Чайльд Гарольд

XIX.

Заслуженная кара!.. Но свободыНе знает мир, – как прежде, он в цепях;Ужель лишь для того дрались народы,Чтоб одного бойца повергнуть в прах?Прочь рабства гнет! Сольются ль с светом тени?Покончив с львом, сдадимся ль в плен волкам?Ужель, среди хвалебных песнопений,Пред тронами падем мы на колени?Нет, расточать грешно напрасно фимиам!

XX.

Коль мир, восстав, не мог достигнуть цели,Что толку в том, что пал один тиран?Вотще лилася кровь, вотще скорбелиИ матери, и жены, – жгучих ранЕвропа не излечит, если годыОна страдала даром… Славы лучТогда лишь может радовать народы,Когда сплетен с оружьем мир свободы, —Тем меч Гармодия был славен и могуч.[134]

XXI.

Бельгийская столица ликовала;[135]Гремел оркестр, шумящий длился бал;[136]Красивых дам и воинов сновалаНарядная толпа средь пышных зал.Отрадою дышали разговоры;Веселый смех звучал со всех сторон;Когда ж, пленяя слух, гремели хоры,Любовь сулили пламенные взоры…Вдруг прозвучал вдали какой-то скорбный стон.

XXII.

Вы слышите? – то ветра вой печальный,То шум колес о камни мостовой…За танцы вновь! Пусть длится говор бальный,Забудем сон для радости! С зарейВеселия покинем мир кипучий!Чу! снова раздается мрачный зов,Которому как будто вторят тучи.Все ближе, громче этот зов могучий…Скорей к оружью все! То пушек грозный рев.

XXIII.

Брауншвейгский герцог первый этот грохотУслышал.[137] Злым предчувствием томим,Он вскрикнул: «Грянул бой!» но встретил хохотЕго слова, – никто не верил им.Однако ж, гула понял он значенье;Его отца такой же выстрел смял.В его груди проснулась жажда мщенья:Отваги полн, он бросился в сраженьеИ, впереди несясь, пронзенный пулей, пал.

XXIV.

В смятеньи все; из глаз струятся слезы;Ланиты дам, что рдели от похвал,Поблекли в миг один; судьбы угрозыВ уныние повергли шумный бал.Средь вздохов слышны трепетные речи;Последний, может быть, звучит привет;Влюбленные дождутся ль новой встречи?Как это знать, когда кровавой сечейВенчает ночь утех таинственный рассвет?

XXV.

К коню стремится всадник; батареяЗа батареей мчится в грозный бой;Несутся эскадроны, пламенеяОт храбрости; идет за строем строй.Орудия грохочут в отдаленьи;Гремит, войска сзывая, барабан;Тревожит граждан мрачность опасений:«Враги идут!» – они кричат в смятеньи…Уныньем и тоской весь город обуян.

XXVI.

Чу! Камеронов песня прозвучала.Те звуки – Лохиеля бранный зов;[138]Ему не раз Шотландия внимала;Не раз он устрашал ее врагов.Та песнь во мраке ночи режет ухо,Но славным прошлым горец упоен;Она в нем пробуждает бодрость духа;Лишь до его она коснется слуха,Он вспоминает вас, Лохьель и Камерон.

XXVII.

Войска идут Арденскими лесами,[139]Деревья их, покрытые росой,Как будто слезы льют над храбрецами,Что, полные надежд, стремятся в бой.Не видеть им заката луч багровый;Как та трава, что топчут ноги их,Они падут. Их скосит рок суровый…Оденутся они травою новой,Когда их смерть сожмет в объятьях роковых.

XXVIII.

Еще вчера все были полны силы;Всех увлекал красавиц нежный зов;Раздался в ночь сигнал войны унылый;С зарею каждый к бою был готов.Блеснул лучами день; гроза настала…Войска бросались бешено в огонь;Валились трупы грудами. СтоналаЗемля и с прахом тел свой прах сливала…Здесь вместе друг и враг; где всадник, там же конь.[140]

XXIX.

Хвалу воздам лишь одному герою…(Я не вступлю в борьбу с другим певцом).Герой погибший был в родстве со мною;Я ж ссорился не раз с его отцом.К тому же, красят песнь деянья славы:Всех поражая храбростью своей,О, юный Говард, воин величавый,[141]Под градом пуль ты в схватке пал кровавой!Из тех, что пали там, кто был тебя славней?

XXX.

Кто не оплакал юного героя?К чему ж моя слеза? Когда в тениЯ дерева стоял, на месте боя,Где он в пылу борьбы окончил дни,Весна вокруг бросала волны света;Порхая, птицы пели средь ветвей;Ее дыханьем было все согрето;Но я не мог ей подарить привета:Я думал лишь о тех, что не вернутся с ней.[142]

XXXI.

Я вспомнил в это тяжкое мгновеньеЕго и тех, что рок навек унес;Людей, любивших их, одно забвеньеМогло б спасти от горя и от слез.Архангельской трубы лишь могут звукиУсопших вызвать к свету. Гром похвалНе в силах заглушить страдальца муки;Все будет друг, в тоске ломая руки,О друге слезы лить, хоть он со славой пал.

XXXII.

Над скорбью верх берет улыбки сила:Смеясь, мы плачем. Долго дуб гниетПред тем, чтоб пасть; без мачт и без ветрилаКорабль выносит натиск бурных вод;Хоть замок пал, крепки его основы;Все длится день, хоть в небе много туч;Руины весть борьбу с судьбой готовы;Переживают узника оковы;Так в сердце, полном мук, не гаснет жизни луч.[143]

XXXIII.

Когда в осколки зеркало разбито,В них тот же отражается предмет;[144]Так сердце, где немая мука скрыта,Весь век хранит ее тяжелый след.Оно осуждено на увяданьеСредь холода, уныния и тьмы;И что ж? – скорбя, оно хранит молчанье;Нет слов, чтоб эти высказать страданья, —С сердечной тайною не расстаемся мы.

XXXIV.

Живуче горе; корень, полный яда,Засохнуть не дает его ветвям;О, если смерть была бы мук награда,Их выносить не трудно было б нам!Но жизнь усугубляет гнет печали;Так возле моря Мертвого плоды,Что пепел начинял, с дерев срывали;[145]Не долго б жили мы, когда б считалиЛишь радостные дни, страданий скрыв следы.

XXXV.

Псалмист определил пределы жизни,[146]Но с ним не согласилось Ватерло;Мы видим, поминая павших в тризне,Как наших дней ничтожнее число.Молва трубит о битве знаменитой,Но что ж потомство вымолвит о ней?«Там нации, все воедино слиты,Сражались; пал пред ними враг разбитый!Вот все, что в памяти останется людей.

XXXVI.

Там, в Ватерло, сраженный волей рока,Славнейший, но не худший смертный пал;То гордой мыслью он парил высоко,То в мелочах ничтожных утопал.Его сгубили крайности. ПорфируНосил бы он, иль не владел бы ей,Когда бы не служил угрозой миру;Стремясь к недостижимому кумиру,Он, как Юпитер, вновь хотел громить людей.[147]

XXXVII.

Он пленник был и властелин вселенной;Пред ним, хоть он низринутый боец,Все мир стоит коленопреклоненный, —Так ярок и лучист его венец.Ему так долго слава в счастьи льстила,Рабою у его склоняясь ног,Что в божество его преобразила;Он думал, что его без грани сила,И мир, дрожа пред ним, поверил, что он – бог.

XXXVIII.

То властвуя, то смят судьбой тяжелой,То мир громя, то с поля битвы мчась,Он создал, расшатав кругом престолы,Империю, что в прах повергнул раз,Затем себе престол воздвигнул новый;Но сдерживать не мог своих страстей,На властолюбье наложа оковы;Он, зная свет, забыл про рок суровый —Сегодня лучший друг, а завтра бич людей.

XXXIX.

Он пал… То были ль мудрость, сила воли,Иль гордость, но он муку скрыть сумел,Своих врагов усугубляя боли.Глумиться над тоской его хотелИх сонм, но он, с улыбкою бесстрастья,Душою бодр, на встречу бед пошел;Сражен в борьбе, любимец гордый счастья,Чуждаяся притворного участья,Главу не опустил под гнетом тяжких зол.

XL.

Он сделался мудрей, когда паденьеЕму глаза открыло. В дни победОн к людям не хотел скрывать презренья.Хоть он был прав клеймить презреньем свет,Но должен был, чтоб не попрать союзаС клевретами, скрывать свой гордый взгляд.Он тем порвал с приверженцами узы.Борьба за власть – тяжелая обуза:В числе других вождей узнал он этот ад.

XLI.

Когда б один, сражаяся с врагами,Он под напором бури изнемог,Как башня, что ведет борьбу с годами,Весь род людской он презирать бы мог;Но он престолом был обязан миру.Пред тем, чтобы глумиться над толпой,Как Диоген, он снять с себя порфируОбязан был; венчанному кумируПозорно циника изображать собой.[148]

XLII.

Он был за то низринут, что с покоемМириться был не в силах. Тот, чья грудьОпалена желаний бурных зноем,Не может, бредя славой, отдохнуть:Его влечет неведомая сила;Желаниям его пределов нет;Не может охладить он сердца пыла;Ему покой ужасней, чем могила;Тот к гибели идет, кто тем огнем согрет.

XLIII.

Такой душевный пыл дает рожденьеБезумцам, заражающим людейСвоим безумьем; сила увлеченьяПлодит певцов, фанатиков, вождей…К ним мир питает зависть, а их участьЗавидна ли? Их горек каждый миг;Для них не тайна скрытых мук живучесть…Весь век их тяжких дум терзает жгучесть.Кто б рваться к славе стал, узнав страданья их?

XLIV.

Дыша борьбой, они волнений просят;Как лава, в жилах их струится кровь;Их целый век на крыльях бури носят,Пока не сбросят их на землю вновь;А все же им дыханье бури мило;Когда их жизнь должна спокойно течь,Они, скорбя, кончают дни уныло…Так пламени без пищи меркнет сила;Так губит ржавчина в ножны вложенный меч.

XLV.

Кто был в горах, тот знает, что вершиныВысоких скал скрывает вечный снег.Вражду толпы встречают властелины;Она венчает злобою успех.Окинуть славы луч лишь может взглядомСчастливый вождь; земля блестит под ним,А горы льдин, что бурями и хладомЕму грозят, он только видит рядом.Не может гром побед к наградам весть иным.[149]

XLVI.

Оставим мир страстей! Одни созданьяПрироды вечно юной и мечтыДуше приносят в дар очарованье…О Рейн! как величав и мощен ты!Там Чайльд-Гарольд волшебною картинойЛюбуется; здесь дремлет над холмомЗеленый лес; там светлые долиныПленяют взор; вдали видны руины,Что доживают век, одетые плющом.

XLVII.

Имеет сходство с ними дух могучий,Что, скрыв страданья, борется с толпой.Заброшены они; лишь ветр да тучиОстались им верны; своей красойИ силою развалины когда-тоГордились; оглашал их схваток гром,Но тщетно будут ждать они возвратаМинувших дней: былое смертью смято;Давно уж рыцари заснули вечным сном.

XLVIII.

Владельцы замков тех во время оноС вассалами грабеж пускали в ход;Как гордо развевались их знамена!Пред властью их главу склонял народ;Так почему ж не славны эти лица?Что ж, как вождям, недоставало им:[150]Истории блестящая ль страница?Украшенная ль надписью гробница?Ведь влек душевный пыл и их к деяньям злым.

XLIX.

Примерами бесстрашия богатыИх войны, о которых мир забыл.Хоть рыцари всегда носили латы,В сердца их проникал любовный пыл;Но не могла любовь смягчить их нравы:Из-за красавиц часто кровь лилась,Оканчивался спор борьбой кровавой,И Рейн, вперед несяся величаво,Той кровью обагрял свои струи не раз.

L.

Волшебная река, которой волныБогатство в дар приносят берегам,Привет тебе! Когда бы, злобы полный,Не рвался смертный к распрям и боям,Пленительный твой берег, орошаемЖивительными волнами, вполнеИмел бы сходство, мир пленяя, с раем!Порабощен я был бы чудным краем,Когда б, как Лета, Рейн мог дать забвенье мне.

LI.

Враждующих здесь стягивались силы:Лилася кровь, валились груды тел,Но тех бойцов исчезли и могилы,Забвение – их подвигов удел.Река лишь миг катилась лентой алой,Затем сиянье солнечных лучейОна опять с любовью отражала.Как быстро б в даль она струи ни мчала,Не заглушить во мне ей снов минувших дней.

LII.

Так думал Чайльд, дорогу направляяВдоль берега, где пташек песнь неслась;Он шел вперед, красой любуясь края,Что примирить могла б с изгнаньем вас.Хотя следы забот, что заменилиБылых страстей и увлечений пыл,Его чело угрюмое морщилиПорой, скрывать улыбку он усилийНе делал: чудный вид его душе был мил.

LIII.

Хотя в его груди остыли страсти,Гарольд не мог, сочувствием согрет,Не признавать любви волшебной власти, —Презрением нельзя встречать привет.Душа порою тает, как бывало,Хоть чужды стали мы страстям земным;Его одно создание пленяло,Когда тоска Гарольда грудь терзала, —Он, полон нежности, мечтал сойтися с ним.[151]

LIV.

Он презирал людей, чуждаясь света,А созерцал с любовью детский взгляд.Хотя непостижима странность эта,Пускай ее другие объяснят.Кто дни влачит в тиши уединенья,Тот разжигать души угасший пылНе станет. С ним сродняется забвенье;Гарольд же, полон прежнего волненья,Любовь минувших дней, скитаясь, не забыл.

LV.

Гарольд был верен милой; связь сильнее[152]Законных уз соединяла их;Она была чиста. БлагоговеяПред чувством, он на ласки жен другихНе обращал вниманья; гнет разлукиЕго объял тоскою; ей томим,Он песнью заглушить старался мукиИ, к милой простирая скорбно руки,К ней обратился он с посланием таким:

1.

Скала Драхенфельза, с зубчатым венцом,[153]Над Рейном царит горделиво,Красиво леса зеленеют кругом;Желтеет роскошная нива;Река омывает подножье холмов,Одетых лозой виноградной;Белеет вдоль берега ряд городов,С картиной сливаясь отрадной…Я видом таким наслаждался б вдвойне,Когда бы ты здесь улыбалася мне!

2.

Крестьянки, нарвавши цветов полевых,В Эдеме являются этом;Как ласковы взоры их глаз голубых,Что сладостным дышат приветом!Развалины замков, покрытых плющом,Венчают утесов вершины;Здесь – арка, могильным заснувшая сном,Там – скалы висят над стремниной…Легко б мне дышалось в том чудном краю,Когда бы ты руку сжимала мою!

3.

Из лилий букет я достал для тебя.Увы! он завянет дорогой,Но встреть его с лаской: он послан любя;С ним помыслов связано много.Надеюсь, когда те увидишь цветы,Ты снова сроднишься со мноюИ душу свою, помня счастья мечты,С моей сочетаешь душою!Близ светлого Рейна мой нарван букет;Он сердцу от сердца приносит привет.

4.

Река горделиво, волнуясь, бежит,И с каждым ее поворотомЯвляется новый пленительный вид.Нет счета природным красотам.Кто не был бы счастлив всю жизнь провестиСредь этой страны блогодатной?О, Боже! красивее края найтиВ вселенной нельзя необъятной;Та местность еще б мне казалась милей,Когда б ты со мной любовалася ей.

LVI.

Близ Кобленца, где красотою видаОбласкан взор, – венчая холм, стоит,Как памятник, простая пирамида:Под нею прах подвижника лежит.То – недруг наш; но да воздастся намиПочет Марсо, чья смерть в расцвете силОплакана суровыми бойцами, —Кто, властвуя над верными сердцами,Примером верности им первый послужил.

LVII.

Короткий путь свершил судьбы избранник;Две рати здесь, по нем скорбя, слились,И, кто бы ни был ты, случайный странник, —С молитвой подойди и преклонись!Оружием свободу защищая,Из тысячей один, он не палач,А честный воин был и, умирая,Сберег в своей душе сиянье рая:Вот отчего в тот день был всюду слышен плач.[154]

LVIII.

Эренбрейтштейн передо мною,[155] с чернойОт пороха, разрушенной стеной;Мне ясно по останкам, как упорноДержался он под вражеской грозой.С твоих вершин, твердыня, видно было,Как посрамленный враг бежал назад, —И вот чего Война не истребила,Прикончил Мир: дождем изрешетилоТе кровли, что пробить не мог свинцовый град.

LIX.

Прощай, прекрасный Рейн! Здесь, восхищенный,Надолго бы остаться путник мог:С возлюбленной забылся бы влюбленный,Забылся бы и тот, кто одинок;И, с коршуном в душе кто вечно бродит,Ищи покоя здесь, где небосклонНи веселит, ни грусти не наводит,Ни светел, ни угрюм, – где все походитНа осень зрелую в чреде других времен.

LX.

Прощай же! Нет! прощания с тобоюНе может быть: душа моя полнаТвоею живописною красою,И, если нам разлука суждена, —Даря прощальный взгляд, в немом порыве,Я шлю тебе признательный привет.Найдется край богаче и красивей;Но где найти в едином стройном дивеИ этот мягкий блеск и славу прежних лет.

LXI.

Простор полей, зовущих к жатве щедрой,Белеющие купы городов,Нагорных бездн чернеющие недра,Уступы стен в прогалинах лесов,Утесы, пред которыми твореньяИскусных рук так жалки и смешны,И мирное довольство населеньяВ избыток плодоносного цветеньяОгнем соседних смут не тронутой страны!

LXII.

Прошло. Нависли Альпы надо мною,Природы вековечные дворцы;Одетые жемчужной пеленою,Стремятся в высь алмазные зубцы:Там, в царстве льда, рождаются лавины,Как в молнии преображенный снег, —И чванятся земные исполины,Что к небесам так близки их вершиныИ так далек от них ничтожный человек.

LXIII.

Но, прежде чем последовать призывуПрекрасных гор, нельзя не посетитьМорат, патриотическую ниву,Где нет боязни павших оскорбитьИ покраснеть за тех, что победили:Здесь памятник себе, в пример векам,Бургунды из костей своих сложили —И души бесприютные бродилиВдоль Стикса, жалуясь безмолвным берегам.[156]

LXIV.

Как с Каннами своей резней кровавойСравнялось Ватерло, так и МоратСияет Марафона чистой славой;[157]Сыны родной земли, за брата брат,Здесь честную победу одержали;Свободные борцы, своих мечейВластителям они не продавалиИ сдавшихся врагов не заставлялиОплакивать позор драконовских бичей.