Помоги проекту - поделись книгой:
Но зачислить всех сразу было невозможно. Мы с Шаламовым призывались уже в октябре двадцать девятого. Как гордились, что идем в кавалерию! Это же здорово: «Шашки к бою! Марш-марш!..» Мы бредили буденновскими атаками.
Сборный пункт находился в Челябинске. Сюда за нами и приехали представители Ленинградского военного округа. Семеро высоких стройных командиров-кавалеристов. Особенно выделялся старший: капитанские «шпалы» в петлицах, орден Красного Знамени на груди. Тогда мы еще не знали, что это — один из первых буденновцев, герой гражданской войны Федор Яковлевич Костенко.
На вокзале капитан Костенко произнес перед нами, новобранцами, зажигательную речь. Говорил он с украинским акцентом, не спеша. Фразы подбирал такие, что у нас кровь бурлила. Говорил о том, что служить нам в городе, носящем имя великого Ленина, в кавалерийской дивизии, которую создавал в гражданскую войну сам Семен Михайлович Буденный, водил в атаки Климент Ефремович Ворошилов, которой командовали в разное время такие прославленные советские военачальники, как Ока Иванович Городовиков, Семен Константинович Тимошенко…
От призывников выступал Петр Шаламов. Он заверил, что уральцы не подведут, будут служить достойно.
Дивизия встретила нас плакатами, транспарантами: «Добро пожаловать, дорогие и храбрые уральцы!»
Я был зачислен красноармейцем в 23-й Сталинградский кавалерийский полк. Шаламов попал в учебно-полковую школу и очень скоро стал там секретарем комсомольской организации.
Наши с ним пути разошлись в 1932 году. Дивизия перебрасывалась в Белоруссию, а Шаламов получил назначение в политотдел авиационной части. В создаваемые авиачасти направляли лучших из лучших из других родов войск. Прошел Петр Григорьевич всю Великую Отечественную войну. Победу встретил в должности начальника политотдела гвардейского авиационного корпуса, в звании полковника. К сожалению, умер недавно П. Г. Шаламов.
Недолго прослужили мы вместе и с другим товарищем-челябинцем Сергеем Зиновьевым. Зачислен он был в 19-й Манычский кавалерийский полк. Хорошим был кавалеристом. Но начали создаваться в колхозах машинно-тракторные станции, и дивизия командировала его в один из политотделов МТС. В годы войны С. В. Зиновьев работал в Челябинском обкоме партии, не раз выезжал с делегациями трудящихся области на фронт. Сейчас возглавляет Челябинский городской совет ветеранов партии, комсомола, войн и труда.
По-разному сложились наши судьбы, но службу в 4-й кавалерийской дивизии имени К. Е. Ворошилова мы всегда вспоминали и вспоминаем с благодарностью.
«Как и в годы гражданской войны, — писал в своих «Воспоминаниях и размышлениях» Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, — 4-я дивизия осталась одной из лучших в нашей кавалерии. Личный состав дивизии бережно хранил и славные боевые традиции, успешно воспитывал у молодых конников чувство высокой ответственности и воинского долга».
Располагалась дивизия в местах, где раньше, при царской власти, стояли конногвардейские части. Штаб размещался в Петергофе, а наш 23-й Сталинградский полк — в Детском Селе.
Служить я начал в первом эскадроне. Был старательным и дисциплинированным. Сказались, видимо, солдатские традиции семьи. Прадед мой Иван Васильевич прослужил в армии 25 лет, дед Федор Иванович — двадцать, отец Данила Федорович — пятнадцать. Я гордился, что об отце в нашей деревне так и говорили: «Данила-солдат». Сколько себя помню, он мне внушал: «Ты — будущий солдат, будущий защитник Родины. А солдатская служба нелегкая, надо готовиться к ней». С шести лет брал меня на охоту, приучал к многокилометровым пешим переходам. Думаю, что отцовская школа хорошо помогла.
Командир эскадрона В. В. Минин предложил пойти к нему в коноводы. Забот прибавилось. До этого у меня был только свой конь Вражда, а теперь надо было ухаживать еще за двумя командирскими скакунами. Но я очень любил лошадей и хлопоты о них не считал за большой труд.
Однажды — было это в мае 1930-го — вызывают к командиру эскадрона. Прихожу. В кабинете за столом, кроме Виктора Васильевича Минина, Федор Яковлевич Костенко, начальник учебно-полковой школы.
— Нравится служба в армии? — задал он мне с ходу вопрос.
— Так точно! — гаркнул я в ответ.
— Пройдите, — пригласил Костенко. И когда я сел, удивил и обрадовал новостью: — Комэска рекомендует вас в учебно-полковую школу курсантом.
Школу эту в том же 1930 году закончил с отличием и был оставлен в ней командиром отделения. Потом стал помкомвзвода. Сбылась и давнишняя мечта: был принят в ряды ВКП(б). А рекомендацию мне давал сам Костенко.
Федор Яковлевич Костенко сыграл огромную роль в моем становлении как военного и просто как человека. Считаю великим счастьем, что в самом начале жизненного пути встретился я с ним. В 1942 году, будучи заместителем командующего Юго-Западным фронтом, он пал смертью героя в ожесточеннейшем сражении на Харьковском направлении. Для меня это было большим личным горем.
В ноябре 1931 года в звании старшины меня перевели в тот самый первый эскадронов котором начинал свою службу в дивизии.
Старшина эскадрона… Помню, мы, молодые красноармейцы, наивно, но со всей серьезностью обсуждали вопрос: кто в эскадроне старше — командир или старшина? Командира мы видели только на занятиях и в строю. А старшину? Утром поднимал с постели — старшина. Укладывал вечером спать — старшина. Поднимал ночью по тревоге — старшина. Он спрашивал за чистоту коня и оружия, вел в клуб, в столовую и на стрельбище. Так что поневоле задумаешься, кто в эскадроне старше — командир или старшина. Теперь, возможно, новобранцы говорили так же обо мне.
В 1932 году дивизию, как я уже писал, перебросили в Белоруссию. Вскоре она была переименована, стала 4-й Донской казачьей. Получила высшую награду Родины — орден Ленина. Дивизией командовал Г. К. Жуков. Впоследствии в книге «Воспоминания и размышления» он напишет:
«…У меня сохранились самые лучшие воспоминания о командирах и бойцах 4-й Донской казачьей дивизии имени К. Е. Ворошилова».
Перед самой войной дивизия была преобразована в 210-ю мотострелковую. Командиром соединения стал Ф. А. Пархоменко. В своей книге «Пройденный путь» Маршал Советского Союза М. С. Буденный так сказал о нем:
«Отчаянный рубака, человек большой физической силы и неукротимой отваги».
Я командовал в дивизии бригадной школой младших командиров.
…Пакет от начальника штаба дивизии доставили уже под вечер. Вскрыл:
«К утру 22 июня выгрузить боевую технику из прибывшего на станцию Лапичи эшелона».
Приказ есть приказ. Приглашаю своего заместителя по политической части капитана Я. В. Пшеничникова.
Удивительный у меня комиссар. Начинали еще с 4-й Донской, а ни командирской лексики, ни строевой выправки он так и не приобрел. Зато как любили курсанты замполита! Что бы ни попросил любого из них сделать (а он, действительно, больше просил, чем приказывал), — все выполнялось и быстро и четко.
Ознакомившись с содержанием штабной депеши, Пшеничников — не в восторге.
— Да-а, отдохнули ребята…
Как понимаю его состояние. Учебного времени не хватает. Едва успеваем за новинками в теории подготовки сержантского состава. Вот только что вернулись с учений. Устали все — до предела.
Но раз надо — значит, надо.
Поднятая по тревоге бригадная школа младших командиров выступила к Лапичам. Добрым курсантским шагом до них от нашего лесного военного городка всего несколько десятков минут.
Вот и Лапичи. По размерам, пожалуй, лишь условно примешь за станцию. Это, скорее, полустанок, разъезд. Несколько домиков вытянулись вдоль железнодорожного полотна. Постройки одноэтажные.
Курсанты действовали споро. Когда тихая теплая ночь заалела рассветом, разгрузка уже заканчивалась. Шел четвертый час утра.
И вдруг появились самолеты. В дивизии да и в корпусе их не было. И все же едва ли кто в ту минуту подумал, что самолеты могут быть чужие. Они шли тесными группами, будто тяжелая гудящая грозовая туча. Вот развернулись над селом, правее нас. От самолетов отделились маленькие черные точки. И почти тотчас загрохотали разрывы бомб, над домами заплясали жадные языки пламени.
Что это? Осколок долетевшего до нас пограничного инцидента, наглая провокация или… война?
Подтвердилось самое худшее из предположений — была война.
Школа, правда, не имела потерь. Курсанты сумели быстро рассредоточить прибывшие танки и новенькие автомашины. И когда над станцией нависли «юнкерсы», на путях стояли лишь порожние платформы.
Потом — марш-бросок в район Барановичей. 210-й мотострелковой отводился участок Валерьяны — Шишецы. Три дня — 23, 24 и 25 июня — дивизия готовила полосу обороны. Тщательно отрывались окопы с ходами сообщения.
То и дело приходилось отвлекаться — ловили немецких воздушных десантников. Непрерывно бомбила вражеская авиация. И непрерывным потоком шли через наши позиции беженцы. В глазах — страх, боль и тяжелый упрек нам, воинам. Это тягостно действовало на бойцов.
Позиция курсантов бригадной школы пришлась на большое, в два-три километра, поле ржи.
Утро 25 июня выдалось тихим: нас не донимали вражеские самолеты. Схлынул поток беженцев. Мы с замполитом в очередной раз проверяли готовность курсантов школы к бою, беседовали с ними. Переходили от окопа к окопу. Люди мы с Яковом Васильевичем крупные, но рожь так высока, что почти нам по плечи. Ни ветерка, ни шороха. И вдруг не то стон, не то плач. Пшеничников сразу насторожился.
— Подождите здесь, я сейчас узнаю, — говорит и скрывается во ржи. Вскоре зовет: — Товарищ капитан, идите сюда, здесь такое…
Бросаюсь на его голос. И увидел, действительно, такое, что зашлось сердце. Во ржи лежала убитая молодая женщина, рядом с ней два детских трупа — девочка лет шести и мальчик лет двенадцати. А еще один малыш, — было ему годика полтора или чуть больше, — весь перепачканный в крови, дергал мать за кофточку и тихо попискивал. Плакать у него уже не было сил. Глазки оплыли от комариных укусов, и он почти не открывал их.
Пшеничников наклонился над убитыми.
— Их, видно, еще вчера пулеметной очередью с самолета срезали, — заключил он.
Я взял ребенка на руки. Он обхватил меня за шею и не отпускал, пока не пришли на КП. Нас обступили курсанты. Один дал малышке банку разогретых консервов. Это послужило как бы сигналом — к мальчугану потянулись руки с хлебом, консервами. Но малыш прежде всего нуждался во врачебной помощи. Я отдал его ординарцу, приказав отнести в санчасть. Что потом сталось с ребенком, удалось ли его переправить на Большую землю, узнать не пришлось. События развертывались стремительно.
26 июня с раннего утра долго и методично наши боевые порядки бомбила авиация. На курсантские окопы был совершен довольно сильный по мощности и продолжительности артналет. Казалось, бомбы и снаряды перепахали весь рубеж. Лишь редкими пятнами на черном фоне вывороченной земли белели островки зреющей ржи.
Когда же на позиции ринулись фашистские танки и автоматчики — окопы ожили. Встретили врага залпами. А когда танки подошли совсем близко, в них полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью.
Волна атакующих схлынула. Но не успели мы как следует подправить свои окопы, пополниться боеприпасами, как атака возобновилась. И снова гремели залпы, почти сливались, становились неразличимыми пулеметные «та-та-та». А затем к ним присоединялись тяжелые разрывы гранат. И снова враг отступал.
И так — весь день, до наступления темноты.
27 июня противник стал более настойчив. Немцам несколько раз удавалось врываться в наши окопы. Разгоралась ожесточенная рукопашная схватка. И к этой ночи мы остались на своих позициях. Не сдвинулись с места и наши соседи справа и слева — моторизованные полки дивизии. Но настроение было неважное: ведь находились мы в глубоком тылу противника…
30 июня комдив получил приказ оставить позицию, отвести полки к реке Друть и занять вдоль нее оборону. Снялись организованно.
Отход прикрывала школа младших командиров. Комдив придал ей временно танковый батальон и артиллерийский дивизион. Ночью подошли к шоссе Минск — Бобруйск. Поступил приказ выдвинуться вперед. Быстро перестроились.
По шоссе двигалось большое количество танков в сторону Бобруйска. Не стоило большого труда установить, чьи они — 46-й корпус Гудериана, участвовавший в захвате Минска.
Генерал Пархоменко не стал выжидать, когда пройдут танковые колонны немцев.
— Советский солдат, даже когда он в тесном вражеском окружении, пока в его руках оружие — должен бить врага, — заявил комдив.
Два дня 1 и 2 июля продолжался неравный бой. Как много значили тогда для фронта, для страны выигранные на каком-то из боевых участков такие вот два дня!
3 июля врагу удалось плотно прижать нас к Березине. У села почти с таким же названием, что и река, — Березино мост сохранился. Дивизия, не задерживаясь, начала переход по нему. А наша школа, танковый батальон, в котором оставалось всего шесть танков, и артиллерийский дивизион снова получили приказ сдерживать наседающего врага. Отступали мы медленно, от рубежа к рубежу, и дали дивизии возможность переправиться на левый берег. Когда же подошли сами к реке, мост оказался разрушенным. Его разбомбили «юнкерсы».
Переправочных средств в селе не нашлось. И мы двинулись вниз по течению реки. Каждый километр пути давался с тяжелыми боями. На изгибе реки, километрах в десяти или пятнадцати от Березино, увидели пристань. К нашему счастью, там оказалось много плотов и даже были баржи.
Переправились довольно спокойно. Дальше путь лежал через заболоченный лес. Автомашины пришлось тянуть танками и тракторными тягачами. Только к утру 5 июля вышли, наконец, на дорогу, ведущую на Могилев. Разведка донесла, что сзади нас, от села, движется моторизованная колонна противника. Мы заняли оборону перед деревней Погост. Задача — не пропустить противника, пока части дивизии не выйдут на реку Друть.
Противник значительно превосходил нас силами. Но наш оборонительный рубеж был очень выгодным. Впереди — ручей с топкими берегами, мы — на высотке, за высоткой — небольшая речка.
Вражеская колонна подошла к ручью, ее встретила наша артиллерия. Немцы заметались по полю. Но вот паника улеглась, и они ответили сильным плотным огнем, особенно по деревне Погост. Несколько раз налетала авиация.
Все попытки гитлеровцев сбить нас не имели успеха. Но настало время, когда наши батареи уже не могли вступать в дуэль с артиллеристами противника, а только изредка посылали одиночные снаряды по его боевым порядкам. Бензина осталось ровно столько, чтобы поджечь свои машины. А из винтовок и автоматов стреляли лишь прицельно, когда была уверенность, что обязательно попадешь в этого проклятого фашиста, которому удалось-таки обложить тебя со всех сторон.
В каком мы положении, поняли и немцы. И на нас обрушивается настоящий шквал снарядов и мин. В ответ — ни выстрела. А может, только я не слышу? Лежу на дне окопа, не в силах пошевелить даже рукой. В крови шея, гудит голова… Надо мной склоняется боец, помогает сесть, отряхивает гимнастерку от земли. Готовится перебинтовать меня. Различаю отдельные звуки — встревоженные голоса у наших окопов и со стороны противника — глухой топот множества ног. Поднимаюсь в окопе. Боец пробует остановить меня, но так и замирает с зажатым в руке индивидуальным пакетом.
— Что это? — спрашивает, и голос его дрожит.
— Это? — переспрашиваю я, не в силах оторвать взгляда от надвигающейся на нас молчаливой серой стены. — Смотрел кино «Чапаев», видел, как беляки шли без единого выстрела — в психическую атаку? Вот в такую же атаку идут и эти…
Идут смело, нагло. Пусть у нас нет патронов. Но есть штыки и приклады. Мы постоим за себя. Хватаю свой автомат, выбираюсь из окопа. Боец с винтовкой — за мной.
— Товарищи! — кричу. — Идем на прорыв! В рукопашную!
Эти слова передают по цепочке, по всей линии окопов.
Уже можно различать лица вражеских солдат и офицеров. Выбираю для себя цель — высокого тощего офицера. Лихорадочно решаю, куда ударить прикладом автомата — в плечо, по голове?
Но до рукопашной не суждено было дойти. У немцев не выдержали нервы, и они открыли огонь. Горячим полоснуло по животу, потом ударило в левую ногу. Падая, потерял сознание.
…Спустя несколько месяцев в штабе Брянского фронта состоялась у меня короткая встреча с генералом Пархоменко. Обстановка была сложной. Феофан Агапович очень спешил, но успел все же рассказать, что от немногих пробившихся к своим курсантов он узнал: капитан Воробьев погиб у деревни Погост. «Так ты и числишься в дивизии погибшим», — сказал.
А спасли меня местные жители. Ночью перетащили в деревню, несколько дней укрывали, потом разыскали в лесу остатки нашего военного госпиталя и перевезли туда. Но был я настолько плох, что врачам ничего не оставалось делать, как оставить меня в селе Малиновка, километрах в пятидесяти от Бобруйска, у лесника Демидовича.
«Граждане сознательные белорусы! Выдавайте коммунистов, офицеров и евреев», — взывали оккупанты к местному населению. А нас, тяжелораненых советских солдат и офицеров, у Демидовича жило шестнадцать человек. Тимофей Никифорович и его жена Лукерья Родионовна делали все, чтобы поднять нас на ноги. Помогали им в этом врач Мария, жительница Бобруйска, и соседи Демидовичей — Анна Никитична Шрубова, медработник, и молодые парни Борис Демешко, Григорий Бабич. А обшивали и обстирывали лазарет Катя и Нина, старшие дочери лесника.
Да и другие дети — Зина, Таня, Тамара, Соня, Аня и Фроня (всего у Демидовичей было восемь дочерей) — старались быть полезными для раненых. То воды подадут, то пот с лица вытрут. Даже просто рядом посидят, расскажут о чем-то — и уже легчает. Я быстро подружился с младшими Демидовичами. Им особенно понравилось, что служил я когда-то в кавалерийской части. И их стараниями за мной утвердилась кличка «казачок». Случалось, что и Тимофей Никифорович, обращаясь к жене, говорил.
— Ты бы, Лукерья, бульончику для нашего казачка сварила.
Здоровье мое заметно пошло на поправку. Уже начал, было, попрыгивать в комнате на костылях. Но вот однажды прибежала запыхавшаяся Катя. И с порога — отцу:
— Беда, батя, немцы у села!..
— Ах! — так и присела от неожиданности хозяйка и всхлипнула.
— Тихо, Лукерья, не паникуй, — спокойно заметил муж. — Давай-ка лучше самых тяжелых перетащим на сеновал. Остальных — в лес.
Был Демидович не то чтобы рослый, но коренастый и сильный. Опираясь на его плечо, я сравнительно быстро доковылял до сарая, стоявшего у самого леска, и поднялся на сеновал. Но в создавшейся ситуации была важна, пожалуй, не столько сила, сколько спокойствие Тимофея Никифоровича. Переправлять нас на сеновал было кому: Лукерья Родионовна — крепкая женщина, Катя и Нина тоже хорошая опора. А тут еще подошли наши докторши и Борис Демешко с Григорием Бабичем.
На сеновале нас оказалось семеро. Все были офицерами и все — с тяжелыми ранениями. В какое же трудное положение мы попали. Во дворы Демидовичей и их соседей входили автомашины. Наверное, расположится штаб какой-то немецкой части.
В спешке хозяева забыли сунуть нам хотя бы немного еды. Но хуже всего донимало отсутствие воды. В щель на сеновале мы не раз видели, как выходили на крыльцо то Тимофей Никифорович, то Лукерья Родионовна, то Катя, бросали украдкой на сарай беспомощные взгляды. Им, вероятно, разрешили быть только возле дома, потому что стоило кому-то отойти к дальним строениям, как раздавался сердитый окрик.
И все же Демидовичи нашли выход.
…У угла летней времянки кучка ребятишек лет семи-десяти. Среди них — Тамара, Соня, Аня. Играют в горелки. Почти без смеха, под взглядами чужих жестоких солдат детям не очень-то весело.
Вот лицом к бревенчатой стене становится малышка Аня. Старшие веером брызнули в разные стороны — к стожку сена, к бане, за колеса грузовика. Тамара с Соней, кажется, бегут к нашему сараю. Выглядят они какими-то неуклюжими. День теплый, а девчурки что-то понакрутили на себя одежонки.
Поделиться книгой: