, так и не заплатив. Большие суммы задолжали поставщикам бумаги и другим фирмам. До сих пор не заплатили даже за офисную мебель и компьютеры, которые купили еще в самом начале работы. Со всех сторон редакцию обступили долги, счета, угрозы кредиторов. «КРИС-2» оказался на грани банкротства.

«Третий труп неизвестного»

Под такими заголовками вышли три самые популярные газеты нашего города — «Подробности», «Документы и аргументы», «Аргументы и подробности» — через две недели после исчезновения мистера Арнольда. Все они рассказывали об изувеченном трупе полноватого мужчины среднего возраста, найденном ночью на помойке возле всё того же дома. На теле не обнаружили никаких документов, а отрезанная голова исчезла. Рядом с телом нашли футболку с надписью «Holland». «Ведется работа по установлению личности потерпевшего, — писали газеты. — Существует предположение, что потерпевший может оказаться исчезнувшим при странных обстоятельствах гражданином Голландии, который проходил двухнедельную стажировку в газете „КРИС-2“».

Теобальд Полуботок-Свищенко. Дневники. Окончание

Больница Шато д’Амур расположена на пересечении немецкой, французской и швейцарской границ с немецкой стороны. Возможно, именно это привело к преобладанию здесь тенденции презирать все немецкое (в общем-то, еще Гете заметил, что «у немцев вежлив лишь обман»), терпеть все швейцарское и уважать все французское. Интересно, повлияло бы на эту пропорцию перемещение клиники на несколько километров в глубь французской или швейцарской территории? Наверняка сказать можно только одно: это никак не повлияло бы на господство здесь культа всего украинского, что лежит в основе лечебного метода моего отца.

Презрение ко всему немецкому часто можно встретить и за пределами клиники Шато д’Амур, особенно среди эмигрантов, которые не освоили еще в должной степени язык своей новой родины, поэтому вынуждены удовлетворяться весьма ограниченным кругом общения. Но тем не менее, большинство представителей этого круга свято верит Набокову, мол, «в малом количестве немец пошл, а в большом — пошл нестерпимо». Хотя только меньшинство в этой среде знает, кто такой Набоков, и совсем уж единицы угадают, из какого произведения эта цитата.

Подбором персонала больницы занимается лично мой отец, Шарль Полуботок-Свищенко. Основным условием трудоустройства является ненемецкое происхождение или хотя бы ненемецкая фамилия. Тут не найдешь никого с фамилией Бирбаум, Шульц, Либкнехт, не говоря уже о Борманах, Мюллерах или Келлерах. Мне рассказывали, что однажды пытался устроиться санитаром человек по фамилии Гофман, но не взяли даже его, несмотря на то, что одним из главных элементов здешнего лечения служит привитие пациентам любви к литературе, танцу, музыке и изобразительному искусству. Мой отец убежден, что только человек, образование и мировоззрение которого обогащены достижениями всех этих видов искусства, может снова обрести утраченную внутреннюю гармонию, а также гармонию с миром, который его окружает.

Лечение при помощи «эстетически-натуральной концепции Полуботка-Свищенко» предусматривает два важнейших пункта: отвращение к эстетике немецкой и обожествление эстетики украинской. Но это совсем не означает, что достижения немецкой культуры исключены из арсенала средств, которыми лечат пациентов в Шато д’Амур. Совсем наоборот: кроме творческого наследия Эрнеста Теодора Амадея Гофмана (а также его произведений, написанных еще под собственным именем Вильгельм, до того, как писатель его изменил в честь Моцарта) тут используют произведения Гете, Гейне, Шиллера, Гельдерлина и даже Гюнтера Грасса. На стенах можно встретить немало полотен Хундертвассера (в палатах поклонников авангардного искусства) и иллюстраций к сказкам братьев Гримм (для всех остальных), пациенты часто обедают под музыку Бетховена и проходят курс так называемой «катарсисно-шоковой» терапии, слушая в больших количествах произведения Шнитке, который хоть и не жил в Германии всю свою жизнь, зато родился и жил в России, что, по мнению моего отца, делает его диагноз особенно сложным. Но основная цель этих упражнений — довести до сознания каждого пациента, что немецкий менталитет — мать депрессии, а немецкая нация склонна к неврозам больше, чем любая другая в мире.

— Вдумайтесь сами, — любит повторять мой отец. — Кем был один из самых выдающихся немецких поэтов, Гельдерлин? Сумасшедшим, заточенным в темницу, все творчество которого исполнено трагизма, безысходности, ощущения апокалипсиса. Какая нормальная нация создаст культ такого человека?

Или другая гордость нации, «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса. Начинается словами: «Да, я не скрываю, я пациент специального медицинского учреждения». Карлик из дурдома анализирует немецкую новейшую историю. И это культовый роман немецкой литературы XX века. Я уже не говорю о всяких там поборниках «народно-культового» искусства типа Ганса Йоста, герои которого хватаются за револьвер, услышав слово «культура», и откровенно заявляют: «Я немец! Поэтому я хорошо знаю, что жизнь нельзя насиловать разумом». Другими словами, на воре шапка горит.

А музыка Шнитке? У вас возникает ощущение, что это писал психически здоровый человек? А возьмем «Майн Кампф» и создание Третьего рейха под руководством психически больного человека. Разве могли бы до такого ложиться французы со своим волокитой Вийоном или циником Рабле? Что уж говорить о жизнерадостных украинцах (мой отец — один из немногих, кто умеет увидеть в задумчивой тоскливости этой нации неутомимый оптимизм). Из «Майн Кампф» они делают «Майн Кайф» — гениально, и это совсем молодой парнишка с остроумным псевдонимом Цыбулько — то есть «Луковичка». Я слышал, что он скрывает свою настоящую фамилию, потому что работает советником президента и боится, что крамольная поэзия может повредить его политической карьере. Покажите мне хотя бы одного такого немца! Даже Наполеон со своими откровенными комплексами кажется забавной и легкомысленной фигурой на фоне мрачной немецкой истории.

Поскольку преобладающее большинство пациентов клиники — немцы по национальности, основной причиной их болезни мой отец считает именно менталитет. Избавиться от него, хотя бы частично, можно только вобрав в себя при изучении культурных достижений других наций часть их менталитета. Прежде всего, конечно, речь идет о нации украинской.

«Только не русских! — подчеркивает при каждом случае мой отец. — Берегитесь русских, не берите в руки Достоевского. Иначе вы никогда не излечитесь. Единственная нация, которая больна еще больше, чем немцы, — это русские с их Тарковскими, Сологубами, самоубийцами Маяковскими-Цветаевыми-Есениными, Булгаковым и его Мастером в сумасшедшем доме и Боландом в советской России, с ее Сталиными, Хрущевыми и Ельциными. Психиатрия еще не достигла даже такого уровня развития, чтобы разобраться во внутренностях патологической русской души, не говоря уже о каком бы то ни было лечении».

Пациентов русского происхождения, даже частичного, здесь сразу же кладут в отдельную палату, а их родственников предупреждают, что нет ни малейшей гарантии успешного лечения. «Эстетическая концепция» их терапии особенная. Таких пациентов пытаются «переместить» в мировоззрение родственное, но более здоровое, гармоничное и ироничное. По мнению отца, им необходимо получать заряд оптимизма от общеславянской культуры, прежде всего украинской и чешской. «Энеиду» Котляревского и «Бравого солдата Швейка» Гашека он считает идеальными транквилизаторами для взбаламученной и насквозь пронизанной трагизмом русской души.

Конечно, отцовские идеи далеко не сразу признали в научном мире. Такой авторитет в области психоаналитики, как Украина, которую далеко не каждый европеец самостоятельно способен найти на карте, — сначала это вызывало в лучшем случае удивление. Но не все известное эффективно, а не все эффективное должно быть известным. Эта терапия неоднократно доказала свою действенность, и больные потянулись к новому методу. Один из пациентов, потомок древнего, но обедневшего княжеского рода, родители которого, спасаясь от революции, выехали в эмиграцию, попал в Шато д’Амур, когда вдруг осознал, что он — единственный наследник российского престола. Подтверждением этого он считал свою фамилию Неподелимов, которая должна была символизировать, что именно на нем лежит священная миссия восстановить Российскую империю в ее территориальных границах 1913 года. Ему приснился сон, что его прабабушка родила внебрачного сына от одного из членов последней царской семьи, и этот сын стал его отцом. И хотя физиологически такое развитие событий выглядело не слишком возможным, Неподелимов решил, что теперь он не просто имеет право претендовать на трон Российской империи, но и должен позаботиться о наследнике и продолжателе династии. Последнее в его пожилом возрасте было наибольшей проблемой.

После курса лечения в Шато д’Амур этот человек понял, что истинное его призвание — отнюдь не восстановление империи, а создание в русской литературе героя наподобие Энея или Швейка. Поскольку только та нация может претендовать на мировое первенство, в литературе которой существует настоящий народный герой с настоящим народным юмором. К счастью, господин Неподелимов не очень был знаком с современной русской литературой и не знал, что такого героя до него уже создал Владимир Войнович. К счастью — поскольку пациента не удалось окончательно вылечить, хотя его поведение стало гораздо более спокойным, чем до терапии. Неподелимова даже выписали из клиники, и единственное проявление болезни сейчас — литературные чтения новых разделов его книги, которые он устраивает своей семье раз в месяц. Персонаж, созданный господином Неподелимовым, зовется Ванька, он носит козацкие усы, красные шаровары, пьет много водки, закусывает ее салом, играет на балалайке, мастерски исполняя частушки (правда, одна из них почему-то называется «Ой, чий то дуб столь»), живет во времена Петра I и ездит по царскому поручению в Европу демонстрировать миру русскую культуру. Основная концепция книги заключается в том, что историки совершенно неправильно трактуют образ Петра I как царя, пытавшегося «прорубить окно в Европу». На самом деле он был первым, кто понял, что спасение для загнивающей Европы придет именно с Востока, а точнее — из России. И потому еще тогда пытался «прорубить Европе окно в Россию». Поэтому посылал в свет не боярских сынков, чтобы они научались ремеслам и наукам, а простых людей, чтобы они распространяли в мире народную русскую культуру.

Когда вы попадете в клинику Шато д’Амур, у вас вряд ли возникнет впечатление, что вы в больнице. Во всех коридорах и комнатах создан домашний уют, везде стоят цветы, пациенты прогуливаются по дорожкам в обычных костюмах, никаких халатов, и на первый взгляд их трудно отличить от посетителей. Все тут формирует атмосферу максимального психологического комфорта. В помещении под названием «Приемная» вы не увидите никого, но не пугайтесь, услышав откуда-то с потолка голоса, ведущие странный диалог:

— Вы хотели зайти?

— Да, мне даже кажется, что я уже зашла.

— Не все, что нам кажется, существует на самом деле.

— Но не все, что существует на самом деле, нам кажется, не так ли?

— Безусловно, вопрос только в том, насколько все это имеет смысл. Ведь если все наше существование не имеет смысла, то как могут иметь смысл отдельные аспекты этого существования? А то, что наше существование имеет смысл, еще никто не доказал.

— С другой стороны, если отдельные аспекты нашего существования имеют смысл, то не может быть, чтобы само существование в целом было лишено какого бы то ни было смысла. Кроме того, никто еще так и не доказал, что наше существование лишено какого бы то ни было смысла.

— Хм, вы, безусловно, правы. Я думаю, вы все же зашли. Заполните вашу карточку.

Узнали принцип? Даже если нет, не страшно, после окончания курса терапии подобные намеки вы будете подхватывать с первых же слов. А «своих» будете узнавать по безупречному украинскому акценту, особенно при декламации хрестоматийного:

Обедка три не поденькуешь, На муторне и засердчит. Тогда тоскою закишкуешь И в буркоте заживорчит. Попробуй позубать жевами, Харчудок нажелуть пихами! Веселье сразу понутрит, Об лихо гряном заземлюешь, Про свой забуд поголодуешь, К досаде бег и учертит[8].

Особенности семейной генеалогии

Мою прабабку по отцовской линии, Соломию-Корнелию Галичанко, в нашей семье вспоминать не любят, хотя она, безусловно, самая знаменитая фигура в роду Галичанко. Соломия-Корнелия обладала исключительным колоратурным сопрано, абсолютным слухом и уникальной музыкальной памятью. В три года она уже напевала арию Виолетты, один раз услышав ее в исполнении певицы, приглашенной на прием по случаю дня рождения отца. Как и надлежало девушке из состоятельной семьи, Соломия-Корнелия получила домашнее музыкальное образование, но того, что могли дать репетиторы, показалось ей чрезвычайно мало. В пятнадцать лет она убежала из дому со своим учителем музыки и подалась в Вену, где ее сразу взяли в оперную труппу. Через два года Соломия-Корнелия стала самой известной оперной певицей Европы, родичи от нее отреклись и утратили надежду породниться с богатой аристократической фамилией Драпежинских, восемнадцатилетний сын которых потерял голову от красоты панны Галичанко. Со временем о ее невероятной красоте будет ходить не меньше удивительных легенд, чем о ее сверхъестественном голосе. Будут рассказывать, что ее роман с престолонаследником Карлом-Стефаном Габсбургом едва не закончился самоубийством королевского потомка после того, как сердцем прекрасной любовницы коварно завладел его сын Вильгельм, больше известный под именем Василь Вышиваный. Но постепенно отец смирился с утратой, осознав, что молодые люди составляют идеальную пару. Их любовь длилась более пяти лет, была бурной и полной неожиданностей, — следуя в том характерам обоих влюбленных. Но, забеременев, Соломия-Корнелия навсегда покинула внука императора Франца-Иосифа и поехала рожать мою бабку в Париж. Там ее поджидал бывший любовник Райнер-Мария Рильке, который жил в поместье состоятельных друзей, и они с радостью согласились принять у себя на время беременности и родов известную певицу. После рождения моей бабушки, Августины Галичанко, поэт почувствовал, что слишком уж семейная атмосфера, царящая в замке, мешает его музе, и переехал жить к другим почитателям своего таланта (богатых и гостеприимных друзей у него было много), а Соломия-Корнелия отдала мою бабушку на воспитание в семью кесаря (мать принца Вильгельма очень об этом просила) и вернулась в венскую оперу, где продолжила карьеру.

Я помню Соломию-Корнелию с неизменной трубкой (несмотря на множество крайне нездоровых привычек, она прожила 115 лет) и чашкой кофе, куда обязательно добавлялся коньяк.

— В жизни нужно заниматься тем, что тебе нравится, моя дорогая, — часто говорила она мне, пятнадцатилетней соплячке, и цитировала Вольтера. — «Так как нам дано лишь два дня жизни, то не стоит труда проводить их в ползании перед презренными плутами». Когда живешь так, как хочешь ты, а не так, как требует твое окружение, слишком часто сталкиваешься с необходимостью выпутываться из не очень приятных ситуаций. Но бояться этого не нужно, ведь еще Гете сказал: «Кто хочет избавиться от беды, знает всегда, чего он хочет, а кто хочет лучшего, бродит в потемках».

Конечно, прабабушка цитировала классиков в оригинале, поскольку хорошо владела французским, немецким, английским, испанским, итальянским, португальским и греческим, не считая украинского, русского и польского. Любимые цитаты были написаны на стенах ее жилища, благодаря чему и сохранились в моей памяти. У нее всегда было очень много знакомых и лишь несколько друзей, которые умерли гораздо раньше ее, поэтому последние свои годы она провела практически в изоляции, совершенно добровольной. Хотя множество людей были бы счастливы получить приглашение на чашечку кофе от Корнелии Галичанко, а еще более счастливы — пригласить ее к себе, прабабушка последовательно воплощала в жизнь максиму своего излюбленного философа Артура Шопенгауэра о том, что желание человека общаться с другими людьми прямо пропорционально его собственной духовной ограниченности, «ведь в мире только и можно выбирать между одиночеством и пошлостью».

Когда мои родители начинают разговор на болезненную тему незащищенной диссертации, жизненных шансов, которые она могла бы мне дать, престижа семьи, в которой уже несколько поколений все без исключения — кандидаты разных, в основном гуманитарных, наук, мне всегда вспоминается моя прабабка, и я понимаю, что все их аргументы совершенно справедливы, ни на один из них мне возразить нечего, и единственное, чего мне не хватает в этой стройной системе обязанностей и перспектив, — это моего собственного желания, о котором меня никто не спрашивает. Диссертацию нужно защитить, как нужно закончить школу, получить высшее образование, найти престижную работу, удачно выйти замуж, родить не менее двух детей, каждую весну мыть окна, каждое воскресенье ходить в церковь, разумеется, греко-католическую, варить вареники на Рождество и собственноручно печь пасхальный кулич, подбирать одежду пастельных тонов, не использовать яркий макияж, не употреблять нецензурных слов, всегда вежливо улыбаться собеседнику и посещать шевченковские вечера в тигиринском драмтеатре, на котором висит мемориальная доска, сообщающая, что здесь в свое время выступала моя прабабка, Соломия-Корнелия Галичанко, оказав неимоверную честь нашему маленькому городку. Почему-то мне кажется, что моя прабабка не защищала бы на моем месте кандидатскую диссертацию, если бы у нее возникли хотя бы малейшие сомнения относительно целесообразности такого жизненного выбора. Я не знаю, что именно сказала бы на моем месте моя прабабка моим же родителям, но думаю, что рано или поздно дозрею и до этого.

Методы повышения квалификации

Всё, шо не досеяли осенью, пожнем весной,

а газа на зиму по-любому не хватит.

Из рубрики «Не для прессы»

— Нет, на килограммы не продаем, только мешками. — Снежана нервно бросила трубку. Эту фразу ей приходилось повторять как минимум раз в полчаса после того, как часть заработной платы нам выдали мешками с сахаром. Было решено оставить их в редакции и продавать по объявлению. Клиентов хватало, как раз был сезон заготовки на зиму. Но мало кто соглашался покупать сахар в запакованной таре, требовали «развесить по полмешка» или «по килограмму», «чтобы посмотреть, не мокрый ли». Возможности взвешивать сахар у редакции не было, а одолжить в соседнем гастрономе весы категорически запретил пан Фиалко, поэтому за первый месяц мы продали немного. Кто-то предложил договориться с тетенькой по соседству о горячих обедах и попробовать продать хотя бы столько сахара, чтобы расплатиться с ней на месяц-два вперед. А остальные деньги можно поровну делить между сотрудниками. Так и сделали. Но в следующем месяце спрос на сахар снизился, и не удалось продать ни одного мешка. Тогда пан Фиалко наконец сдался и разрешил одолжить весы, чтобы до завершения сезона консервации успеть реализовать еще хоть немного сахара. Мы установили дежурство сотрудников редакции за прилавком и смогли распродать почти все. Журналисты были обеспечены горячими обедами на несколько месяцев вперед, да еще и денег малость осталось.

— Профессиональный уровень вашей газеты растет, — сказал мне один знакомый сразу после завершения эпопеи с сахаром.

— Откуда это следует?

— Я начал покупать вашу газету, потому что у вас самая точная информация по ценам продуктов на рынках и в оптовых магазинах. Молодцы, что придумали такую рубрику. Я работаю на рынке «Осень», там теперь читают исключительно вашу газету. Только кроссворды, говорят, слишком сложные, и гороскоп редко подтверждается.

«Четвертый труп неизвестного»

Под такими заголовками вышли три самые популярные газеты нашего города — «Подробности», «Документы и аргументы», «Аргументы и подробности» через три недели после исчезновения мистера Арнольда. Все они рассказывали об изуродованном трупе полноватого мужчины средних лет, найденном ночью возле помойки одной из новостроек. На теле не обнаружили никаких документов, а отрезанная голова исчезла. «Ведется работа по установлению личности потерпевшего, — писали газеты. — Есть предположение, что в городе появился серийный убийца».

Существуют ли газеты без владельцев

Во всем наступает предел.

Даже в беспределе.

Из рубрики «Не для прессы»

Арнольд Хомосапиенс появился в нашей редакции в момент наиболее острого финансового кризиса, накануне очередной годовщины основания, когда ежедневно возникала опасность, что газета вот-вот закроется. Он приехал на две недели с важной миссией — научить нас рекламным стратегиям и технологиям, которые используются на Западе в газетном бизнесе. Идея его приезда, как выяснилось впоследствии, принадлежала Степану Волку, которого к тому времени уже уволили. Но, узнав, что услуги консультанта нам ничего стоить не будут, кроме поселения его в какой-нибудь пристойный отель и оплаты питания, пан Незабудко охотно согласился поучиться маркетинговым технологиям.

Первое, о чем спросил наш гость по приезде, — где он может увидеть господина по фамилии Фолк, который пригласил его поработать над нашим проектом. Ему сказали, что господин Волк недавно уволился и познакомиться с ним нет возможности. Мистер Арнольд немного опечалился, поскольку не знал, кому теперь должен подарить бутылку виски, которую привез специально для господина Фолка из Голландии. Наверное, ему не пришло в голову никакого путного решения, поскольку он откупорил бутылку и налил себе немного виски в принесенную секретаршей чашку кофе. Это его подбодрило, и он энергично принялся действовать.

Далекие предки мистера Арнольда были шотландцами, и информация об этом передавалась из поколения в поколение вместе с рядом семейных реликвий и фамильным серебром. Мистер Арнольд ежегодно бывал на исторической родине и очень гордился своим происхождением. Минимум раз в неделю он надевал национальный шотландский костюм и в нем являлся на работу. Сначала руководство газеты, где он раньше работал, было против этой идеи, поскольку шеф рекламного отдела в клетчатой юбке выглядел не слишком презентабельно. Но распространился слух о его экстравагантности, а это способствовало повышению популярности газеты и увеличению количества рекламодателей, поэтому начальство смирилось с чудаковатостью мистера Арнольда и разрешило ему являться на работу в какой угодно одежде с единственным предостережением: не одеваться слишком экзотически на международные конференции, которые проходили в редакции, или на особенно важные деловые переговоры. Мистер Хомосапиенс согласился и еженедельно назначал себе один «день шотландской независимости», а в остальное время добропорядочно носил пиджачную пару.

В редакцию «КРИСа-2» он решил прийти в национальном костюме; его имидж дополняла косичка естественного седого цвета, сплетенная из трогательных остатков волос. Мистер Арнольд был уже почти лыс, волосы сохранились у него только на затылке. А спереди головы посередине находилась большая родинка, контуры которой, как утверждал ее носитель, в масштабе 1:10000 воспроизводили очертания родного села предков мистера Арнольда в Шотландии. Родинка эта почему-то часто меняла цвета с темно-коричневого на желтый, синий, красный и даже желто-зеленый. В зависимости от этого цвета менялось и настроение мистера Арнольда, или, может, наоборот, именно его настроение определяло цвет родинки. Неизвестно. Врачи неоднократно исследовали этот феномен, но даже лучшие представители голландской медицины не могли дать ему объяснение.

Родинка оказались наследуемой; похожие украшали головы обоих детей мистера Арнольда, хотя пока что пятен не было видно под волосами. У дочери родинка повторяла очертания Мексики, а у сына — империи Александра Македонского. Последнее мистер Арнольд считал добрым знаком и залогом славного будущего для всей семьи.

У мистера Хомосапиенса была еще одна необычная даже для голландца черта — на его левой руке было шесть пальцев. Причем располагались они так естественно и удобно, что их избыток совершенно не бросался в глаза. Это врожденное увечье (или достоинство, как считал сам мистер Арнольд) также передалось по наследству, но у детей количество пальцев было больше обыкновенного не на руках, а на ногах — у дочери на правой ступне, а у сына — на левой.

— Я обладаю еще одной физиологической особенностью, но такой юной мадемуазели не могу ее продемонстрировать, — хитро усмехался мистер Арнольд, когда речь заходила о странностях его внешности. И оставалось только догадываться, что именно он имеет в виду: полтора члена, семнадцать яичек или грудное молоко, выпрыскивающееся вместо спермы при оргазме. Хотя последнее вряд ли возможно, ведь тогда бы у него не было детей.

Затем мистера Арнольда заинтересовало, кто владелец нашего издания. Когда его переспросили: «Официальный?» — он на секунду задумался, а потом сделал вид, будто понял, в чем дело, наверное, списав проблему на неточность перевода. В официальных документах значилось, что 90 % акций принадлежат основателю, господину А., фамилию которого я слышала впервые, а 10 % — господину Б., фамилию которого я слышала однажды раньше, но не помнила, где и когда. После того, как были опрошены все сотрудники, выяснилось, что у каждого своя версия на этот счет, но точной информацией не обладает никто. Это удивило господина Арнольда, но не остановило на пути поисков вывода «КРИСа-2» из кризиса.

Еще больше его удивили цифры газетного тиража, опубликованные на последней странице каждого номера и как минимум вдвое превышавшие численность тигиринского населения. Я объяснила ему, что тираж, обозначенный в газете, не имеет ничего общего с реальным, просто есть такая традиция. Если бульварные газеты пишут тираж в сорок раз больше реального, то «КРИС-2» все же ведет себя гораздо честнее и завышает цифру всего в двадцать раз. Делается это для того, чтобы у читателя не складывалось впечатление, что он покупает совсем уж малотиражную и никому не интересную газету. Голландский консультант внимательно выслушал мои пояснения и старательно записал себе что-то в блокнот.

Вопросы, которые он задавал в процессе изучения современного состояния украинского газетного бизнеса, часто были неожиданными, например: каким автомобилям отдают предпочтение наши читатели — японским, европейским или американским, купленным в кредит или за наличные; какой процент составляют те, чьи годовые доходы превышают 50 000 долларов; сколько раз в год наши читатели ездят отдыхать за рубеж и в какие преимущественно страны в летний и зимний сезоны; какой процент газетной прибыли составляет подписка и так далее.