Агатангел, или Синдром стерильности

Пан Незабудко полагает, что газета должна быть интересной, понятной и рассчитанной на самый широкий круг читателей, а примером, достойным подражания, он считает «КРИС» и отдельные страницы «КРОСа». Пан Айвазовски убежден, что, будучи серьезной аналитической газетой, мы обязаны ориентироваться исключительно на образованные слои электората, ведь оценить и поддержать идею выхода Галиции из состава Украины способен далеко не каждый, а для перекупщиц на базаре пусть пишут «Аргументы», «Документы» и «Подробности». Примером для подражания он считает «КРОС» и некоторые страницы «КРИСа», но совсем не те, которые больше всего нравятся пану Незабудко.

Этот экзистенциальный конфликт между двумя главными редакторами способен разрешить только владелец нашего издания, сделав одного из них заместителем другого. Но с точки зрения Основателя ситуация выглядит иначе. С одной стороны, чтобы достичь успеха в политике, ему нужно повести за собой как можно больше людей, то есть прислушаться к пану Незабудко. С другой стороны, чтобы выгодно отличаться от политических конкурентов, следует иметь оригинальную идею и завоевать симпатии интеллигенции, и тут на помощь приходит пан Айвазовски. Поэтому Инвестор предложил им поделить сферы влияния и развивать газету в обеих направлениях. От пана Незабудко требуется поднять тираж как можно выше, а от Соломона Айвазовски — заинтересовать самых ярких представителей научной и творческой элиты города. Пан Незабудко и пан Айвазовски согласны друг с другом только в одном — выполнить эту задачу невозможно. Ведь сенсационные и развлекательные материалы отпугивают «серьезного» читателя, а публикации аналитические и вдумчивые нагоняют тоску на «середняка». Но наш Владелец считает иначе. Он полагает, что главное — это создать благоприятный психологический климат в редакции, и тогда интересные и новаторские идеи сами по себе появятся в головах сотрудников. Однако своевременная выплата зарплаты почему-то не входит в перечень факторов, которые, по его мнению, создают такой климат.

Выход из конфликтной ситуации редакторы нашли, поделив между собой страницы, и теперь работают каждый автономно. Соломон Айвазовски формирует блок аналитики, куда входят материалы сепаратистских дискуссий и статьи о культуре. На этих страницах редко помешается более одного текста, поскольку пан Айвазовски никогда ничего не сокращает, находя это неэтичным по отношению к автору. Часто публикации печатаются с продолжением. Эти разделы газеты, в которых, как правило, нет ни иллюстраций, ни деления на абзацы, ни подзаголовков, называют в редакции «простынями».

Пан Незабудко формирует первую страницу, блок актуальных политических событий и городских новостей. Он сильно сокращает тексты, иногда переписывает их заново, подбирает иллюстрации, придумывает интригующие заголовки и настаивает на оперативном освещении скандальных событий. А для Соломона Айвазовски важнее всего авторитетность фамилий, которыми подписаны материалы, оригинальность точки зрения авторов и убедительность их аргументов.

В «КРИСе-2» сначала не было кроссвордов, гороскопов, тестов на определение сексуального темперамента, кулинарных рецептов и бытовой информации вроде календаря огородника или расписания электричек. Как пан Незабудко, так и пан Айвазовски считали, что эти рубрики — удел бульварной прессы, а «КРИС-2» должен оставаться изданием высокого уровня.

Но по многочисленным просьбам читателей все это пришлось завести. И как ни странно, виноваты в этом оказались вовсе не «массовые потребители». Например, печатать рецепты оригинальных блюд попросил один известный тигиринский скульптор, жена которого, флейтистка, увлекается кулинарией и постоянно охотится за новыми изысками. Публиковать кроссворды умолял маститый прозаик, теща которого не могла ему простить «перевод денег на газету, в которой нет даже кроссворда». А рубрику гороскопов ввели по инициативе пана Незабудко, одна из сестер которого профессионально занялась астрологией. Материалам данного содержания решили отвести отдельную страницу и редактировать ее поручили мне.

Несмотря на четкое разделение обязанностей и автономность работы, конфликт между главными редакторами нельзя считать исчерпанным. Это чувствуется на каждом совещании: пан Айвазовски напряженно замолкает, когда слово берет пан Незабудко, а пан Незабудко нервно посмеивается, когда высказывается пан Айвазовски. Острее же всего их противостояние ощущается, когда речь заходит о странице «Галицкие дискуссии», где печатаются статьи исследователей галицкого сепаратизма. Авторы этой полосы — очень известные в городе люди, но часто их выступления в нашей газете вызывают недоумение даже у сотрудников редакции. Например, один из них когда-то написал: «Некрофилия москалей обусловлена тем, что они веками ели слишком много квашеной капусты, в том числе вареной (вспомним хотя бы их любимое национальное блюдо „щи“)». Мы получили немало возмущенных откликов от наших постоянных читателей. Основные контраргументы были таковы: во-первых, связь между некрофилией и квашеной капустой не слишком очевидна, во-вторых, украинцы этот продукт тоже вполне уважают, в-третьих, что делать с традиционным прежде всего для западных регионов блюдом «капустняк» и как объяснить его популярность и, в-четвертых, как может такой почтенный человек рассуждать настолько примитивно?

Скандал вокруг этой публикации дошел до самого Основателя. Пан Незабудко считал, что газета должна принести извинения оскорбленным читателям, пан Айвазовски полагал, что каждый имеет право на свое мнение, и ничего оскорбительного в этом нет. Выслушав обоих, Основатель промолчал.

Другие материалы «Галицких дискуссий» часто бывают настолько элитарными, что их не понимают даже специалисты… Например, один постоянный автор рубрики, профессор политологии, в своей статье как-то обратился к редакции с просьбой объяснить ему смысл предложения: «Реинкарнация национальной идеи полностью зависит от прагматической мотивации и диакритически-синхронного анализа детерминированных значений или же невыявленньк гипертекстов». Свою просьбу он завершил фразой, которая мне тоже кажется загадочной: «Может, если пройдет еще лет десять, а определенные вещи для меня все равно останутся неизменными, то на сегодняшний день я склонен думать, что тогда уже об этом нет базара». Хотя два последних слова могли попасть в статью случайно. Например, Олежка Травянистый не втиснул на страницу последнее предложение, а то и парочку, и дописал более короткий финал сам, чтобы не беспокоить руководство. Такие случаи уже бывали.

Заинтересовать одной и той же газетой перекупщиц на рынке и преподавателей вузов, как и следовало ожидать, оказалось не так-то просто. Несмотря на то, что и пан Незабудко, и пан Айвазовски были довольны результатами своего труда, тираж оставался очень низким. Почти не появлялась на страницах «КРИСа-2» и реклама. Поэтому Инвестор решил, что финансировать такой проект только ради политического влияния на довольно узкий круг читателей слишком дорого. А может быть, просто закончились деньги, поэтому прекратили даже те нерегулярные выплаты, которые удавалось выжать путем креативного шантажа. Ситуация почти ежедневно становилась критической. Работники часто организовывали общие сборы, на которых пан Незабудко объявлял, что коллектив требует погашения задолженности, иначе начнется бессрочная забастовка. Это решение передавали Инвестору, но тот никак не реагировал. Тогда начиналась бессрочная забастовка, которая постепенно перерастала в грандиозную пьянку, и, достигнув определенного уровня эйфории, кто-нибудь вдруг подавал идею развлечься и выпустить газету. Еще кто-то соглашался, и таким образом газета продолжала выходить, хотя каждый следующий номер оказывался неожиданностью даже для главного редактора. Столь же стихийно нам выдавали время от времени по десять, а то и по двадцать долларов — имитируя оплату за имитацию работы.

Как ни странно, но этот режим выхода газеты очень позитивно сказался на тираже. В городе начался ажиотаж, газету расхватывали мгновенно, каждая статья живо обсуждалась на интернет-форумах. Букмекерские конторы принимали ставки по прогнозам на дату следующего номера.

Забастовки вошли в моду, и теперь их устраивали журналисты даже тех изданий, где платили вовремя. А в «Документах и аргументах» возник первый в Тигирине профсоюз журналистов независимых изданий. Правда, на банкете в честь основания все так напились, что на следующий день не вышли на работу и были уволены.

Теобальд Полуботок-Свищенко. Дневники

Я люблю убирать. И хотя такое хобби может показаться слишком примитивным или, наоборот, слишком экстравагантным, мне все равно нравится это занятие. Нравится просыпаться рано и с наслаждением, под первую утреннюю чашку кофе, планировать медленное и основательное превращение грязной захламленной квартиры в нечто доступное пока только моему воображению, но точно и взвешенно выстроенное, вводить свои правила и законы, диктовать вещам, а иногда и их владельцам определенные мною места, положения, запахи. Я могу задерживаться довольно долго возле каждого предмета, пока у меня не появится полная уверенность в том, что он находится на своем месте и выглядит именно так, как я планировал.

Это немного напоминает детское увлечение паззлами, когда важен не результат, а удовольствие от размещения отдельных деталей в изначально заданной картинке. И хотя на самом деле от тебя ничего не зависит, и ты рано или поздно все равно будешь вынужден приставить коровий хвост к корове, а конскую гриву — к коню, на места, определенные не тобой, а кем-то другим, именно ты выбираешь, в каком порядке в очередной раз будут появляться на свет персонажи, находящиеся в полном твоем распоряжении. Ты можешь затаить дыхание и, зажмурившись, пристроить фрагмент, а потом еще немного пощекотать себе нервы и, не открывая глаз, упорно пытаться думать о чем-то постороннем, так, словно тебе все равно, подошел он или нет. Я не помню, разрушал ли в глубоком детстве сложенные кем-то другим паззлы, но, судя по рассказам родителей, этого не случалось. Я всегда был «исключительным ребенком», выходил гулять в снежно-белых штанишках и возвращался таким же чистым. И хотя все родители рассказывают о взрослых детях всякие умилительные вещи, я склонен верить своим, поскольку моя чрезмерная, на их взгляд, аккуратность не слишком их радовала, а отца она настораживает до сих пор.

В совсем раннем детстве я громко кричал, отказываясь сидеть и спать в загрязненной крошками печенья или просто пылью коляске, начиная с двух с половиной лет ежедневно собственноручно снимал постель со своей кроватки и требовал у матери чистую, с удовольствием сопровождал пылесос в его очень нерегулярных, как мне казалось, путешествиях по нашей квартире и внимательно следил за тем, чтобы как следует убирали под мебелью, на шкафах и книжных полках — ведь эти места игнорируют чаще всего. Правда, родители не слишком заботились об уборке и все новые и новые закутки нашего жилища захламляли старой одеждой, давно заброшенными электроприборами, полиэтиленовыми пакетами, пустыми стеклянными, железными и пластмассовыми банками и прочей дребеденью, которая уже свое отслужила, но «вдруг еще пригодится». На полках родительских антресолей до сих пор можно найти телефонные счета тридцатилетней давности, электробритву, которую мама подарила папе при помолвке, запонки, которыми на моей памяти никто не пользовался и, подозреваю, давно не умеет пользоваться, смешные ядовито-лимонные брюки-клеш, которые, наверное, только начинали носить, когда двадцатитрехлетний Джимми Хендрикс вышел из самолета в лондонском аэропорту Хитроу, держа в руках (любопытно, что у него была за сумка — или чемодан? рюкзак?) гитару, 40 долларов и паспорт с визой на неделю, с трудом добытой для него менеджером в Нью-Йорке.

На маминой полке до сих пор хранится парик яркой блондинки, — интересно, как она в нем выглядела. Но больше всего меня всегда трогали сложенные на антресолях нейлоновые рубашки и расклешенные юбки, усеянные нежно-розовыми и агрессивно-зелеными цветами. Я понимаю своих родителей: я бы тоже не мог ничего выбросить, если бы мода моей молодости была такой же яркой, но мне не повезло со стилем, и я без жалости выношу к мусорным контейнерам скучные и похожие друг на друга, как яйца в лотке, широкие футболки пастельных расцветок, штаны цвета хаки, с карманами и без, гольфы, джемперы, джинсы и даже банданы. Если бы я был моложе лет на десять, возможно, тоже носил бы кислотные дискотечные прикиды, похожие на одежду эпохи Джимми Хендрикса примерно так же, как молочный шоколад — на корову. Что-то общее у них есть, только трудно сказать, что именно.

Уборка — это на самом деле целая философия, которую трудно понять или хотя бы ощутить, если не уделяешь этой работе все свое внимание. Уборка наспех — это потерянное время, пользы в такой уборке не больше, чем витаминов в гамбургере, вещи, которыми управляешь и чьи судьбы вершишь, переставляя на места, где они рискуют потеряться и не быть найденными в нужный момент, требуют к себе внимания и могут подарить немало интересных открытий.

В детстве я любил угадывать, что делали родители, разглядывая кавардак, который они оставляли после себя.

Именно благодаря этим наблюдениям я теперь знаю, когда именно мать начала изменять отцу, а он, нервничая по вечерам, пока ее не было дома, курил в постели и стряхивал пепел на простыню. О ее изменах он тогда мог только догадываться. Я знаю, что родители занимались сексом в среднем два раза в месяц, при этом мать настаивала на презервативе, а отец — на контрацептивах-свечах. Иногда на ночном столике оставались нераспечатанными и те, и другие, и я оставался в неведении, каким образом разрешился этот вечный спор. Я знаю, что отцу очень нравились длинные мамины волосы, а ее они раздражали, она хотела постричься. Иногда в споре о волосах побеждал отец, тогда он уступал в другом, и они долго еще пользовались презервативами, но потом мать, как правило, не выдерживала и тайком стриглась, а отец иногда проверял ее, измеряя длину волос, когда мама засыпала.

В детстве мне нравилось изучать привычки родителей и расставлять вещи так, чтобы папе и маме было удобно. Сначала они каждый раз с благодарностью это замечали, потом даже привыкли, и мама недовольно кривилась, если я не успевал положить на место фен, оставленный ею на диване в гостиной, а отец никак не мог найти пену для бритья, если я не ставил ее на полочку перед зеркалом. Но даже тогда мне все равно было приятно это делать, ведь так я проявлял свою тайную, никем не замечаемую власть над ними. Пусть себе думают, что это они меня воспитывают, я же знаю, как все происходит на самом деле.

Моя мама не выбрасывает полиэтиленовые пакеты, сохраняя их «на всякий случай» вместе с банками для консервации, хотя давно не закрывает консервы, не говоря уже о повторном использовании пакетов. Поскольку потребности в таком использовании не возникает никогда, мама забывает о припрятанных пакетах, я тихонько выбрасываю их при очередной уборке, она этого не замечает, и, вернувшись из супермаркета, прячет «на всякий случай» новые. Хорошо, что у нее, по крайней мере, не возникает желания мыть под краном грязные пакеты и развешивать их на батареях сушиться, я слышал, что некоторые женщины с советским прошлым не могут отделаться от этой привычки. Когда-то мне попался такой «выстиранный» пакет из-под рыбы — мама моего школьного товарища завернула в него кусок торта, оставшийся после дня рождения, и передала его мне с собой. Я выбросил торт на ближайшей помойке, но избавиться от ощущения липкости на ладонях и специфического кисловатого запаха не удавалось еще несколько дней. Как-то ночью мне даже приснился тот кусок торта, который уже смешался на помойке с другим мусором, с одной стороны к нему прилипла использованная гигиеническая прокладка, с другой — протухшее сырое мясо, вся эта масса слиплась, начала издавать резкий смрад, на который слетались мерзкие жирные мухи, с проблеском зеленого на откормленных брюшках. Я проснулся от ужаса и побежал в ванную, где долго мыл руки с мылом.

Мама рассказывала, что во времена ее детства и юности полиэтиленовые пакеты еще не давали бесплатно в каждом супермаркете (пардон, тогда они назывались продмагами или универсамами) и даже не продавали в достаточном количестве, поэтому их, а также капроновые крышки для стеклянных банок и сами эти банки нужно было сохранять и регулярно мыть. А поскольку моющих средств для посуды в стране маминого детства тоже не существовало, результаты такого мытья страшно себе представить, и совсем не удивительно, что все это оставило в маминой психике глубокий след. Избавиться от него она не может даже теперь, после стольких лет счастливого брака с отцом и жизни за границей.

Мой отец — тоже украинского происхождения, его дед с бабушкой родились в Галиции, а после свадьбы переехали жить в Вену, дедушка устроился там работать в клинику одного известного венского психотерапевта. А вскоре познакомился с богатым аристократом, который дал ему деньги на открытие собственной клиники. Аристократ был гомосексуалистом, но дедушка так и не ответил ему взаимностью. Что именно послужило тому причиной — отсутствие у дедушки гомосексуальных склонностей или хотя бы банального любопытства или, наоборот, подавление в себе этих склонностей — неизвестно. Известно только, что в то время бабушка уже носила третьего их ребенка, и изменять ей было бы непорядочно. Клиника моего дедушки была довольно популярной, и немного погодя он смог вернуть деньги, а также содержать многочисленную семью. У бабушки с дедушкой было шестнадцать детей, а на семнадцатом году брака они просто перестали заниматься сексом, потому что рожать и дальше было опасно для бабушкиного здоровья. На тот момент им исполнилось по тридцать семь, и они продолжали нежно любить друг друга и сильно страдали от того, что надежных средств контрацепции еще не существовало. Друг моего дедушки, врач-гинеколог из Зальцбурга, как раз пытался создать надежные презервативы, и в семейном архиве даже сохранилась трогательная переписка дедушки с этим другом, в которой они называли презервативы «амфорой любви». Поэтические были времена.

Любимой моей игрой с самого раннего детства было складывание игрушек. Я сразу же разработал себе четкую систему, согласно которой игрушки, которые выносились на улицу, никогда не лежали рядом с домашними, потому что это негигиенично. Начиная с трехлетнего возраста я еженедельно мыл все домашние игрушки в растворе теплой воды с мылом; с игрушками уличными эта процедура повторялась ежедневно. Я сортировал игрушки по частоте использования, цвету, размерам, постоянно занимался совершенствованием системы их расположения и требовал от родителей, чтобы они убирали в подвал каждый предмет, для игры с которым (по моему мнению) я становился слишком взрослым. Одной из самых любимых игрушек моего детства была тряпочка для вытирания пыли, которую мама была обязана регулярно стирать. И я тратил немало сил, ползая под кроватями и устраняя там грязь, — чем всегда пренебрегала наша домработница. Я еженедельно вытирал пыль даже на шкафу, за что однажды поплатился, свалившись и выщербив себе передний зуб. Я почти ненавидел своих родителей, когда они брали на должность домработницы безответственную особу, которая считала, что вытирать пыль и пылесосить нужно только раз в неделю, а иногда не делала и этого или делала не слишком тщательно. Кажется, кроме меня это никому не мешало, а на мои замечания относительно ее работы родители только легкомысленно махали рукой, а если я жаловался слишком часто, меняли домработницу. Но, как правило, смена эта не слишком улучшала ситуацию.

Повзрослев, я взял все эти ответственные функции на себя и заставил родителей отказаться от услуг наемных лиц, которые никогда не бывают достаточно старательными. Родители вздохнули с облегчением, им надоели мои постоянные жалобы на то, что в доме не убрано. Я тоже вздохнул с облегчением, потому что не мог больше выдерживать такую неряшливость. Пылесосом я научился пользоваться раньше, чем говорить законченными фразами, и очень страдал, глядя, как мои одногодки во дворе едят немытые овощи и фрукты, даже не задумываясь над последствиями вероятного заболевания дизентерией. Я в жизни не откусил от немытого овоща или фрукта и горжусь этим.

Я люблю вставать в шесть утра и выходить на небольшую прогулку, чтобы понаблюдать, как немецкие домохозяйки раствором специального порошка моют асфальтированные дорожки перед своими домами. Они вызывают у меня искренний восторг, эти служительницы культа чистоты и дезинфекции. Антисимвол понятия «дизентерия», как белое и черное, как двуликий Янус, как доктор Джекил и мистер Хайд, как наказание и помилование, как грех и праведность. Единственным средством, позволяющим избежать дизентерии, является дезинфекция, а расплатой за легкомысленное отношение к Ее Величеству Дезинфекции становится дизентерия. Круг замыкается на традиционной ежеутренней уборке, ритуальной и символической, пропустить которую означает выбиться из привычного ежедневного ритма и натолкнуться на риск оказаться посреди неуправляемого, а потому и опасного хаоса.

Единственное, что мне не нравится в слишком тщательной уборке — уничтожение многих интересных и приятных естественных запахов, которые заменяются на сладковатые мыльные ароматы моющих средств. Думаю, давно пришло время выпустить новую серию моющих средств без запаха для людей с хорошим нюхом — и чувством стиля. Надо будет как-нибудь выгодно продать эту идею. Вообще, приятный запах или неприятный — часто вещь довольно относительная. Например, детский подгузник, пропитанный мочой, пахнет не слишком приятно, но если внимательней принюхаться, то этот запах будет напоминать какую-то пищевую добавку, и часто похоже пахнут чипсы, запах которых вряд ли кто-нибудь осмелится назвать неприятным. А если принюхаться еще внимательней, то начинает казаться, что естественный запах подгузника гораздо аппетитнее, чем та химическая смесь, цель которой — усилить аппетит.

Кожа младенцев пахнет свежим молоком, волосики на темени — зерном, а сразу после прогулки примешивается легкий аромат весеннего ветра, в котором есть свежесть и немного пыли. Детская кроватка утром пахнет картофельным пюре со сметаной.

Когда я знакомлюсь с женщинами, мне всегда очень любопытно, как пахнут их запястья, но не утром, после душа, когда кожа впитывает в себя хлор и парфюмерию, а под вечер, после того, как запахи собирались там на протяжении целого дня. У некоторых женщин запястья тогда пахнут корнями деревьев, это ужасно возбуждает. Я помню, как пахли запястья каждой моей любовницы. Сначала, когда мы были едва знакомы, они пахли не так, как перед нашим расставанием. Помню этот запах даже у тех, чьи имена давно стерлись из моей памяти, и у тех, о ком я никогда не мог сказать с уверенностью, серые у них глаза или зеленые.

Кожа у женщин часто пахнет дрожжевым тестом и хлебным квасом, особенно под волосами, на лбу, я люблю удостоверяться в этом, целуя их в переносицу или собирая запах на кончики своих пальцев, а потом жадно втягивая его ноздрями.

Когда женщина хочет меня, она издает металлический запах свежего мяса, горчицы, запах соленой воды и комка замерзшего масла, разрезанного пополам. Спальня, в которой занимались любовью, наутро пахнет хлебным мякишем. И хотя само по себе свежее мясо столь же мало эротично, как и соленая вода, буханка хлеба, а тем более замерзшее масло, все эти компоненты вместе создают запах, вызывающий эротические ассоциации. Хорошо хоть, что запах этот, возникая в интимные моменты, не наводит на обратные кулинарные ассоциации.

Я с детства мечтал стать уборщиком — грамматика здесь безжалостна как к украинским, так и к немецким мужчинам, и в обоих языках лишает это существительное мужского рода. Это был тот редкостный случай, когда типичная детская мечта, например, стать продавцом мороженого или чистильщиком обуви не оказалась смешной при взрослении. Когда я впервые сказал отцу о своем желании занять должность старшего уборщика в семейной психотерапевтической клинике Шато д’Амур, мой отец, заслуженный немецкий профессор украинского происхождения Шарль Полуботок-Свищенко, впал в отчаяние. Ведь он хотел бы видеть сына своим преемником — чего хочет каждый отец для своего сына. Но меня совсем не интересует психоанализ, я мечтаю быть искусствоведом, а на жизнь зарабатывать рекламными слоганами для моющих средств и новаторских методов уборки, которые сам же и буду изобретать, делая их эффективнее, легче и приятнее существующих. И у меня уже есть определенные наработки, хотя пока что это секрет.

Теобальд Полуботок-Свищенко. Дневники. Продолжение

Глубокое убеждение в том, что украинцы — самая психически здоровая нация в мире — это, похоже, единственная тема, на которую мы с отцом можем разговаривать без разногласий. Ну, если не в мире, то, по крайней мере, в Европе, поскольку выжить в условиях украинской действительности и сохранить при этом глубокий патриотизм, оптимизм и умение так замечательно петь не смогла бы никакая другая нация, разве что белорусы, но на них в Европе давно махнули рукой. Это отцовское убеждение играет чрезвычайно важную роль в разработке методов лечения синдрома стерильности — болезни, которую он считает самой большой проблемой современной цивилизации в целом и Центральной Европы в частности. Основная часть терапевтических методик моего отца базируется на «украинизации» пациентов. В клинике Шато д’Амур пытаются привить больным любовь к украинским обычаям, украинской кухне, украинской национальной одежде, фольклору (особенно песенному), литературе, искусству и даже украинскому быту. И главное — ни один пациент не может считаться здоровым, пока не выучит наизусть «Энеиду» Котляревского. Мой отец считает, что эта книга — вторая после Библии по значимости для мировой культуры, учебник здорового юмора и позитивного отношения к жизни, без которого, по его мнению, невозможно полноценное существование.

Своеобразие методов здешнего лечения подняло немалый шум в западной прессе, а его результаты удивили даже самых закоренелых скептиков, ведь из 100 больных, обратившихся в Шато д’Амур, 99 удается вылечить, что противоречит самой сути статистических исследований, согласно которым такой результат невозможен. Это привело к росту популярности клиники, и теперь больные вынуждены ждать по нескольку месяцев, пока подойдет их очередь и они смогут попасть на прием к отцу.

Сотни излеченных от синдрома стерильности французов, немцев, бельгийцев, англичан и даже поляков пополнили и продолжают пополнять ряды украинских диаспорных общин, отправляют грузы гуманитарной помощи на Украину, изучают украинский язык, организуют концерты, выставки, переводят и издают за собственный счет произведения украинской классики и современных авторов. Все они появляются на улице только в украинской национальной одежде и крайне агрессивно реагируют на любые иронические, а тем более враждебные высказывания в адрес Украины.

Эта агрессивность беспокоит журналистов, с подозрением относящихся к отцовской терапии, и они активно дискутируют в прессе со своими коллегами, которые настроены более лояльно к Шато д’Амур и считают такую агрессивность если не оправданной, то в целом не слишком значимой по сравнению с позитивными последствиями лечения. В этой дискуссии время от времени принимают участие журналисты, которые не высказываются ни категорически «за», ни категорически «против» терапии моего отца, однако их беспокоит отдаление журналистики от нужд реального читателя и постепенное превращение ее в «вещь в себе», когда журналисты полемизируют по поводу публикаций других журналистов, а не по поводу реальных событий. В итоге их статьи читают только коллеги, и то преимущественно те, кого эта полемика лично касается. Страдает не только тираж издания, но и суть журналистики как профессии. Но количество этих последних спорщиков не так уж велико, хотя, на мой взгляд, они отметили очень существенную для современной журналистики черту.

В больнице моего отца были успешно вылечены от синдрома стерильности несколько очень известных и много просто известных современных европейских мастеров искусства, что сразу же нашло отображение в их творчестве. Например, известнейший французский композитор-авангардист Жофруа Леруа после успешно проведенной терапии написал оперу «Дивчина-селянка», которую сейчас, правда, обвиняют в чрезмерном сходстве с «Наталкой-Полтавкой», но на момент написания украинская культура в Европе практически никак представлена не была, и этого сходства никто не заметил, поэтому опера пользовалась большой популярностью.

Вылечить очень известного писателя-постмодерниста Готфрида Бенджамина Мюллера-Водку удалось благодаря простой смене фамилии на Мюллер-Горилка, после чего его многолетний творческий кризис мгновенно прошел, и он начал писать расходящиеся огромными тиражами романы, в которых время от времени появлялись экзотические для европейцев персонажи в красных широких штанах. Для обозначения этой одежды он придумал неологизм «шаряваря».

Третьим очень известным творцом, излеченным в клинике профессора Полуботко-Свищенка, был художник-антитрадиционалист Сатруа Шмидт-младший. В ходе терапии он решил кардинально сменить специальность и стать исследователем украинского фольклора. Собранный им уникальный архив украинских народных похабных песен, на базе которого он успешно защитил кандидатскую диссертацию и теперь работает над докторской, до сих пор считается самой полной коллекцией по данной теме.

То, что больница необычная, понятно уже при входе, точнее — еще перед входом. Чтобы добраться до него, необходимо пройти несколько испытаний.

Приблизившись к входным дверям, вы оказываетесь перед дорожным знаком, который запрещает проезд автомобилей. От этого знака стрелка показывает направо, где на большой доске объявлений написано: «Тест на лояльность. Обязателен для всех посетителей». Тест состоит из одного лишь вопроса: «Что должны сделать украинцы: а) перейти на латинский алфавит; б) распространить кириллицу в других странах мира?» От того, какой ответ вы выберете, зависит величина оплаты за лечение. Льготный тариф предоставляется при выборе варианта б).

После теста на лояльность нужно зайти в небольшое помещение под названием «Дегустаторская» и там с закрытыми глазами попробовать несколько блюд, а потом определить, из кухни каких народов они взяты. Основная цель этого теста — доказать чрезвычайную похожесть немецкой и русской национальных кухонь, а также кардинальное отличие от них кухни украинской. Этот тест для большинства посетителей оказывается слишком сложным, и лишь единицы способны отличить кнедли от галушек, пампушки от берлинеров, борщ от щей, вареники с мясом от пельменей и маульташенов. Но и они, как правило, признаются, что это удалось им случайно.

Но еще сложнее последний тест, который вынуждены пройти все, кто хочет посетить клинику. Их сажают в кресло, снабженное специальными электронными датчиками, которые должны определить тип реакции на немецкий, русский и украинский государственные флаги. В основе этого теста лежит гипотеза моего отца о том, что наименее агрессивен украинский флаг, а российский и немецкий подобны друг другу по уровню агрессивности. Лично я считаю эту гипотезу бездоказательной, да и сам тест кажется мне не слишком убедительным.

Я не специалист в психологии и долгое время скептически относился к отцовским теориям, но упрямая статистика опровергает все мои сомнения, и с этим ничего не поделать. Единственное, что мне до сих пор ужасно не нравится, — это название, которое отец дал самому распространенному в современном мире психическому заболеванию. Синдром стерильности — звучит так, будто каждый человек, следящий за своей гигиеной и чистотой окружающей его среды, психически болен. Хотя на самом деле среди отцовских пациентов не меньше тех, чье заболевание начиналось с полного отвращения к чистоте и порядку, они жили в страшной грязи и кошмарном хаосе. Придуманное отцом название болезни не просто оскорбительно для людей, не любящих грязь и неразбериху; оно не отражает сути проблемы. Мне кажется, гораздо больше подходит обычное обозначение «мания величия» или «маниакальный синдром», поскольку каждый больной рано или поздно начинает считать себя гением. Но отец считает, что не следует ассоциировать новое заболевание ни с чем известным ранее — иначе возникает терминологическая путаница.

Иногда мне кажется, что неимоверный успех отцовской терапии объясняется еще и тем, что далеко не все его пациенты на самом деле больны. Большинство из них просто лишены внимания окружающих и возможности пожаловаться на жизнь, но у них не хватает смелости сознаться в этом откровенно, поэтому таинственная и очень неопределенная «болезнь» для них — чудесный шанс самооправдаться. Получив необходимую дозу внимания, они радостно заявляют, что чудесным образом исцелились. Эта идея возникла у меня после того, как я пересмотрел множество историй болезни из отцовского архива. Вот что я там увидел: в деле едва ли не каждой женщины с диагнозом синдрома стерильности наряду со стандартным психоаналитическим чириканьем (невроз перенесения, осложненный инфантильным выбором объекта, моторным отреагированием, дистоничным «я» и транспозицией аффекта) обязательно была фраза: «Регулярность половой жизни — дважды в месяц». Как по мне, все остальное сразу можно было бы вычеркнуть. У большинства замужних женщин, которым недавно исполнилось тридцать, за этой фразой следовало: «Детей нет».

Что же касается большинства мужчин, которым мой отец поставил диагноз второй стадии синдрома стерильности, описание их заболевания тоже показалось мне не слишком убедительным. Во-первых, почти все они были причастны к гендерным исследованиям и, как правило, заболели во время научной работы на гендерную тематику. Реже болели переводчики подобных научных трудов. Эти пациенты страдали от преувеличенного чувства вины за то, что мужчины на протяжении многих столетий угнетали и унижали женщин. Один из них, например, попал в клинику после того, как осознал, что едва не воспитал мачо из собственного сына. Малышу на тот момент было два с половиной, но весь последний год он получал от отца в подарок одни лишь автомобили, а его четырехлетней сестричке доставались в основном куклы, а это, безусловно, формирует психику ребенка согласно гендерным ролям в их традиционном понимании. Другой пациент не мог простить себе сексистские мысли, которые возникали у него каждый раз, когда он видел на улице или экране телевизора симпатичную девушку. Он пробовал бороться с собой и высказать протест против современной подростковой моды и рекламной индустрии, которые слишком откровенно эксплуатируют женскую сексуальность, написал открытое письмо на эту тему и пытался опубликовать его в прессе, а после того, как несколько редакций ему отказали, почувствовал себя заболевшим синдромом стерильности.

Еще один пациент решил искупить грехи предыдущих поколений мачо, два года подряд надевая самую неудобную женскую одежду, которая когда-либо существовала. Правда, в отцовскую клинику он попал не совсем добровольно, его привезли соседи, которые хотели предупредить опасную, на их взгляд, смену сексуальной ориентации, о которой свидетельствовала резкая смена стиля и агрессивное поведение (пациент настойчиво убеждал всех мужчин, которых встречал на улице, следовать ею примеру). Но самой большой медиа-сенсацией стал случай из отцовской практики, когда ему удалось вылечить своего коллегу-психоаналитика, который добровольно обратился за помощью, чувствуя, что не может справиться со страхом перед «утратой своего мужского естества». Коллега отца много лет изучал известную теорию Юнга о трех основных цветах, которые должен пройти каждый человек, чтобы стать полноценной личностью: белом, красном и черном. Эти цвета одинаковы как для женщин, так и для мужчин, отличается порядок их прохождения. Женщины начинают с белого цвета невинности, потом переходят к красному цвету страсти и заканчивают черным цветом первичной материи, ощущая себя частицей вселенной. Мужчина начинает с красного цвета агрессии и в этой фазе, длящейся в среднем до 35 лет, должен научиться отстаивать свои интересы, потом проходит белую стадию очищения и учится искать общий язык с внешним миром без агрессии, заводит семью и делает карьеру, а потом, в черной фазе, вынужден «увидеть свою тень», то есть то, что люди, как правило, пытаются не замечать в себе, и обучается смотреть на себя другими глазами, стремится понять свою роль в мироздании. Если же какая-то из этих стадий пропущена, личность не может чувствовать себя полноценной. Проблема коллеги моего отца состояла в том, что в результате своего изучения этой теории он вдруг осознал, что сам не может считаться полноценной личностью, поскольку его воспитывала мать. Согласно его собственной теории, построенной на цветовом принципе Юнга, влияние отца на мальчика, начиная с трехлетнего возраста, чрезвычайно важно. Мать не способна показать сыну правильную последовательность цветов, и если она воспитывает ребенка одна, то мальчик невольно проходит все три стадии по-женски, что накладывает болезненный отпечаток на его психику. Отцу удалось вылечить коллегу примерами из украинских реалий. По статистике, в советскую эпоху почти 40 % детей воспитывались в неполных семьях, но только Украине — единственной из всех постсоветских республик — удалось избавиться от фатальных последствий «эмансипации по-советски». По мнению моего отца, помогло им в этом гораздо более глубокое, чем у других народов, умение чувствовать красоту. После того, как коллега отца углубился в изучение философии Сковороды, его проблема решилась сама по себе, поскольку он понял, что его «сродным трудом» на самом деле был не психоанализ, а пчеловодство. Теперь он чувствует себя абсолютно счастливым и реализованным на собственной пасеке под Мюнхеном, носит классический полотняный костюм украинского пасечника, соломенную широкополую шляпу-брыль и курит непременную трубку-файку, жена его тоже счастлива и собирается родить ему вот уже третьего отпрыска.

Мне кажется, отец тоже понимает, что заболевание многих его пациентов можно было бы вылечить и стандартными терапевтическими методами, но тут уже начинается банальная борьба за клиента, и я не собираюсь в чем-то его упрекать, тем более что сами больные, похоже, всем довольны.

Пациентов Шато д’Амур содержат в специальном крыле клиники, куда мне всегда было страшно заходить. Весь тамошний интерьер скрупулезно скопирован с интерьера украинских районных больниц. Некоторые предметы даже пришлось специально закупать в Украине, а порошок хлорки до сих пор регулярно завозят из Калуша, поскольку в Германии невозможно достать средство необходимой концентрации. В этом крыле строго запрещено убирать чаще, чем раз в два дня, для уборки используется только раствор хлора, а в туалетах нет керамических унитазов — только вырезанные в полу дырки. Больных привязывают к койкам и разрешают им передвигаться только с позволения санитарки, которой постоянно не бывает на месте, и часто даже для того, чтобы сходить в туалет, им приходится ждать по нескольку часов. А хуже всего, по-моему, — запрет принимать душ, а тем более ванну, чаще, чем раз в месяц. Можно только мыть руки перед едой.

Потом пациентов на некоторое время отпускают домой. Женатым и бездетным детородного возраста советуют подумать над возможностью завести ребенка, неженатым — семью или хотя бы домашнее животное. Всем говорят, что если за ближайшие несколько месяцев их жизнь не изменится в рекомендованном направлении, вероятны рецидивы заболевания, а повторное лечение может и не привести к желаемым последствиям. После месяца перерыва лечение предлагают продолжить. Но, как правило, никто этого не делает. Часть бывших пациентов действительно заводит детей. Что происходит с остальными — неизвестно.

Если бы этим занимался не мой отец, я сказал бы, что такая терапия, мягко говоря, имеет мало общего с настоящей наукой, хотя и трудно отрицать ее действенность, которую убедительно доказывает статистика (в каждой истории болезни отмечается достигнутый эффект). Но если бы отец лечил только тех, кто действительно нуждается в лечении, ему вряд ли удалось бы прокормить семью. Поэтому я склонен считать его работу самопожертвованием ради нас с матерью.

Хотя в общем настораживает меня другое. За время моего пребывания в Тигирине, которое, следует признать, очень помогло преодолеть сезонную депрессию, вот уже много лет набрасывающуюся на меня каждую осень, я стал замечать странные изменения в своем поведении и привычках. Уже через несколько месяцев по приезде я постепенно начал снижать требования к чистоте жилища, которое снимаю. Понятно, что это связано с объективными причинами, поскольку в Украине гораздо больше грязи на улицах, чем в Европе, и, соответственно, грязнее в квартирах. Поэтому придерживаться такой же чистоты, как дома, означало бы обречь себя на непрерывную уборку. И тогда ни на что больше не останется времени.

Но хуже всего другое — я вообще стал иногда забывать о том, что следует вытирать пыль хотя бы раз в неделю, а сломавшийся пылесос отремонтировал только через месяц. Но думаю, все это из-за особенной насыщенности здешней жизни. Как только я приеду домой, все сразу вернется к норме. Тем более что я особенно не горюю, поскольку, как сказал бы отец, все еще пребываю в оптимистической красной фазе, когда все вокруг тебя устраивает, а даже если что-то не так, ты этого не замечаешь.

Y’all can kiss my ass, или О пользе познаний в человеческой психологии

Мне нравится читать популярные руководства по психологии. Среди моих любимых — трехтомник «Общение — это не то, что вы думаете», фотоальбом «Как разгадать загадку женской души», монография «33 рецепта соблазнения богатых мужчин» и пособие для супружеских пар «Если вы чувствуете себя счастливыми, то ошибаетесь». В этих книгах мне пытаются доказать, что уважать можно кого угодно, а переживать не стоит ни по какому поводу. Аргументы у всех авторов похожие. Например, такие: «Вы не переворачиваете карту вверх ногами, если едете из пункта А, который на карте внизу страницы, в пункт В, который вверху? Ничего страшного, так делают, а точнее, так не делают 99 % женщин. Это вовсе не дает мужчинам оснований считать себя умнее. А если вдруг ваш муж так считает, проведите простой эксперимент: откройте холодильник, в котором нет ничего, кроме пачки масла и пакета молока, и попросите его найти масло или молоко. 99 % мужчин не справятся с заданием или потратят на поиски более получаса».

Или такие: «Вам кажется, что сосед увереннее в себе, чем Вы, только потому, что у него доберман, а у Вас такса? Это ошибка. Все люди не уверены в себе, недовольны собой и боятся выглядеть смешными. Поэтому не стесняйтесь своих слабостей, признайте их, смело смотрите в глаза другим, и Вас сразу начнут уважать больше. А больше всего уважают, как известно, владельцев доберманов, ротвейлеров и питбулей, поэтому таких псов часто заводят болезненно не уверенные в себе люди».

Интересно, как автор такого пособия классифицировал бы моего карманного крыса Агатангела: по размеру или по распространенному среди непосвященных страху перед этими животными?

Я очень хочу не бояться выглядеть смешной, смело смотреть в глаза другим и чувствовать, что меня уважают. Например, в городском транспорте. Поэтому я должна бороться со своими слабостями. И я пытаюсь. Пытаюсь не сосредоточиваться на сильном, хотя и малоаппетитном в этой ситуации аромате чеснока и еще чего-то отдаленно напоминающего экскременты неизвестного мне вида животных, который доносится от дяденьки в засаленных спортивных штанах, стоящего справа от меня. И хотя я не могу похвастаться умением совершенно точно различать запахи известных мне видов, но это не кошачий, и не собачий запах, и не мышиный тоже, в этом я уверена. Я пытаюсь абстрагироваться от тетеньки слева в сером ангоровом свитере, которая пахнет почти так же, как мокрая уличная собачка. И хотя тут-то я, по крайней мере, точно способна идентифицировать запах, это почему-то не радует. Интересно, как бы объяснили причину подобных запахов авторы моих любимых пособий: неуверенностью в себе моих соседей по маршрутке, наличием у них глубоко скрытых синдромов или осознанием того, что ощущение счастья — на самом деле иллюзия? Или наоборот, причиной глубоко скрытых синдромов и осознания иллюзорности счастья является запах, избавиться от которого эти люди не осмеливаются из-за патологической неуверенности в себе? И тут, словно для того, чтобы опровергнуть мои допущения, дяденька в засаленных спортивных штанах выходит на остановке и громко сморкается сквозь пальцы, повернувшись лицом кокну маршрутки, потом внимательно рассматривает зеленоватые выделения из своего носа на асфальте, в то время как тетенька рядом со мной остервенело чешется под свитером, отчего запах усиливается. Мне кажется, даже очень опытный психолог не нашел бы в выражениях их лиц в этот момент ничего, кроме сплошного и сосредоточенного на себе блаженства. Хотя, возможно, я ошибаюсь, и очень опытный психолог все же нашел бы что-то еще.

— Не пихайтесь! — закончив сеанс почесываний, обращается ко мне тетенька в свитере, и я понимаю, что, несмотря на мои попытки аутотренинга, она не стала уважать меня больше.

Но, кроме всего прочего, психологические пособия учат не опускать руки, если не сразу удается достичь цели. И я не опускаю. Я решаю испытать свои силы в более камерной обстановке и вызываю такси. После длительного ожидания, в ходе которого растет моя неуверенность в себе, наконец приезжает старенькая «Волга», за рулем которой — водитель в спортивных штанах, кожанке, пыжиковой шапке и с тем же, знакомым по маршруткам, традиционным запахом. Он с кайфом покуривает «Ватру» и на полной громкости слушает одновременно служебную рацию и песенки о том, что «Я беременна — эта временна». Идеальный объект для задуманного мною эксперимента. Я сажусь в салон, здороваюсь, не рассчитывая на ответ, набираю полные легкие воздуха и вежливо прошу не курить и выключить радио. Водитель зыркает на меня исподлобья, что, очевидно, должно сигнализировать о его неуверенности в себе, а также наличии глубоко скрытых синдромов, неврозов перенесения, комплексной истерии или чего-то еще более серьезного, включает вместо вентиляции печку, брызгает в воздух чем-то хвойным из аэрозольного баллончика и немного приглушает музыку.

— Третий, третий, я пятый. Стою на Срезневского, 7. Где клиент, бля? — доносится из рации нетерпеливый мужской голос.

— Третий, третий, я шестой. Работаю с клиентом, — этот голос тоже мужской, но интонация гораздо спокойнее.

— Третий, третий, я пятый. Стою на Срезневского, 7. Где клиент, бля? — перебивает первый, точнее, пятый нетерпеливый голос.

— Счастливого пути вам и вашим пассажирам, — меланхолически отвечает рация приятным женским голосом, не уточняя, кого это касается: пятого или шестого. А может, тринадцатого, то есть нас?

Тем временем удушливый хвойный аромат в машине вместе с сигаретным дымом, смрадом печки и испарениями водительского тела постепенно уменьшает силу моего сопротивления, желание преодолевать скрытые комплексы и веру в свои силы. Я доезжаю до дома, рассчитываюсь и с облегчением выхожу из машины. Дома меня ждут чудесные руководства по психологии, в которых так четко и ясно написано, почему все происходит так, как происходит, и как достичь того, чтобы все происходило иначе. Сейчас я приду, сварю себе кофе и погружусь в этот гармоничный и бесконфликтный мир.

— Третий, третий, я пятый. Стою на Срезневского, 7. Где клиент, бля? — звучит из рации все тот же нетерпеливый мужской голос.

Вот кому еще хуже, чем мне. И ни в одном пособии не написано, что ему теперь делать: продолжать обкладывать матом клиентов со Срезневского, 7, или поехать по другому адресу, чтобы приветствовать следующих клиентов своим напористым «бля».

Популярные психологические руководства не советуют часто возвращаться в мыслях к разговорам и ситуациям, в которых особенно остро проявилась ваша неуверенность в себе и скрытые комплексы. Важным элементом аутотренинга является убеждение, что «в следующий раз будет лучше», даже если так не будет. Но я никак не могу избавиться от этой вредной привычки, от которой нет никакой практической пользы, ведь в следующий — как и в предыдущий, и в предпредыдущий раз — остроумные и удачные фразы всегда приходят мне на ум слишком поздно. И так было всегда, сколько себя помню.

Например, меня вызывает к себе пан Незабудко и делает замечание, что в телевизионной программе слишком много ошибок:

— Какого хера я вчера уже в тридцать восьмой раз смотрел этого е…ного индейца, если по программе у нас должен был быть Кустурица?

Юлиан Осипович часто забывает фамилии, а теперь он имеет в виду Мела Гибсона, которого называет индейцем после фильма «Храброе сердце», где тот действительно снялся в соответствующем гриме.

— Я знаю, пан Незабудко, — начинаю мямлить я, — Кустурицу показывали по другому каналу. Это не мы перепутали, а телекомпания поменяла фильм. Я уже спрашивала их об этом сегодня, а в ответ они прислали неоплаченные счета. Мы задолжали им за три месяца.

— На х… задолженность, за такую лажу надо штрафовать, а не платить!

Пан Незабудко всегда в плохом настроении после фильмов с Мелом Гибсоном, поскольку в процессе просмотра не может удержаться от злоупотребления алкоголем. Ему, очевидно, стало легче от осознания того, что вина не наша, хотя хмурое выражение лица недвусмысленно свидетельствует: средств на погашение задолженности нет. На этом наш традиционный диалог исчерпывается, и я тихонько выскальзываю из кабинета. Но почти сразу же начинаю корить себя за такое «бескровное» отступление. Почему я позволяю ему срывать на мне злость, в конце концов, мне тоже не платили уже три месяца, а я еще должна оправдываться и перед возмущенными читателями, и перед телестудиями, которые присылают откровенную лажу.

— I still don’t give a fuck, y’all can kiss my ass, — сказал бы на моем месте Эминем.

— Молчать!.. Вы что это вздрочились? — поддержал бы его классик[3].

— О, как мне все это настое…нило, пи…дец, — поставил бы красноречивую точку в дискуссии другой, не менее лаконичный автор[4].

А я не могу, несмотря на все аутотренинги — не могу, поэтому молча плетусь к своему рабочему месту и, ни от кого не таясь, снимаю стресс ковырянием в носу.

Постоянные задолженности отнимают у меня немало усилий и нервов, львиную долю рабочего времени я трачу на «выбивание» программ, которые приходят с опозданием и множеством ошибок. В результате не остается ни сил, ни времени качественно выполнить собственную работу, а потом приходит логичное недовольство собой и углубление всех существующих комплексов и обострение всех развившихся неврозов.

Я недовольна собой, результатом работы, своим жизненным выбором, своей судьбой, которая обрекла меня жить в этой факинг-стране, но больше всего я недовольна тем, что не осмеливаюсь вслух сказать все то, что так стройно и четко повторяю про себя каждый раз после подобной беседы. Почему, например, я вечно оправдываюсь, когда мне указывают на ошибки, которые должен был бы исправлять корректор, уволенный полгода тому назад по сокращению штатов? Почему каждый раз нервничаю, когда замечаю в уже напечатанной газете телепередачу «Спокойной ноче», сериал «Вечный зев» или сказку под бесполым названием «Золушко», которая предлагает или ввести наконец звательный падеж в русский язык и не париться, или наделять сказочных персонажей средним родом? Телекомпании присылают тексты программ и киноанонсов в виде, больше напоминающем какую-то загадочную мантру, чем обычные фразы. Например: «Челн даже не имел рейса дивы, и уже его возбужденная команда стоит к этому как его мужская безопасность. Вещи становятся действительно волосатыми». Я не придумала ничего лучше, чем трактовать это как фильм на морскую тему. Но, как выяснилось впоследствии, лента рассказывала о соперничестве двух спортсменов-байдарочников.

— I still don’t give a fuck, y’all can kiss my ass, — повторил бы тут Эминем.

— Цветок из-под снега

пробился

и матом гнет, — согласился бы с ним Позаяк.

— В п…де торчат все грифы балалаек, и рдеют в жопе георгины и жар-птицы, — закончил бы ассоциативный ряд другой, не менее лаконичный автор[5].

А я даже не зову к телефону пана Незабудко, когда из телекомпаний звонят напомнить о задолженности. И вовсе не потому, что «чисто по-галицки» думаю: «Слава Богу, что Бог милостив, ведь если бы не дай Боже, то Боже упаси!»