Чайльд Гарольд

Красою я юных любуюся дев;Мне милы их ласки и сладок напев.Я гусли им дам, чтобы пели онеО том, как их пали отцы на войне!

8.

Превизы припомните штурм и резню![117]Все предали мы и мечу, и огню;Добычу делили, победой гордясь;Лишь юных красавиц там кровь не лилась.

9.

Со страхом и жалостью тот не знаком,Кто в битву несется за храбрым вождем.С тех пор, как пророка дни славы прошли,Вождя мы не знали храбрей, чем Али!

10.

Мухтар, предводителя доблестный сын,Идет во главе придунайских дружин.Гяуров сомнет он в кровавом бою:Им вновь не увидеть отчизну свою!

11.

Селиктор! вождю ты подай ятаган!Суля нам сраженье, гремит барабан.Мы в горы вернемся с победным венком,Иль больше домой никогда не придем!

LXXIII.

Эллада, прежней доблести могила,[118]Хоть пала ты, тебя бессмертье ждет;Ты велика, хотя давно почила!С твоих детей кто свергнет рабства гнет?Не встанут те, что пали в Фермопилах,Что храбро на смерть шли, свой край любя.Где тот герой, что подражать им в силах?Эллада! спят они в своих могилах.Из царства вечной тьмы кто ж вызовет тебя?

LXXIV.

Могло ль тебе присниться, дух свободы,Когда ты шел за Фразибулом вслед,[119]Что Аттики отважные народыДивить своим позором будут свет?Не грозные тираны ими правят,А каждый турок видит в них рабов.Не сбросить им те цепи, что их давят,Всю жизнь оковы рабства их бесславят,И греки не разят, а лишь клянут врагов.

LXXV.

Они не те, хоть сохранили годыИм прежний тип. Глядя на блеск их глаз,Подумаешь, что светлый дух свободы,Как в оны дни, в них, теплясь, не угас.Иным все снится отблеск прежней славы,Но ждут они, что их спасут от ранИ бедствий чужеземные державы,А сами не стремятся в бой кровавый,Чтоб вычеркнуть свой край из списка павших стран.

LXXVI.

Сыны рабов! не знаете вы, что ли,Что пленные оковы сами рвут,Когда их вдохновляет голос воли?Ни Франция, ни Русь вас не спасут.Пусть будет смят ваш враг, а все лучамиСвобода не порадует ваш взор.Илотов тени! бросьтесь в сечу сами!Ярмо свое меняя, с славы днямиВы не сроднитесь вновь и ваш удел – позор!

LXXVII.

Быть может, вновь те области, где нынеЦарит Аллах, к гяурам перейдут;Быть может, мусульманские твердыниПред мощью христиан, как встарь, падут;Быть может, вагабиты с силой новойЗальют рекой кровавою Восток,[120]Но никогда свободы светоч сноваНе озарит страну, что рок суровыйНа долю рабскую, из века в век, обрек.

LXXVIII.

Ликуют греки: близится то время,Когда они, прощаяся со злом,Готовятся грехов умалить бремяМолитвой, покаяньем и постом.Веселью предаются, без опаски,Пред тем они, не зная грустных дум;Тогда разрешены пиры и пляски;Везде снуют в костюмах странных маски,И карнавал царит, сливая с блеском шум.

LXXIX.

Хоть стал мечетью храм святой СофииИ Магомет святыни осквернил,Стамбул, столица древней Византии,[121]Веселья полн. Былое грек забыл(Опять я грусти полн). Хоть никогда яТакого оживленья не видал,Как на Босфоре, все ж веселье краяМне напускным казалось: слух лаская,Былой свободы гимн там больше не звучал.

LXXX.

Как берег оживлен толпой шумливой!Не умолкая, песни там звучат.Ударам весел вторят их мотивыИ раздаются с плеском моря в лад.Царицы волн сияет отблеск нежный;Когда ж, скользя чуть слышно по волнам,Рябит морскую гладь зефир прибрежный, —Дробится лунный свет в волне мятежной,Которая его уносит к берегам.

LXXXI.

Скользят по волнам лодки; пляшут девыНа берегу; отрадна и легкаТакая ночь. Как страстны их напевы!Горят их очи; руку жмет рука…В дни юности, в венки сплетая розы,Любовь живит и сладко греет нас;Ни циник, ни философ с силой грезыБорьбу вести не могут; сушит слезыИ может нас с судьбой мирить блаженства час.

LXXXII.

Не все, однако ж, общим оживленьемДовольны. Грусть на лицах их видна;Не их ли бесполезным сожаленьямУныло вторит ропотом волна?Им больно, что веселию объятьяОткрыли греки; радости печатьНа лицах граждан будит их проклятья;Тоской убиты, праздничное платьеХотели бы они на саван променять.

LXXXIII.

Так мыслит верный сын родного края(А много ль их в Элладе мы начтем?)Не станет патриот, к войне взывая,Мечтать о мире, ползая рабом;И, меч сменив на плуг, не станет шеюПод игом гнуть. Всех меньше любит тотОтчизну, кто обласкан больше ею.Вы жалки, греки! Славою своеюВас длинный предков ряд позорит и гнетет.

LXXXIV.

Когда Эпаминонд родится новый,Когда спартанцы встанут из могил,Когда Афин блеснет венок лавровыйИ граждан, полных доблести и сил,Гречанки вскормят вновь, – тогда Эллада,Но лишь тогда, воскреснет. Над страной,Чтоб дать ей мощь, векам промчаться надо;Ее ж мгновенье губит. Лишь плеядаСтолетий верх берет над гневною судьбой.

LXXXV.

А все прекрасна ты, хоть горем смята,Страна богов и равных им мужей!Ты зеленью роскошною богата;Снег гор твоих от солнечных лучейНе тает;[122] ты – любимица природы;Но алтари и храмы прежних летРазрушены: их в прах повергли годы.Так гибнет то, что создают народы;Века лишь доблести стереть не могут след.

LXXXVI.

Кой-где стоит колонна одиноко;[123]Она судьбу своих сестер клянет;Минервы храм, что пал по воле рока,С Колоннских скал глядится в лоне вод.На всем здесь отпечаток разрушенья;Вот перед вами ряд могильных плит,Что от веков спаслись, – не от забвенья.Порою иностранец, полн волненья,Оглядывая их, как я, им вздох дарит.

LXXXVII.

А все здесь небо сине; блещут нивы;Дубравы негой полны; воздух чист;Как в дни Минервы, зреют здесь оливы,И пчел Гимета сладкий мед душист;Уныл и дик, как прежде, вид ущелий,Но Феб поля лучами золотит,И белоснежен мрамор гор Мендели;Искусство, воля, слава отлетели,Природа лишь одна не изменила вид.

LXXXVIII.

В Элладе все светло и величаво,И сказки муз для нас не сказки там,Где каждый камень дышит прежней славойИ весть о ней передает векам.Поля сражений, горы и долиныСмеются над теченьем грозных лет,Что превращают храмины в руины;Прошли века, разрушены Афины,А Марафонский дол дивит, как прежде, свет.

LXXXIX.

Все тот же он, лишь пахарь изменился:В ту землю он рабом вонзает плуг;Как в дни былые, с нею лавр сроднился;Ее, как встарь, лучами греет юг;Но иностранца стала достояньеЗемля, где перед греками главуСклонили персы; живы те преданья!При слове: Марафон – воспоминанья[124]Нам представляют тень былого наяву.

ХС.

Войска схватились; длится бой кровавый;Мидянин лук бросает и колчан,За ним несется грек, покрытый славой,И смерть за ним летит, как ураган.Какой трофей оставили нам годыВ стране, где слезы Азия лила,Где озарил Элладу блеск свободы?Немых гробниц разрушенные своды,Обломки урн, – вот все, что лет скрывала мгла.

XCI.

А все ж весь мир святые чтит преданья;Страну побед и песен как забыть?Все ветра ионийского дыханьеК ней пилигримов будет приводить.Рассказы о величии ЭлладыИ юноши, и старца тешат слух;Священным песням Музы и ПалладыМудрец внимает с светлою отрадой,Они ж, даря восторг, певца возносят дух.

ХСІІ.

Кто счастлив, кто любим в отчизне дальней,Пусть рвется к ней; но тот, чья ноет грудь,Кто одинок и думой смят печальной,Тот в Грецию направить должен путь:Унынью вторят грустные картины,Что путник каждый миг встречает там;Страдальцу милы мрачные руины,Не вспомнит он о родине с кручиной,Глядя на Марафон иль на Дельфийский храм.

XCIII.

На этот край священный бросим взгляды,Но пощадим остатки прежних дней;И так он был ограблен без пощады, —Не оскверним забытых алтарей!Мы чтить должны, что было прежде чтимо,Чтоб темного не наложить пятнаНа родину. Пройдем со вздохом мимоИ пусть в стране, где с детства все любимо,Проходит наша жизнь, и чар, и грез полна.

ХСІV.

И я, в часы досуга песню этуСложивший, буду скоро позабыт!Без боя уступаю лавр поэту,Что голос мой победно заглушит.Когда судьба нещадною рукоюСгубила тех, чьих жаждал я похвал,Меня не тронешь лаской иль хулою,Ухаживать зачем мне за толпою,Когда, осиротев, я одиноким стал?

ХСV.

Меня любя, и ты навек почила,О юная подруга юных дней!Ты мне одна, одна не изменила,Я ж недостоин был любви твоей.Погибла ты, зачем же дни влачу я?Зачем узнал я счастье и любовь?О них лишь вспоминать могу, тоскуя.Зачем вернулся я, беды не чуя,Когда, гоним судьбой, уехать должен вновь?

ХСVI.

Подруга незабвенная! мне больноО светлых днях блаженства вспоминать,А к прошлому несется мысль невольноИ на чело кладет тоски печать.Все у меня взяла, что взять лишь можетНемая смерть. Она сгубила всех,Кого любил я в жизни. Не поможетОтчаянье. Она удары множит,И в жизни для меня нет более утех.

ХСVII.

Ужель толпы ничтожные восторгиЯ буду разделять, сроднившись с ней,Иль ночи проводить средь шумных оргий,Где уязвляет душу смех гостей?Но в силах ли веселость без причиныПохоронить следы душевных гроз?Мертвящий смех не может скрыть кручины;Он только на лице чертит морщины,Где потекут потом струи горючих слез.

ХСVIII.

Что старости так отягчает бремя,Морщины углубляя на челе?Сознанье, что друзей сгубило время,Что одинок страдалец на земле.[125]Узнав все жизни беды и невзгоды,Покорно я склоняюсь пред судьбой.Моих друзей могилы скрыли своды;Так каньте ж в вечность, тягостные годы,Что муки старости сплели с моей весной!

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

«Afin que cette application vous forèat de penser à autre chose, il n'у а en, vérité de

remède, que Celui là et le temps».

Lettre du Roi de Prusse à d'Alembert. Sept. 7, 1776.[126]

I.

Последний отпрыск рода, плод единыйМоей любви, о Ада! дочь моя,[127]На мать похожа ль ты? Чужда кручины,С улыбкою последний раз меняТы проводила, но тогда нас грелаНадежда, что теперь оделась тьмой…Чу, ветер дует; буря зашумела;Я в даль несусь;[128] куда ж стремлюся смело?Не знаю, но без слез покину край родной.

–

II.

Я снова мчусь средь волн; я снова в море.Как конь, что верен всаднику, волнаПокорна мне, бушуя на просторе.[129]Куда б меня ни принесла она,Ей шлю привет! Пусть будет смят грозоюМой парус, все ж я понесусь вперед!Я в этом сходен с порослью морскою:Разъединясь с родимою скалою,Она несется в даль по воле бурных вод.

III.

Я жертву добровольного изгнаньяВ дни юности воспел. С моей душойСроднилось это мрачное созданье;Так ветер гонит тучу пред собой.Я в жизни испытал страданий много;Остывших слез и дум тяжелых следВ поэме скрыт; теперь моя дорогаИдет пустыней мрачной и убогой,Где властвуют пески, но где растений нет.

IV.

Я, может быть, узнав волненья страсти,Узнав тяжелый гнет душевных мук,Над лирой не имею прежней власти,Но все ж ее не выпущу из рук.Я буду петь, стремясь найти забвенье,Мою тоску стараясь заглушить;Увы, быть может, эти песнопеньяЛишь мне доставят только наслажденье,Все ж буду рваться к ним, чтоб их благословить.

V.

Кто жизненных тревог вкушал отравы,Кто одряхлел от горя, не от лет,Кто чужд любви, не гонится за славой,Кого не удивит коварством свет,Чье сердце честолюбьем не согрето, —Тот знает, как в тайник своей душиЗаглядывать отрадно; в блеске светаВитают там создания поэта,Что полны дивных чар и вечно хороши.

VI.

Мы в образы и формы облекаемСоздания фантазии своей,Сливаяся с волшебным мысли краем,Чтоб создавать и чувствовать сильней.Что я? – ничто; но ты, мой дух незримый,Ты проникаешь всюду. Я с тобойВитаю в царстве грез. В мой край любимыйВхожу, тяжелой горестью томимый:Я здесь утратил все, а там живу мечтой.

VII.

Но мыслям слишком много я простораДавал. Такая их одела мгла,Что череп мой не вынес их напора,И принял вид кипящего котла.Я сдерживать не мог порывов страстиВ дни юности. Тем жизнь я отравил;Могу ль теперь не признавать их власти?Все ж изменился я: судьбы напастиБез ропота сносить я не лишился сил.

VIII.

Довольно о былом; печать молчаньяНаложим на него. Гарольд опятьПред вами. Все гнетут его страданья,Но дням его не в силах угрожать.Увы! Гарольда время изменило.[130]Кого ж оно щадит? Когда оноПроносится, нас покидает сила,В нас гаснет мысль, лишась былого пыла…В бокале у краев лишь пенится вино.

IX.

Свой кубок осушить признав за благо,Гарольд на дне его полынь нашел;Теперь фиал наполнив чистой влагой,Он думал, что уйдет от прежних зол;Но цепь его незримая давила,Хотя оков не раздавался звон;Былой тоски не уменьшалась сила;Куда б нога Гарольда ни ступила,С прошедшей мукою все сталкивался он.

X.

Решился Чайльд, холодный и суровый,Сойдясь с толпой, с ней вновь делить досуг;Кто радости узнать не может новой,Тот не сроднится с болью новых мук.Он все мечтал, сливаяся с толпою,Следить за ней, тем насыщая ум.Так делал он, любуяся красоюДалеких стран, обласканных судьбою,Где, путешествуя, вкушал он сладость дум.

XI.

Кто, созерцая розу, чужд желаньяЕе похитить? С силой красотыВести борьбу – напрасное старанье…О, сердце! постареть не можешь ты.Кто славы луч встречает без привета?Хоть труден путь, все гонятся за ним…Гарольд опять в водовороте света,Но грудь его иной мечтой согретаИ предан он теперь стремлениям иным.

XII.

Увы! сознал он скоро, что напрасноСошелся с бессердечною толпой;С людьми он не был в силах жить согласно,Склоняясь перед волею чужой.Покорный лишь одним своим стремленьям,Не мог мириться он с царящим злом;Гордыни полн, чужим не верил мненьямИ понял, на толпу глядя с презреньем,Что может, бросив свет, лишь жить в себе самом.

XIII.

Он, как друзей, встречал утесы, горы;Ему служил жилищем океан;Лазурь небес его пленяла взоры;Любил он блеск и солнце южных стран;Любил ущелья, степи, скалы, воды, —Гарольд в общенье с ними жить привык;Любил леса, пещер немые своды,Но книгами пренебрегал, – природыЕму понятней был таинственный язык.

XIV.

Как некогда халдеи, звезд теченьеОн созерцал и в них мечты своейОн поселял волшебные виденья;Блеск звезд не мог их затмевать лучей.Но так парить всегда нельзя мечтою, —Земною цепью скован сын земли.Она отводит взор его с враждоюОт неба, что пленяет красотоюИ так приветливо кивает нам вдали.

XV.

Живя с людьми, он клял свое бессильеИ чах, тяжелым преданный мечтам;Так, опустив подрезанные крылья,Из клетки сокол рвется к небесам.Порой Гарольд не мог мириться болеС тюрьмой своей и звал свободу вновь;Так сокол, удручен тяжелой долей,Все бьется в тесной клетке, рвется к воле,Но только грудь и клюв он разбивает в кровь.

XVI.

Хоть без надежд, но менее унылый,Гарольд опять скитания начнет;[131]Та мысль, что он сгубил напрасно силы,Что с смертью вечный мир он обретет, —Его душе дарит успокоенье,Его сближая с мрачною тоской;Так моряки в тяжелый миг крушеньяНадеются в вине найти забвенье,Чтоб кончить жизни путь, глумяся над судьбой.

XVII.

Остановись! здесь царства прах суровый;Здесь след землетрясенья схоронен;На месте том, что ж нет трофеев славыИ нет победой созданных колонн?[132]Их нет; но не угасла правды сила,И без прикрас то поле не умрет.Победа! что ж ты миру подарила?Как кровь войны поля обогатила!Ужель великий бой принес лишь этот плод?

XVIII.

Перед Гарольдом Франции могила,Кровавая равнина Ватерло;Здесь в час один судьба орла сгубилаИ развенчала славное чело.Он, с высоты спустившись, с силой новойКровавыми когтями землю взрыл,[133]Но смял его напор врагов суровый…Он пал, влача разбитые оковы,Что им сраженный мир с проклятьями носил.