Помоги проекту - поделись книгой:
Скрипит старая лестница. Открывается тихо и так же тихо закрывается дверка сеновала, и вот уже к нам ползут на коленках две девчушки.
— Казачок, где ты? — зовет кто-то из них.
— Сюда, сюда, — подаю я голос.
— Это на всех дядичек, — громким шепотом объявляют они и попеременно выкладывают из-за пазухи на подстилку, на которой я лежу, тонко нарезанные ломтики хлеба, картофелины, пластики сала. Потом ставят каждая по маленькой «чекушке» молока.
— Мои хорошие, — говорю я, и на глаза навертываются слезы. — Как это вы догадались обмануть так проклятых фашистов?
— А то батя придумал, — сообщают они. — Мы еще придем, казачок.
Все эти дни не покидали мысли об оставшихся на боевых позициях. Как они? Пробились? Стоило только закрыть глаза, как виделись родные лица курсантов, прокопченные дымом, перепачканные землей и кровью. Сколько раз «беседовал» с боевым своим комдивом…
Вначале я еще как-то ползал возле своих товарищей, помогал им с перевязкой. Но все меньше оставалось сил. Наступил день, когда и я уже не мог передвигаться.
Дети продолжали посещать нас. Приносили еды и воды. Но сколько они могли принести для нас, семерых… Да и нужна была помощь врача. Гнили раны.
Ежедневно мы устраивали «проверку». Где-то к началу второй недели на обычной нашей перекличке не отозвались сразу двое. Не услышали мы их голоса и на следующий день.
Нам, оставшимся в живых, просто повезло, что штаб немецкой части простоял в Малиновке только две недели. Состояние у всех было тяжелое: нужна квалифицированная медицинская помощь.
Демидович слышал, что в лесу вроде снова объявился какой-то госпиталь. И он разыскал его. Рассказал про нас начальнику госпиталя майору медицинской службы Алексееву. «Везите», — разрешил майор.
Я поцеловал на прощание малышей, подарил на память свою пилотку, а чернокосой Кате, нашей славной «няне», почти месяц обстирывавшей нас, — наручные часы в золотом корпусе. Попросил Тимофея Никифоровича понадежнее зарыть мой командирский планшет, карты и некоторые документы.
Куда бы потом ни кидала меня война, не забывал о своих белорусских спасителях и все искал возможности снова встретиться с ними, еще раз сказать свое сердечное спасибо, помочь, если они нуждались в моей помощи. Но такая возможность представилась только в сентябре 1944 года.
Наша 47-я гвардейская Нижне-Днепровская Краснознаменная ордена Богдана Хмельницкого стрелковая дивизия стояла тогда на Магнушевском плацдарме, южнее Варшавы. Дивизией командовал генерал-майор С. У. Рахимов — первый узбекский генерал. Талантливый военачальник, простой в обращении с подчиненными, Сабир Умарович пользовался большим авторитетом в войсках. Когда в марте сорок пятого он погиб, по воле узбекского народа урна с его прахом была доставлена в Ташкент и захоронена в парке имени Кафанова. В канун 20-летия Победы Указом Президиума Верховного Совета СССР генералу Рахимову было присвоено звание Героя Советского Союза. Его именем названы один из районов Ташкента, десять колхозов, пять средних школ, три Дома культуры, тридцать улиц в городах Узбекистана. А судостроители Польши в память о Герое, погибшем за освобождение польских городов и селений, один из построенных ими танкеров назвали «Генерал Рахимов».
На Магнушевском плацдарме я был у Рахимова заместителем по тылу. Воспользовавшись тем, что на плацдарме относительное затишье, я обратился к генералу с просьбой помочь мне повидать Демидовичей. Отличавшийся большой сердечностью, Сабир Умарович внимательно выслушал меня и сказал:
— Как не помочь в таком деле! Пиши, полковник, рапорт на имя командующего, я буду ходатайствовать о десятидневном отпуске.
47-я гвардейская дивизия входила в состав 8-й гвардейской Сталинградской армии, которой командовал генерал-полковник В. И. Чуйков. Я подал на его имя рапорт с подробным изложением мотивов просьбы об отпуске, Рахимов написал на нем: «Ходатайствую».
Разрешение пришло быстро. Я стал собираться. Комдив посоветовал ехать на «полуторке», чтобы можно было захватить побольше муки и продуктов, кое-что из трофейного обмундирования. Намеревался я еще попытаться разыскать семью своего бывшего комдива генерал-лейтенанта Ф. А. Осташенко, Героя Советского Союза, с кем воевал под Сталинградом и на Северном Донце. Федор Афанасьевич уже командовал корпусом. Семья его, по слухам, жила в Бресте. Найти ее оказалось делом не легким. Я щедро поделился с Ольгой Михайловной Осташенко своими запасами, сообщил координаты ее мужа — три года не могли они наладить связи друг с другом.
До Бобруйска добрался без особых приключений. А чтобы доехать до Малиновки, на оставшиеся километры не хватило горючего. Что же делать? Еще не решив, что именно, зашел в столовую перекусить. И тут — неожиданная встреча.
— Товарищ полковник! Казачок наш! — с этими словами ко мне бросилась рыдающая женщина.
Это была наша докторша Мария. Как же она изменилась! Бывало, там, у Демидовичей, поражались силой ее воли. И вдруг — слезы…
От нее узнал печальную историю семьи Демидовичей. Кто-то донес немцам, что у Демидовичей скрывались раненые командиры. Фашисты схватили Тимофея Никифоровича и его старшую дочь. Потом Мария слышала, будто бы Малиновку немцы сожгли, а Демидовича и Катю повесили. Лукерья Родионовна с остальными дочерьми ушла в партизаны, а из леса вышла уже одна.
— Сейчас она живет недалеко от Малиновки, не стала селиться на пепелище. Я встретила сегодня старика из тех мест, могу привести его, — так закончила свой грустный рассказ Мария.
Она довольно скоро возвратилась в сопровождении сухонького седого старичка. Дал я ему денег и продуктов для передачи Лукерье Родионовне. А сам стал ждать счастливого случая. Только через три дня удалось разжиться бензином. На Малиновку, конечно, не оставалось времени. Так и уехал в дивизию.
Л. Р. Демидович все-таки разыскал — откликнулась она на мое письмо. Переписывались. Время от времени помогал ей материально. Но вдруг в 1954 году перестала отвечать. А выяснить причины было мне делом сложным, так как служил я тогда в ГДР.
Наступил год 30-летия Великой Победы. Решил еще раз попытаться узнать что-либо о семье Демидовичей. Написал в Могилевскую область по нескольким адресам.
Жду ответа. И вот приходит письмо от общественного корреспондента районной газеты «Кировец» М. М. Ярчака.
«Малиновки в настоящее время нет. Жители ее погибли. Установил, что действительно до войны и в первые дни войны в деревне, а точнее в поселке Малиновка, жил местный лесник Демидович Тимофей Никифорович со своей женой Лукерьей Родионовной. У них было восемь детей… Я лично имел встречу с Катей и Аней. Вот что они сообщили мне: Демидович укрывал 16 человек советских воинов. Среди них был и казак Миша (так якобы звали вас)…»
А через несколько дней еще одно — с не совсем понятным обратным адресом: «п. о. Добрица, Кировского, Могилевской, Гайдук Анне Тимофеевне или…» И взялся за сердце. Последняя строчка обратного адреса была такой: «…или Демидович Анне Тимофеевне».
Неужели письмо от той самой малышки Ани? Боюсь поверить. Дрожащими руками вскрываю конверт, читаю:
«Привет из Белоруссии. Здравствуйте, многоуважаемый, часто нами вспоминаемый дорогой человек, Михаил Данилович, и в Вашем лице Ваша жена и детки! С глубоким уважением к Вам знакомые, Вами не забытые такие долгие годы после Великой Отечественной войны дети Демидович Тимофея Никифоровича…»
Анна Тимофеевна сообщила, как к ней на работу пришел общественный корреспондент районной газеты «Кировец» учитель М. М. Ярчак и показал мою фотокарточку.
«Я сразу сказала, — писала она, — это тот солдат, который во время войны жил у нас».
Чтобы разрешить окончательно сомнения, если они могли появиться у меня, Анна Тимофеевна сделала приписку:
«Ежели Вы разыскиваете семью Демидович Тимофея Никифоровича, который проживал в поселке Малиновка, то это мы».
В письме содержались некоторые сведения о семье:
«Живые мы остались после войны все, помимо отца. В 1958 году умерла мать, в 1965 году умерла сестра Нина…»
Анна Тимофеевна приглашала приехать к ним всей семьей. Недолгими были сборы. Выехали вчетвером: я, жена Нина Андреевна, сын, офицер Советской Армии, с женой.
В Кировске заехали к Михаилу Михайловичу Ярчаку, так много сделавшему для розыска Демидовичей. Вместе с ним и корреспондентом газеты «Кировец» В. Шевчуком отправились в село Добрица, где жила Анна Тимофеевна.
Встречала не только она — все село…
Спустя 30 лет. Встреча с сестрами Демидович.
Потом в соседнем селе Осовник встреча со старшей из Демидовичей — Екатериной Тимофеевной. Обнимая меня и плача, она, словно извиняясь, проговорила:
— А я ведь не сумела, Миша, сберечь твой подарок: немцы забрали…
— Ну, полно, полно, — только и нахожу слов в утешенье.
Потом в мои объятия попадают Тамара и Зина. К Соне пришлось ехать в больницу, она болела. Не удалось увидеть Таню — она жила в Карелии, не смогла приехать из Гурьева и самая младшая из сестер — Фроня.
На встречах с сельчанами в колхозном клубе вспоминали и вспоминали о том, что было тогда, в те суровые годы.
…За Тимофеем Никифоровичем каратели пришли вскоре после того, как все мы, раненые, были переправлены в лесной госпиталь. Они узнали, что в Малиновке продолжительное время скрывались раненые советские командиры. Но у кого? Хватали всех, кто вызывал подозрение. Жестоко избивали, в надежде, что кто-то не выдержит. Тимофея Никифоровича тоже избили, однако отпустили.
Но зря понадеялся Тимофей Никифорович, что беда прошла. Каратели приехали во второй раз.
— Где золотые часы? Где командирские вещи, документы? — требовали они.
Тимофей Никифорович молчал. Его раздели догола, повалили на землю возле дома и начали избивать сырыми оструганными палками. Били, пока у него не пошла носом и ртом кровь. Потом завели в дом и снова стали бить. Катя не выдержала, вырыла из тайника часы.
Но немцам нужны были документы. А Тимофей Никифорович молчал. Его повели в соседнее село Бачичи в комендатуру, продолжая избивать, Лукерья Родионовна и дети с плачем бросились вслед. Каратели открыли стрельбу. По дороге и погиб Тимофей Никифорович.
Погибли Григорий Бабич, Борис Демешко — молодые помощники патриота-лесника. Озверевшие каратели схватили четырнадцатилетних Таню Демидович и Лиду Бабич и стали травить их собаками. Таня выжила, а Лида была растерзана.
Лукерья Родионовна ушла с дочерьми в лес. А Малиновку немцы сожгли. Земля с пепелища этой деревни, как и земля с пепелищ 136 других белорусских деревень, сожженных фашистскими палачами, была передана в мемориальный комплекс «Хатынь».
В Хатыни я побывал, правда, позднее, в 1976 году. Тогда белорусское телевидение готовило фильм «Мальчишки-мальчишки…» Фильм о слете белорусских орлят — детей, которых жестокая война сделала солдатами. На слет были приглашены мы с Ниной Андреевной — через нашу судьбу тоже прошел такой сын полка.
Я не мог не посетить мемориал: пепел Малиновки стучал в сердце. Постоял в скорбном молчании у каменного надгробья с названием деревни, сказал еще раз «прости» Тимофею Никифоровичу и его бесстрашным землякам, погибшим вместе с ним…
Так уж устроен человек, что в особые минуты жизни перед мысленным его взором, как перед фотокамерой, может пройти многое из того, что пережито, дорогие ему люди.
Тогда, уже перед отъездом из села Добрица, выступая в колхозном клубе с воспоминаниями о фронтовых эпизодах, я сказал:
— Прощаясь в сорок первом, я подарил Кате Демидович свои часы. Фашисты их забрали. В 1973 году я был в Днепропетровске на 30-летии освобождения города. Вручили мне на этом празднике именные часы. Но если бы не семья Демидовичей, я бы не участвовал в освобождении Днепропетровска. Поэтому дарю эти часы тебе, дорогая Екатерина Тимофеевна, — и надел на руку ей часы — подарок украинских друзей.
Лесной госпиталь, куда я попал от Демидовичей, выглядел внушительно: пять санитарных палаток, несколько больших землянок, вырытых по всем правилам саперного искусства. Ранеными они были заполнены до отказа.
Начальник госпиталя, майор медицинской службы Алексеев, был с манерами строевого командира. Слушались его беспрекословно и раненые, и медицинский персонал. А в подчинении у него находились несколько врачей, медсестер и санитарок. Дело свое они знали, и уход за ранеными в госпитале был поставлен образцово.
Выздоравливающие часто пробирались в близлежащие села. Туда они ходили за продуктами, бинтами. Отправлялись, как правило, вечером, возвращались под утро. Местные жители — белорусы — готовы были отдать для советских солдат последнее.
И, пожалуй, через месяц, другой мы смогли бы залечить свои раны. Да только спокойная лесная жизнь продолжалась недолго. Стало известно, что немцы прочесывают леса. Всех, кого обнаруживают, расстреливают на месте, отправляют в концлагеря.
Надо было что-то делать. Мы надеялись, что майор Алексеев примет правильное решение — все безгранично верили ему.
В один из поздних августовских вечеров по лагерю передали приказ: «Собраться к землянке начальника госпиталя». Все, кто мог передвигаться, потянулись к указанному пункту сбора. Пришел туда на костылях и я. На поляне, перед землянкой, было много раненых. Как ни велико было наше нетерпенье, а соблюдалась тишина.
Вот из землянки Алексеева вышли несколько человек. Впереди — знакомая энергичная фигура майора медицинской службы. Алексеев подошел к высокой толстой сосне. Двое из его спутников прикрепили к дереву большой лист бумаги с какой-то схемой.
— Вот какое дело, товарищи, — начал майор. — Думал я еще некоторое время побыть с нашим госпиталем в этом лесу. Но, как сообщают из Бобруйска, карательные немецкие части взялись за прочесывание лесов. Завтра или послезавтра они могут быть здесь. Необходимо создать небольшие группы и начать выход к своим, в район города Жлобина, — он указал какую-то невидимую точку на схеме. — Двигаться по лесу параллельно шоссейной дороге, идущей от Бобруйска на Рогачев…
Я подбирал группу, с которой должен был перейти линию фронта. В госпитале оказались три курсанта из школы. Помню фамилию лишь одного из них — Орлов. Пятым в группе стал рядовой Сеньков. Осколок снаряда угодил ему в правую ногу. Солдат уже выздоровел, чувствовал себя не плохо. Был он большой весельчак, исключительно расторопный и находчивый. В трудном пути, который предстоял нам, такой человек — находка. К тому же у него еще и компас оказался. Вот с таким надежным товарищем (звали мы его попросту Васей) и вышла наша группа ночью из лесного лагеря.
За первую ночь прошли 15 километров. Невелико расстояние, но раны мои разболелись. Орлов предложил связать две разлапистые елочки, набросать сверху веток, получилось что-то похожее на носилки. Бойцы попеременно несли меня. Но как полегчало — снова взялся за костыль.
Как магнитом, притягивало к Днепру. Знали, что за ним — наши. Километрах в пятнадцати от Рогачева среди бела дня завернули в одну деревушку. Предварительно разведали: немцев не было. Но хозяин крайней избы, старик лет шестидесяти, набросился на нас:
— И цэ воины! Ходют, а немцы вже в глубь России пруть!
Что возразишь? Молча заворачиваем, чтобы прочь со двора. Хозяйка дома нагнала нас уже у ворот. Утирая платком слезы, говорила:
— Ах, стары, стары… А можэ, и наш Гриша вот так. Не обижайтесь, сыночки. Заходьте, заходьте до хаты…
Растроганные, поднимаемся мимо старика — он молча сидит на крыльце. Следом за хозяйкой входим в дом. Она велит нам раздеваться, крикнула мужу умыть дорогих гостей.
На столе появляются сало, масло, молоко, жареная картошка. Рядом с несколькими караваями хлеба старик выставил большую чашку самого что ни есть свежего меда — в сотах.
На какое-то время умолкли даже Орлов с Сеньковым, обычно любившие поговорить и пошутить. Глядя, как мы едим, хозяйка почти не отнимала платка от глаз.
Из рассказа стариков узнали, что их Гриша — офицер Красной Армии, в чине старшего лейтенанта служил на самой границе. Писем от него не приходило, как началась война.
Хозяева проводили нас до лесной (сказали, мало кому известной) дороги, по которой можно было попасть в район Жлобина. Как ни был близок Днепр у Рогачева, но рискнуть не решились. Район Жлобина был назван начальником госпиталя как наилучшее место переправы через Днепр.
Обнялись, расцеловались с нашими добрыми провожатыми.
— Ну, помоги вам бог, — сказал на прощание старик.
— Доброй дороги, сыночки, — добавила старушка. И сквозь слезы: — А Гришу нашего повстречаете, расскажите, как тут мы…
— Расскажем, мамо!..
Но только отойдя несколько километров от деревушки, вспомнили, что забыли спросить фамилию стариков. Спасибо вам, безымянные наши спасители, на трудных дорогах солдатских скитаний. Сколько вас было!
В леса около Жлобина вышло много наших солдат. До своих было рукой подать. Мы слышали, что будто бы между реками Птичь и Березина, в направлении от Калинковичей на Бобруйск действует большая конно-механизированная группа под командованием героя гражданской войны Оки Ивановича Городовикова.
Впоследствии действительно подтвердилось, что группе Городовикова удалось очистить от немцев весь западный берег реки Березины, начиная от ее устья у Горваля и выше к Светлогорску и Паричам. У Паричей и Октябрьского шли ожесточенные бои.
И мы повернули на запад — к Березине, где дрались конники и мотопехота Городовикова. В прифронтовых лесах настоящий людской поток. Бойцы и командиры, идущие поодиночке, группами, организованные в отряды…
Надо было преодолеть каких-то 50 километров. А что они были для нас, проползших и прошагавших уже не одну сотню километров…
За две ночи прошли половину пути. Остановились в лесу километрах в пяти юго-восточнее большого населенного пункта Щедрин.
Одним из отрядов командовал высокий майор. На вид ему было лет тридцать. Русые волосы выбивались из-под форменной фуражки, портили весь командирский вид. А он с улыбкой все пытался безуспешно водворить их под фуражку.
Улучив момент, я обратился с просьбой взять в его отряд мою группу. Он оценивающе окинул нас:
— Ребят возьму, оружие для них достанем. — Усмехнувшись, кивнул в мою сторону. — Ну а тех, кто только учится ходить, принять не могу.
Видя, что я огорчен его ответом, майор потрепал меня дружески по плечу.
— Не обижайтесь, капитан. На моем месте вы сделали бы то же самое.
Поделиться книгой: