Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья!

Господи, что за ничтожество.

Возьми себя в руки.

Доктор Бротман думал, что мой бзик слегка пахнет дисморфофобией[16].

«Но Вы не понимаете, – говорил я ему. – Если я облысею, моей карьере конец».

«Нет, это Вы не понимаете, – отвечал он, кидая через стол взгляд на мою голову. – Вы совершенно не лысеете».

Но по всем рациональным показателям моя жизнь становилась все лучше. Со времени панических атак прошло три года. Я больше не принимал клополин и к доктору Бротману ходил всего раз в месяц. Мысли о наркотиках изредка нападали на меня, но тяга была практически уничтожена, хотя я и держал в голове фразу моего приятеля: «Ты, конечно, вышвырнул своих чертей из дома, но они на парковке занимаются физкультурой». Дома дела шли еще лучше: мы с Бьянкой помолвились и планировали свадьбу на Багамах. На работе мне все еще нравилось вести воскресный выпуск «Мировых новостей». И хотя интерес к войнам в Ираке и Афганистане шел на убыль, открылось новое поле для работы. После отставки Теда Коппела в «Ночном контуре» стало меньше интервью и больше развернутых репортажей из разных уголков мира. Продюсеры разрешали мне проводить расследования про детскую работорговлю на Гаити и браконьеров, убивающих носорогов в Непале. Мне очень нравилось старое журналистское клише об «успокаивании возмущенных и возмущении спокойных», хотя, возможно, оно и было слишком избитым.

При этом моя тревожность из-за работы усилилась, и история с волосами была только симптомом. Я все лучше понимал, что наше дело строится на нетвердой почве. За 8 лет в АВС я видел, как самые важные фигуры уходили на второй план или вовсе исчезали. Помимо Питера Дженнингса ушли Том Брокау и Дэн Разер. Когда я пришел на АВС News в 2000 году, я был самым молодым корреспондентом на 5 этаже. Сейчас же, в свои 37, я был почти самым старшим. Все корреспонденты более солидного возраста, кроме одного, ушли, и чаще всего они уходили без каких-то церемоний. Эти люди посвятили свою жизнь профессии, которая могла привести как к щедрой награде, так и к неожиданному разочарованию. Я столько раз видел людей в ситуации «пан или пропал», когда все зависело только от случайностей вроде изменения внешности, личного отношения какого-нибудь начальника или даже потребности в более ярком персонаже. Когда я говорил об этом со своим братом, он рассказал мне про научный эксперимент, в котором крысам давали награду в случайное время безо всякой закономерности. Крысы сходили с ума.

Еще больше усугубляло ситуацию то, что страна пришла в состояние самого серьезного экономического спада со времен Великой Депрессии. Один за другим обрушивались инвестиционные банки. Фондовый рынок находился в свободном падении. Казалось, что весь мир свалился с обрыва, которого никто вовремя не заметил. В АВС начались мучительные раунды сокращений. Моя позиция была вне опасности, но мне было обидно за коллег и страшно за свое будущее. Когда я обдумывал другие варианты карьеры, в голову ничего не приходило. Что я еще мог делать профессионально, кроме как наносить грим и белугой реветь в камеру? Это несколько сентиментально, но иногда я ложился на диван в своем кабинете, смотрел на изображение океана на стене и размышлял о слове «скоротечность».

В один из таких моментов в мою дверь постучали. Это был Дэвид Мьюир, который хотел поговорить. Мне отчаянно хотелось компании, поэтому я в порыве спросил его, что бы он делал, если бы весь новостной бизнес развалился. Он пожал плечами и сказал: «Э, найду что-нибудь другое». Я позавидовал его беззаботности.

Эта сцена вертелась в моей голове в туалете самолета из Бразилии. А я продолжал разглядывать свои волосы.

Легко тебе говорить, Мьюир, – уж с твоей-то роскошной шевелюрой.

Я стоял перед зеркалом минут десять. Затем я со стыдом понял, что снаружи, вероятно, уже собралась очередь, опустил челку на лоб и уныло поплелся на свое место.

* * *

Месяц спустя одним солнечным сентябрьским днем я был на вечеринке в Нью-Джерси. Там были шашлыки, батут для детей и музыканты (басист был в бандане). Когда музыка закончилась, пастор взял микрофон и сказал: «Сегодня для всех найдется место возле креста».

Я приехал туда ради репортажа о Саре Пэйлин – недавно стало известно, что она станет сотрудничать с Джоном МакКейном. По Интернету ходил ролик, в котором Пэйлин молится Господу и просит Его помочь построить газопровод в ее родном штате Аляска. Это вызвало бурю дискуссий о том, что она из пятидесятников. Эту ветвь христианства называют «евангелизм на стероидах». Ближайшая церковь пятидесятников находилась в Нью-Джерси, и они как раз устроили вечеринку.

Чтобы уйти от шума, оператор, звукорежиссер и продюсер установили оборудование для интервью дальше по улице. Все трое были вовлечены в оживленную беседу. Фелиция – продюсер, миниатюрная розовощекая блондинка, мать двоих детей, с которой я работал много лет, – рассказывала про книгу, которую она только прочитала. Автора звали Экхарт Толле. Когда я подошел к ним, она обратилась ко мне: «Ты читал его? Думаю, он тебе понравится. Это про контроль над своим эго».

Съемочная бригада расхохоталась. Так же, как и я, они восприняли ее слова как шутку над вечно раздутым чувством собственной важности любого ведущего. Серьезная и очень вежливая Фелиция покраснела и скороговоркой принялась уверять нас, что она имела в виду совсем другое. Она хотела сказать что книги Толле показались ей очень полезными. Более того, Опра[17] широко рекламировала его последнее издание, и ей казалось, что о нем можно сделать неплохой сюжет.

Это было резонно. Мне всегда нужны были интересные истории, а уж история работы над собой гуру, одобренного Опрой, с виду была тем, что надо. Поэтому, вернувшись вечером домой, я вышел в Интернет и заказал книгу.

* * *

Книга пришла через несколько дней. К тому моменту я почти забыл об Экхарте Толле. Попсовая оранжевая обложка тускло светилась под чрезмерно толстой воздушной упаковкой. Название было слегка взвинченным: «Новая Земля: пробуждение своей жизненной цели», рядом красовался штамп Книжного Клуба Опры.

Той ночью я раскрыл книгу. Слева от меня мирно спала Бьянка, не подозревая о том, что ее будущего мужа засасывает в странный водоворот.

Сначала книга показалась мне безнадежной ерундой. Меня отталкивала натянутая высокопарность, с которой писал Толле, а также терминология, которую невозможно было расшифровать. Как фанаты Опры могли справиться с этим потоком жаргона вроде «обусловленные структуры разума» или «обитатель сознания»? Что еще хуже, этот парень был невероятно пафосным. Он называл свою книгу «инструментом трансформации» и обещал, что после прочтения «в вас произойдет сдвиг».

Я лежал, закатывая глаза и тихо ругая Фелицию за то, что она сделала со мной. Но когда я подумал, что меня поглотила каша слов о «внутреннем открытии» и грозящем «сдвиге планетарного сознания», в дебрях показался свет. Толле начал раскрывать увлекательную идею, и я даже подумал, что он каким-то образом прокрался в мою голову и жил там очень долго.

Он утверждал, что всей нашей жизнью управляет голос у нас в головах. Этот голос создает непрерывный, насильственный поток мыслей, по большей части негативных, зацикленных и повторяющихся. Он дребезжит от пробуждения утром до той минуты, когда мы засыпаем ночью, если он вообще позволяет нам спать. Он говорит, говорит, говорит – непрестанно оценивает и навешивает ярлыки на все, что попадает в поле его зрения. И его цели не всегда внешние, он часто забрасывает критическими замечаниями нас самих.

Фелиция была совершенно права, когда смутила всех в той улочке в Нью-Джерси: Толле использовал термин «эго» в непривычном нам смысле. Он подразумевал не только гордость, самомнение и чувство собственного достоинства, которым телеведущие зарабатывают на жизнь. Не вкладывал он в это слово и фрейдистского смысла – поиска равновесия между нашим «оно» и «суперэго», желаниями и моралью. У него эго означало что-то гораздо большее. Согласно Толле, эго – наш внутренний сказочник, наше ощущение «я».

Толле, несомненно, совершенно точно описал мой мозг. Я никогда не думал об этом раньше, но было ясно, что голос в моей голове был мной. Мой внутренний телеведущий делал репортажи о моей же жизни, закидывал меня некорректными вопросами и замечаниями о выборе цвета.

Хоть этот голос и мешает нам жить, большинство принимает его как должное. Согласно Толле, мы не можем просто считать мысли тем, чем они являются – просто маленькими выбросами психической энергии, которые существуют только у нас в голове. И это главная человеческая ошибка. Когда мы не понимаем, насколько «эгоичное» (кажется, он сам придумал это слово) у нас сознание, мы слепо следуем за нашими мыслями, и результат часто бывает плачевным.

Я начал вспоминать некоторые из тех блестящих идей, которые мне предлагал мой голос за последние годы.

– Нужно принимать кокаин.

– Ты прав, что злишься на продюсера. Брось бумаги в воздух!

– Этот пакистанец – придурок. Пусть с ним еще тысяча разозленных пакистанцев, с ним непременно надо поругаться.

После часа чтения Толле полностью захватил мое внимание. Он начал перечислять некоторые типичные вещи, которые делает эго, и многие из них действительно входили в мой репертуар.

Эго невозможно накормить досыта. Не важно, сколько разной ерунды мы покупаем, в скольких спорах побеждаем или сколько вкусной еды поглощаем. Эго никогда не довольно. Я ведь описывал свою бесконечную жажду эфира – или наркотиков? Я думал, не является ли эта ненасытность, эта чесотка тем, о чем говорил доктор Бротман – потребностью в сильном отвлекающем действии? И не это ли мой друг Саймон имел в виду, назвав меня «прирожденным наркоманом»?

Эго постоянно сравнивает нас с другими: оно оценивает нашу внешность, финансовое положение и социальный статус. Эго выматывает нас, заставляя чувствовать то превосходство, то неполноценность. Разве это не объясняет моего поведения с коллегами?

Эго играет на эмоциях. Оно бережно хранит все наши обиды и жалобы и постоянно прокручивает их у нас в голове. Не поэтому ли я приходил домой к моей святой Бьянке хмурым, что кто-то на работе меня ущемил?

Возможно, самой сильной мыслью Толле об эго было то, что оно хватается за прошлое и будущее и давит на настоящее. Мы «живем практически только воспоминаниями и ожиданиями», пишет он. Мы консервируем тоску по прошлым событиям, а когда они происходили, мы пережевывали что-то еще. Мы постоянно предвкушаем будущие события, чтобы потом, дождавшись их, снова фантазировать. Толле же говорил, что существует только Настоящее (ему нравилось писать это слово с большой буквы), и это все, что у нас есть. Когда мы переживаем события прошлого или будущего, они заменяют нам настоящее.

Стало ясно, что я мастер избегать настоящий момент. Загнанная лошадь. Я делал это всю жизнь. Мама всегда считала меня нетерпеливым ребенком, который вечно за чем-то гнался. В восьмом классе моя тогдашняя подружка Джули Розендорф сказала мне: «Если ты одной ногой стоишь в прошлом, а другой – в будущем, получается, что ты писаешь на настоящее». Теперь я был взрослым и жил в мире новостей, крепко привязанном к срокам. Я носился целыми днями сломя голову, проверял пункты из своего списка дел, постоянно думал о результате, вместо того, чтобы просто наслаждаться процессом. Мне казалось очевидным, что в будущем обязательно будет лучше. Как только придет это невыразимое… что-то… я буду полностью доволен. Но полностью довольным я был только в горячих точках или «под кайфом». Неудивительно, что одно породило другое.

До меня дошло, что всю жизнь я просто ходил во сне, плыл по течению автоматического, привычного поведения. Все, чего я стыдился за последние годы, можно было объяснить с помощью эго: погоня за адреналином на войне без единой мысли о последствиях, замещение опасности кокаином и экстази, несправедливые мысли о верующих людях, ненормальная тревога из-за работы, игнорирование Бьянки ради телефона, навязчивая озабоченность своими дурацкими волосами.

Было немного неловко читать книгу о работе над собой и думать: «А ведь этот парень знает меня». Но в тот момент, лежа ночью в кровати, я понял, что голос в моей голове – постоянный комментатор, всю осознанную жизнь влияющий на мое мышление – полный негодяй.

* * *

Но потом все усложнилось. Как раз когда я уже готов был признать Толле мудрецом, хранителем ключа от всех моих проблем, он начал нести полную чушь. Меня больше не смущал его писательский стиль в духе рококо, теперь в горле застревали дикие псевдонаучные утверждения. Он писал, что концентрация на настоящем моменте замедляет процесс старения и делает «молекулярную структуру» тела «менее плотной». Он заявлял, что «мысли имеют свою частоту, и негативные мысли находятся в более низком диапазоне, а позитивные – в более высоком». Иногда в пределах одного предложения он мог сказать что-то блестящее, а потом с хохотом унестись в дом для душевнобольных. Я не мог понять, гений он или сумасшедший.

Потом я разузнал о нем побольше. После нескольких ночей чтения до утра я добрался до компьютера, чтобы погуглить. Не знаю, чего я ожидал, но точно не этого. Оказалось, что это маленький немец с бледным лицом и мышиного цвета волосами, чуть старше среднего возраста. Его манера говорить отличалась от манеры писать в духе Откровения Божьего. В роликах на YouTube он говорил мягко и медленно, почти мучительно, как будто ему дали большую дозу знакомого мне клополина. Его гардероб состоял только из вязаных жилетов и мятых брюк цвета хаки. Один из обозревателей описал его как «библиотекаря эпохи коммунизма». Другой назвал его «бледной доброй выдрой».

В жизни Толле случился переломный эпизод. Он был аспирантом Оксфорда и пребывал в глубокой депрессии. Он лежал в кровати, охваченный суицидальными мыслями. Внезапно его «поглотила пустота». Он слышал голос, приказывающий ему «не противиться». Вокруг стало темно. Наутро он проснулся с пением птиц и солнечным светом, и жизнь сияла и блестела. Все проблемы были решены одним махом. Готово. Все. Как раз после этого он провел два года, живя на улице «в состоянии полного счастья». Это было его духовным пробуждением, о котором он позже рассказал так: «Осознание умиротворения было таким глубоким, что если бы я встретил Будду и Будда сказал, что я неправ, я ответил бы: „О, это интересно – оказывается, даже Будда может ошибаться“».

В конце концов он переехал в Канаду, где, по его словам, было подходящее «энергетическое поле» для «рождения» его первой книги. Эта книга, «Сила момента Сейчас», стала настоящей сенсацией. Мэг Райан дала ее Опре, которая положила по экземпляру на тумбочке в гостиной каждого своего дома. Джим Керри и Дженни Маккарти сделали рекламный ролик (это было до того, как они разошлись). Пэрис Хилтон держала книгу Толле, пробиваясь через толпу папарацци, когда шла в тюрьму за нарушение правил дорожного движения.

Когда вышло продолжение, «Новая Земля», Опра провела беспрецедентный вебинар из 11 частей. Миллионы людей включили телевизоры, чтобы посмотреть, как она и Толле разбирают книгу, глава за главой. Рядом они смотрелись почти забавно: Опра выкрикивала и восклицала, а Толле был безмятежен. Толле щебетал про «энергетические поля», а Опра только наивно поддакивала. В какой-то момент она выбросила руки вперед, чтобы «дать пять», а Толле, очевидно не понимая, что это за жест, неловко схватился за них.

Я был поражен. Всю свою жизнь я гордился своим скептицизмом. Почти 10 лет я брал интервью у духовных лидеров, и ни один из них не сломил моей обороны. А теперь через нее сумел пробиться человек, который выглядел как персонаж Хоббита? Экхарт Толле, единственный из всех людей, пробрался в мою голову и точно поставил мне диагноз.

* * *

Я снова смотрел на себя в зеркало. На этот раз на моей правой щеке раздулось красное пятно размером с четвертак.

Когда дерматолог нашел на моей щеке белую область – базально-клеточную карциному, несмертельную форму рака кожи – мне хотелось просто оставить ее как есть. Лицевая хирургия казалась не очень привлекательной перспективой для ведущего, который и без того чересчур озабочен своей внешностью. Но доктор и Бьянка убеждали меня, что бездействие – просто не вариант. Если позволить ей расти, она доберется до глаза и ослепит его. На долю секунды я подумал, что частичная слепота лучше, чем шрам, хотя доктор обещал, что если все пойдет нормально, шрам будет совсем маленьким.

Операция походила на китайскую пытку водой[18]. Хирург – бодрая молодая женщина родом из Пакистана – под микроскопом сделала первый надрез скальпелем, чтобы удалить раковые клетки. После этого она отправила меня в комнату ожидания, а сама начала проводить тесты, чтобы убедиться, что все удалено. Я сел рядом с Бьянкой и открыл Землю, которую читал уже в третий раз.

Через полчаса или около того, доктор снова позвала меня, чтобы сделать еще один надрез поглубже. И я снова лег под нож, и снова вернулся в комнату ожидания, и прочитал еще часть книги. Еще через полчаса пришла медсестра (мне показалось, что она выглядит слегка робкой) и сказала, что есть еще небольшой кусочек, который они должны удалить.

Когда я вернулся в процедурную комнату в этот раз, доктор сказала, что опухоль больше, чем она предполагала, и она не знала, насколько больше. Я потребовал у нее худший сценарий, и она призналась, что, возможно, рак добрался до нижнего века. Если так, то из-за шрама мой правый глаз опустился бы ниже.

Сердце забилось быстрее, а в голове начали вертеться кадры:

Шрам как у Омара Литла в сериале «Прослушка» → увольнение из АВС News → поиск работы на радио.

А потом случилось нечто забавное. После чтения о пустом ворчании эго я понял, что все эти страшные прогнозы были всего лишь мыслями. Они не были иррациональными, но не были и истиной. Это была секундная вспышка мудрости, о которой говорил Толле. Не то, чтобы я раньше не осознавал свои мысли. Много раз уже я боялся и знал, что боюсь. Разница была в том, что теперь я воспринимал свои мысли как просто мысли, не связанные с реальностью. Я не избавился от беспокойства, но теперь оно не поглощало меня полностью. Я осознал суть своего положения: я даже не представлял, что будет с моим лицом. И слепая вера в худший сценарий, которую мне навязало эго, ничем не могла помочь.

Доктор сделала третий разрез и отправила меня в комнату ожидания. Бьянка заметила, что я неожиданно спокоен. Я не собирался восхвалять Толле, чтобы моя жена не сочла меня сумасшедшим. Она и без того думала, что странно читать эту книгу так долго.

В любом случае, я должен был четвертый раз возвращаться туда, чтобы моя опухоль была полностью удалена. Нижнее веко осталось незадетым, хотя до него оставался всего миллиметр. Перед тем, как сделать шов, доктор показала мне рану в зеркале, и я чуть не упал в обморок. Хорошо было видно канал по краю моей щеки – кровь, жир и все остальное. Бьянка достала телефон и сфотографировала меня.

* * *

Я на редкость неплохо справился с испытанием в виде лицевой хирургии, но нельзя же все время носить с собой книгу Экхарта Толле.

Через пару недель я просматривал «TV Newser», навязчивый сайт, отслеживающий события из мира новостей, и наткнулся на список ведущих и корреспондентов, которые будут сообщать об инаугурации президента Барака Обамы. Моего имени там не было. Я был в шоке. Я был уверен, что пройду на такой крупный сюжет. Обычно когда случается крупное событие вроде этого, если ты важный игрок, тебя как минимум предупредят, что ты не получишь роли. Но в этот раз я узнал об этом на сайте.

В отличие от операции, в этот момент я не сумел отстраниться от злых мыслей, скачущих по моему разуму. Я проглотил приманку своего голоса, который визжал: «Ты провалился, парень!» Я пинком отбросил стул и начал наворачивать круги по своему кабинету, как чихуахуа перед соревнованиями. Следующие 24 часа я хватался за каждого попавшегося под руку директора – в кабинетах, в коридоре, в туалете – и начинал громко жаловаться на свое исключение. Но вместо задания я получил только замечание. Один из моих начальников отвел меня в сторону и посоветовал прекратить «кровоточить повсюду».

Это было моим главным аргументом против Толле. Даже если закрыть глаза на его цветастый слог, сомнительные доводы и странноватую историю, я не мог смириться с тем, что у него нет практических методов, чтобы справиться с ситуациями вроде этой. Он проводил невероятное исследование человеческого состояния, но никакого плана по борьбе с эго у него не было. Если, конечно, не считать планом его опыт жизни на улице.

Как же мы можем сосредоточиться на Сейчас? Толле пишет: «Всегда говори „да“ настоящему моменту». Как мы освобождаемся от голоса в голове? Совет Толле – просто осознавать его. «Избавиться от эго – задача довольно простая». Ну да. Простая. Но если бы это и вправду было так легко, разве бы нас не окружали миллионы просветленных людей?

А дальше вставал еще более глобальный вопрос: даже если я мог осознать, что мой гнев из-за репортажа, который я не получил, был всего лишь течением мыслей, следовало ли их просто не замечать? Я мог увидеть природу мыслей – они мимолетны и несущественны – но разве некоторые мысли не связаны с реальностью, с которой нужно иметь дело?

В своих книгах Толле постоянно критикует навязчивое беспокойство. Он называет это бесполезным разглядыванием воображаемого будущего. «Вы ничего не можете сделать с этой ситуацией, потому что ее пока даже не существует, это просто мысленный фантом», – пишет он. Но пока я наслаждался ценностью Сейчас, будущее все равно приближалось. Разве я не должен был подготовиться? Как бы я выжил в новостной иднустрии, если бы не думал о всех возможных вариантах разавития той или иной проблемы? Более того, мне кажется, что неустанное эго было источником самых великих достижений человечества. Конечно, оно же было виновником таких ужасных вещей, как войны, насилие над детьми и фильмы Поли Шора. Но человеческое стремление к будущему дало нам полиовакцину, полотна Караваджо и айфон.

И все же, и все же… я, конечно, понимал, что мой живой ум работал не только на пользу. Я знал, что бесконечно смотреть на свою редеющую шевелюру или предаваться мировой скорби на диване – не лучший способ провести время. Я думал, что буду особенным, если буду давить на свой синяк. Теперь же я понял, что это только помогало мне оставаться несчастным.

Толле подталкивал меня к мысли, что мой главный актив – внутренний кнут – был также и главным долговым обязательством. Теперь я уже по-настоящему ставил под сомнение свою ортодоксальность, свою мантру про «плату за безопасность», которая была моим девизом, кажется, лет с восьми. Впервые я не знал, помогала ли моя установка двигаться вперед или разрушала мою жизнь.

Да, я хотел добиться успеха, но я также хотел быть счастливым. Этот странный немец, кажется, показал мне соблазнительную перспективу добиться и того и другого, но книги не рассказывали напрямую, как это сделать. Или, может быть, рассказывали, но я этого не понял.

Поэтому я решил встретиться с этим человеком.

* * *

Я столкнулся с Фелицией в коридоре на работе. «Давай назначим интервью с Экхартом Толле, – сказал я. – Мы можем сделать это для “Воскресного портрета”». Мы как раз недавно запустили этот проект.

Это как если бы я сказал Фелиции, что она выиграла в лотерею или ее решили причислить к лику святых. Она просто сияла. В отличие от меня, она не думала, что Толле может оказаться сумасшедшим. Она была серьезно увлечена.

Через пару дней она сказала, что Толле, который очень редко соглашался на интервью, сказал «да». Он должен был провести несколько недель в Торонто с выступлениями и выделил нам час на аудиенцию. «У них очень жесткое ограничение по времени», – сказала Фелиция. Но она все равно была воодушевлена.

Я прилетел из Нью-Йорка утром перед интервью. Оно было в отеле, и Фелиция уже ждала меня там вместе с командой и аккуратным молодым австралийцем по имени Энтони. Он был ближайшим помощником Толле. Я ожидал, что вокруг Великого Человека будет больше всяких людей.

Пока мы дожидались появления Толле, Энтони рассказал о себе. Он прочитал некоторые книги Толле, связался с ним и попросил взять его на работу, и тот согласился. Тогда Энтони собрал вещи и переехал из Австралии в Ванкувер, где жил Толле. Энтони удивил меня своим нормальным видом – светлые волосы были уложены гелем, рубашка выглажена. Он говорил о Толле с неподдельным восторгом, но без преклонения. Ничто в нем не выдавало «культа».

Вскоре раздался стук в дверь и вошел Толле. Первое, на что я обратил внимание, был его маленький рост. Он был ниже меня, при моих 172 сантиметрах в дни, когда я пользуюсь шампунем Бьянки, увеличивающим объем волос. С ним никого не было. В нем вообще не было ни капли той чванливости, которая могла бы быть у человека, который продал десятки миллионов книг и сам создал целую индустрию выступлений, дисков и «карточек вдохновения». Он подошел и пожал мне руку. Он был невзрачным, но не робким. Я бы назвал его дружелюбным, но без какой-то особенной теплоты. Он только что пришел с вебинара Опры, и ему нравилось быть здесь, но особого энтузиазма он не выказывал. На нем был поразительно безвкусный коричневый блейзер поверх желтоватого свитера и бледно-голубой рубашки. А еще у него была всклокоченная борода, которая закрывала только его подбородок и шею.

После обмена любезностями мы расселись для интервью. Было две камеры: одна направлена на Толле, другая – на меня. Я думал о своей пятнистой щеке, но все же гораздо больше был увлечен процессом. Наконец я лицом к лицу встретился с человеком, пришедшим из ниоткуда и так сильно заинтересовавшим и запутавшим меня. Впервые с тех пор, как приступил к религиозной теме, я чувствовал себя уязвимым.

– Как же перестать думать? – начал я. – Как перестать слышать голос в своей голове?

Он поерзал на стуле, готовясь дать практический совет, которого я так ждал. На миг меня охватила радость предвкушения.

– Вы создаете маленькие пустоты в своей повседневной жизни, когда вы знаете, но не задумываетесь, – сказал он. – Например, вы можете сделать осмысленный вдох.

Не разбивай мое сердце, Экхарт. Это все, что у тебя есть?

– Но люди могут сказать: «Этот человек утверждает, что я могу получить просветление, сделав вдох. Что все это значит?»

– Да, это говорит разум. Конечно, многие люди имеют свое мнение о том, о чем я пишу, и отвечают, что это бесполезно.

На самом деле, именно это я и думал. Это бесполезно.

Мое сознание выдало еще менее лицеприятные вещи, когда он высказал еще одно якобы практическое наставление: «Другая очень действенная вещь заключается в том, чтобы осознать внутреннее энергетическое поле своей сущности».

Понимая, что сижу перед камерой, я решился использовать старый трюк и выпустил «циника», который не должен быть мной (хотя в тот момен он вполне мог быть мной).

– Энергетическое поле. Эти два слова в два счета могут взорвать мозг скептикам.

– Да. Сейчас мы говорим о людях, которые погружены в свой разум. Они даже не пытаются попробовать что-то новое.

Я сказал, что все мои попытки оставаться только в Сейчас разочаровали меня и только добавили чувство вины. Это как будто новый слой поверх обычного умственного мельтешения. «Я думаю все время, – сказал я, – и поэтому не могу быть связанным с Сейчас, и теперь чувствую себя виноватым из-за этого».

– Да, и Вы очень точно описали происходящее, это именно новый слой мысли. Этот слой говорит: «Видишь, не получается. Я не могу не думать». А это еще больше мыслей, – сказал он, посмеиваясь.

– Как же из этого выбраться?

– Вы просто видите, что это очередная мысль. И, понимая это, Вы просто уже не связаны с ней.

От этого у меня заболела голова. Эта дорога определенно никуда не вела. Заметив, что Энтони не сводит глаз с часов, я решил сменить тему. И дальше Толле сказал то, что я посчитал его самым абсурдным высказыванием.

– То есть Вы никогда не злитесь, не раздражаетесь, не грустите – ничего негативного?

– Нет, я все принимаю так, как есть. Поэтому моя жизнь стала такой простой.

– А если кто-нибудь начнет душить Вас в Вашей машине?

– Ничего страшного. Это как порыв ветра. Я же не злюсь на ветер, он просто есть.

– И Вы готовы наслаждаться каждым моментом, даже если я начну забрасывать Вас дурацкими вопросами?