Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья!

Через пару недель я сидел на веранде нашего офиса в Багдаде с Библией в руках, пытаясь пробраться через Левит с его бесконечными объяснениями, как правильно убить козу. Разочарованный, я встал и пошел в офис, чтобы проверить компьютер, и получил сообщение от Питера. Это была рассылка о том, что у него рак легких.

Больше я его ни разу не видел. Когда я вернулся, он был уже в больнице. Через 5 месяцев он умер. Несмотря на то, что в течение 5 лет он вызывал у меня страх и обиду, я невероятно привязался к нему. Ночь, когда он умер, – один из немногих моментов моей взрослой жизни, когда я плакал.

Возможно, он поменял мою жизнь больше, чем кто бы то ни было, за исключением моей семьи. Он сделал из меня лучшего журналиста, чем я мог себе представить. Он отправлял меня в поездки по всему миру, давая шанс получить суровый полевой опыт – такой же, как получил он сам, когда работал иностранным корреспондентом сразу после университета. Временами он доставлял кучу неприятностей, но по-своему был очень добрым. Постоянный искатель, идеалист, перфекционист, несомненно, следующий девизу моего отца о «плате за безопасность». Он мог быть строг ко мне, но я всегда знал, что к себе он во много раз строже.

Интересно, но Питер никогда не говорил о своей вере. Лишь спустя несколько лет после его смерти я узнал, что Питер совершенно не был религиозным. Ему не нужна была вера, чтобы знать, что религия – действительно важная тема. Он просто был ненасытным журналистом с безукоризненным чутьем на зрительский интерес.

* * *

Смерть Питера вызвала перемещения в коллективе. Первыми кандидатами на его место оказался дуэт ведущих Элизабет Варгас и Боба Вудрафа. Боб был корреспондентом, которого я впервые увидел в президентском люксе в отеле «Мариотт Исламабад». Но через пару недель после назначения Боб налетел на дорожную мину в Ираке и чуть не умер. Тогда Чарли Гибсона из передачи «Доброе утро, Америка» переместили в вечерние новости, а Робин Робертс стал соведущим Дайаны Сойер.

Тем временем Теда Коппел сместили из «Ночного контура» и заменили тройкой ведущих: Синтией МакФадден, Мартином Бэширом и Терри Мораном. Меня поставили на место Терри в воскресном выпуске «Мировых новостей» – это повышение я посчитал неизмеримым преимуществом.

Шаг вверх по карьерной лестнице не уменьшил моей нервозности, даже наоборот. Да, чертовски приятно стоять у руля службы новостей каждый воскресный вечер – выбирать сюжеты, составлять из них передачу и вести ее прямо с того самого места, на котором когда-то сидел Питер Дженнингс. Когда меня спрашивали, я говорил, что у меня лучшая работа в мире. И я не кривил душой. Но моя удача означала, что теперь я гораздо больше беспокоился о том, что могу потерять.

Конкуренция тоже обострилась. Я был в АВС уже 5 лет, и вдруг число молодых людей резко возросло. Теперь я должен был следить не только за Дэвидом Райтом. Появился Крис Куомо, харизматичный и привлекательный, выходец из известной семьи нью-йоркских политиков. Он заместил Робина Робертса в «Доброе утро, Америка». На арену вышел Билл Вейр, удивительно остроумный ведущий местных спортивных новостей, его назначили соведущим недавно созданного воскресного выпуска «Доброе утро, Америка». А еще был Дэвид Мьюир, всеми любимый и очень трудолюбивый ведущий, которому посвятили чудесную полосу в «Men’s Vogue», и который теперь возглавлял субботний выпуск «Мировых новостей».

Мои отношения с этими молодыми людьми были отличными. Мы стали друзьями. Но это не отменяло того, что мы были обречены отвоевывать друг у друга ограниченный ресурс эфирного времени, а точнее, задания на крупные репортажи, а также возможность заменить основных ведущих, когда они куда-то уезжали.

Мои мысли постоянно бегали по кругу: «Сколько сюжетов я сделал на этой неделе?» Этот бег начался, когда я перебрался сюда из местных новостей, и теперь он перешел в ускоренный режим, но с новым оттенком личного отношения. Раньше я боялся, что меня растопчет кто-то из ветеранов, сейчас же меня обжигала вероятность оказаться хуже кого-то из ровесников. Каждый день я смотрел краткие изложения передач (компьютер составлял список сюжетов), чтобы быть в курсе, кто что делает. Если кто-то получал сюжет, который я хотел сделать, я чувствовал горячий поток возмущения, как будто вытекающий из солнечного сплетения.

Я получал данные.

Вейр готовит репортаж о выборах нового Папы? Мьюир замещает Куомо?

Из этого мгновенно вырабатывались далеко идущие выводы.

Это означает, что директор Х или ведущий Y ненавидит меня → моя карьера обречена → я сгину в трущобах где-нибудь в Миннесоте.

Иногда еще до того, как я успевал об этом подумать, я обнаруживал, что говорю совершенно неподобающие вещи по телефону кому-нибудь из руководства.

На наших регулярных встречах доктор Бротман внимательно выслушивал мои проблемы. У него тоже была непростая работа, полная конкуренции и переговоров с начальством больницы. Но он часто думал, что я явно слишком близко к сердцу принимаю внутренние события АВС. Согласно его теории, если раньше я использовал наркотики, чтобы заменить эмоции от войны, теперь я раздуваю переживания на работе, чтобы заместить наркотики.

Возможно. Я же всерьез верил, что заламывание рук и скрежет зубовный неизбежны в гонке за успехом, и не собирался оставлять идею «платы за безопасность».

* * *

Я продолжал бороться с последствиями панических атак, наркотической зависимости и усиливающимся давлением на работе. Я даже подумать не мог, что религиозные традиции, о которых я рассказывал в репортажах, могут оказаться хотя бы немного полезными для меня лично. Вера была для меня просто рабочей темой. Она не представляла для меня той же ценности, что и для верующих, не отвечала на вечные вопросы и не была связана с духовными потребностями.

При этом я продолжал работать над глубиной своих репортажей, оставляя без внимания острые моменты культурных войн. Я ездил в Солт-Лейк-Сити рассказать об Апостолах мормонской церкви, я разговаривал с главой викканской[14] общины в Массачусетсе, я даже делал репортаж о ежегодном собрании организации Американских Атеистов. По настоянию Вонбо мы сделали серию репортажей под названием «Проверка веры». В числе прочих там была история о том, как совет Унитарианской церкви в Калифорнии не мог решить, принять ли к себе человека, совершившего в прошлом преступление сексуального характера. Другой сюжет касался женщины-священника Англиканской церкви, которая после глубокого покаяния призналась в том, что она верит как в христианство, так и в ислам.

Я развивал тему духовного возрождения. Она была слишком сочной и богатой, чтоб ее пропускать. Знакомство с Тедом Хаггардом очень пригодилось при проверке точности и полноты моих репортажей. Он стал моим первым советником, когда мне нужны были ответы на вопросы о евангелистах. Он всегда был готов поговорить со мной без камеры и моментально отвечал на электронные письма.

Когда Пэт Робертсон публично заявил, что США должны послать «тайных агентов» для убийства венесуэльского диктатора Хьюго Чавеса, Тед единственный среди евангелистских лидеров ответил, что «Пэт выразил не христианскую мысль». Я проводил интервью с ним из нашего офиса в Нью-Йорке и видел Теда на экране по спутниковой связи из Колорадо. После окончания беседы мы обменялись любезностями, и Тед в дружеской манере посмеялся над уродливым зеленым галстуком, который был на мне прошлым вечером.

Вскоре после этого он приехал в Нью-Йорк вместе со своим ближайшим помощником, курчавым светловолосым парнем по имени Роб. Я пригласил их на ужин в дорогой ресторан. Кажется, Тед был впечатлен Манхэттеном. Позвякивая серебряными приборами и глядя на вид Центрального Парка, он продолжал рассказывать о том, что происходит за кулисами американского евангелизма. Он поведал мне, как он сталкивался с Джимом Добсоном, потому что хотел обращать внимание людей на важные вещи вроде глобального потепления. По мнению Теда, в этой скрытой борьбе ему приходилось сталкиваться с совершенно безжалостным поведением.

С Тедом было интересно разговаривать. Можно вообразить себе культурную и философскую пропасть между нами – ведь, в конце концов, он верил, что ведет непрерывный диалог с Иисусом. Казалось, это должно уничтожить возможность искреннего разговора, но это был не тот случай.

Мне нравился Тед, но в то же время было очевидно, что он ведет двойную игру: он продвигал не только веру, но и себя. Я был не единственным репортером, с которым он общался. На самом деле, он пользовался нами, делая интервью с Томом Брокау и Барбарой Уолтерс. После нашего знакомства Теда избрали главой Национальной Ассоциации Евангелистов, которая насчитывала 30 млн членов и 45 000 церквей. Каждый понедельник он участвовал в телеконференции с Белым Домом и другими высокопоставленными христианами. Журнал «Time» включил его в список «25 самых влиятельных евангелистов».

Иногда Тед заходил слишком далеко. Он снялся в эпизодической роли в документальном фильме об американской религиозной жизни. В этом фильме он произнес, возможно, незапланированную фразу: «Знаете, согласно исследованиям, евангелисты более успешны в постели, чем любые другие христиане». В одном из интервью я расспрашивал его о горячих социальных темах, и он внезапно остановился на полуслове. Затем, прямо перед работающей камерой, сказал: «Надеюсь, я не слишком жестко говорю. Не слишком, нет? Я скажу, какой Дэн хорошенький, и тогда не буду казаться жестким». Я не знал, как отреагировать на эту ремарку, кроме как рассмеяться и нервно поерзать на стуле.

Если закрыть глаза на его заскоки, Тед помог мне найти общий язык с людьми, которые не только в Пасху говорили, что Христос воскрес. Более того, я начал защищать евангелистов в спорах с друзьями и близкими. Однажды я упомянул в разговоре «мыслящих евангелистов» и получил едкое замечание: «Кажется, в этой фразе кроется некоторое противоречие». Другой стереотип, который я долго разрушал, касался убежденности в том, что христиане плюются ядом и разжигают ненависть. Да, я встречал таких в своих поездках, но они явно были в меньшинстве. Мы с Вонбо – два атеиста из Нью-Йорка, один из нас к тому же был геем, а другой ничего не имел против. И, несмотря на это, к нам никогда не относились пренебрежительно. Я бы сказал, что нас везде встречали с добротой, гостеприимством и вниманием. Конечно, люди спрашивали нас, верим ли мы в Бога, но когда мы отвечали, что не верим, не было ни вздохов, ни косых взглядов. Возможно, они думали, что мы отправимся в ад, но выглядело все довольно мило.

Одним ноябрьским утром 2006 года я рассеянно бродил по Интернету в поисках сюжета. Со своей вечной тягой к эфиру я каждый день начинал с письма главным продюсерам «Мировых новостей», в которых предлагал темы для репортажей. И тут я наткнулся на статью, в которой говорилось, что Теда Хаггарда обвинили в использовании услуг жиголо и употреблении метамфетамина. Я сразу подумал, что это какая-то ошибка или клевета. Я был уверен, что это неправда, поэтому даже не подумал включать это в письмо. Через некоторое время мне перезвонила одна из главных продюсеров «Доброе утро, Америка» и спросила об этом. Я заверил ее, что это неправда.

Но потом история развернулась в полную силу. Майк Джонс – мускулистый мужчина c неожиданно приятным голосом – выглядел вполне правдоподобно. Он сказал, что регулярно встречался с мужчиной, который называл себя «Арт». В интервью с представителем АВС в Денвере Джонс заявил, что «никакой эмоциональной близости не было, все это было исключительно ради секса». Он объяснил, что встречи продолжались несколько лет, пока однажды он не увидел по телевизору, как Тед/Арт поддерживает запрет однополых браков. Тогда Майкл решил действовать. «Он воздействует на миллионы людей и проповедует запрет однополых браков, – говорил Джонс. – А за спиной у всех этих людей сам занимается тем, что предлагает запретить». Что еще хуже для Теда, у Майкла были записи автоответчика с предложениями встреч и покупки наркотиков. На одной из них мужской голос говорил: «Привет, Майк, это Арт. Я хотел узнать, можем ли мы раздобыть еще веществ». Голос совершенно точно принадлежал Теду.

Я был поражен. Никто никогда не удивлял меня так сильно. Причесанный, богобоязненный парень из Индианы Тед Хаггард, отец пятерых детей и духовных наставник тысяч людей, вел двойную жизнь. Я постоянно общался с этим человеком в течение нескольких лет и никогда бы не подумал, что он способен на такое. Задним числом я замечал малейшие намеки: все его помощники были молоды, и как-то он назвал меня «хорошеньким». Но ничто из этого не могло быть знаком катастрофы, которая разворачивалась.

Разоблачение Теда Хаггарда стало всеобщей, национальной историей. Мало что журналисты любят так же сильно, как истории о падших ангелах. Местные репортеры поймали Хаггарда, когда он уезжал из своего дома с женой и детьми. У меня было впечатление, что он выглядит как ребенок, которого поймали за каким-нибудь ужасным поступком, но который все равно надеется каким-то образом оправдаться. Он наклонился к рулю и сказал подбежавшим репортерам: «У меня никогда не было никаких однополых отношений, и я постоянно нахожусь со своей женой».

«И Вы не знаете Майка Джонса?» – спросил один из репортеров.

«Нет, не знаю», – ответил Тед. Через пару секунд он выдал ужасный пример плохой актерской игры: «Как, Вы говорите, было его имя?»

Скандал набирал обороты. Тед оставил свои посты в Национальной Ассоциации Евангелистов и Церкви Новой Жизни. В обращении к своим последователям он сказал: «Есть сторона моей жизни настолько омерзительная и черная, что я боролся с ней всю свою взрослую жизнь».

Скандал вызвал поток ядовитых публикаций, и американцы в очередной раз утвердились в своем не лучшем отношении к евангелистам. В конце концов, это был человек, который называл гомосексуальность грехом и «жизнью против Бога». Мои знакомые геи были довольны, за исключением Вонбо. Он никогда не вел себя как стервятник. Так же, как и я, он был поражен и слегка опечален. Мы сошлись во мнении, что хоть Тед и был виновен в лицемерии, все же была и какая-то боль в том, что моральные устои в сочетании с верой заставляли его подавлять важную часть самого себя. Мы сделали довольно агрессивный сюжет, но упомянули и то, что Хаггард был не таким рьяным противником гомосексуализма, как большинство его коллег. На самом деле, однажды он уверял Барбару Уолтерс в прямом эфире, что геи тоже могут попасть в рай.

Во время всего этого кошмара я постоянно звонил и писал Хаггарду. Никакого ответа. Человек, который обычно отвечал мне за несколько секунд, совершенно пропал.

Через несколько дней история изжила себя, как это всегда происходит. Как сказал тогда еще сенатор Барак Обама после урагана «Катрина», Америка «переходит от шока к трансу» быстрее, чем любая другая нация в мире.

* * *

В то время, как мир Теда разваливался на части, мой начинал возрождаться. Вскоре после всей этой истории Боб Вудраф сказал, что может организовать мне свидание. Через два года после того, как он пережил взрывную волну бомбы в Ираке, Вуди – так называли его друзья – стал заниматься сводничеством.

Сначала я был настроен скептически. Сама идея свидания вслепую казалась мне жалкой, но трудно было сказать нет герою Америки, чья история стала книгой-бестселлером и которого Джон Стюарт в своей передаче «The Daily Show» встретил вопросом: «-Почему ты красивее меня?»

Жене Боба, забавной бесцеремонной блондинке Ли, тоже трудно было возразить. Вот как она обрисовала ситуация: «Ее зовут Бьянка, она красивая, она доктор, а ты просто идиот, если откажешься». Эта Бьянка, согласно Бобу и Ли, была доктором в Колумбийском Университете. Вудрафы были друзьями ее родителей, что мне оставалось? Я согласился.

В вечер свидания я выбегал из спортзала на пути в ресторан, когда зазвонил телефон. Это был Боб, который проверял, не собираюсь ли я удрать. «Послушай, парень, – сказал он мне. – Она просто красотка».

Мы встречались в итальянском дворике в Верхнем Вест-Сайде. Патологически пунктуальный, я приехал раньше времени и сел в наблюдательную позицию в баре рядом с какими-то банкирами, попивающими шоты. Была середина декабря, поэтому все вокруг было красиво украшено, царил праздничный дух. По плану я должен был развалившись сидеть у барной стойки, глядя в телефон. Бьянка вошла бы и похлопала меня по плечу, а я посмотрел бы на нее спокойно и беззаботно. Конечно же, я слишком сильно нервничал для всего этого и в итоге тревожно уставился на дверь.

Она появилась через несколько минут, и я подумал примерно то же, что мой двоюродный брат, когда впервые увидел свою будущую жену: «Она моя». Боб не преувеличивал – она была красивой: светлые волосы и пронзительные голубые глаза – как у лайки, только гораздо нежнее. Как выяснилось позже этим же вечером, она была еще и умной, увлеченной своей работой, скромной, оптимистичной, веселой и любила животных и сладости. Вскоре мы уже пили текилу вместе с банкирами.

Выпивка перешла в ужин. Первое свидание перешло во второе. Три месяца спустя Бьянка переехала ко мне. Еще через два месяца мы завели двух кошек. Когда мы позвонили моим родителям, чтобы спросить рекомендацию хорошего ветеринара, мой отец (который не только постоянно беспокоился, но говорил умные вещи) поинтересовался, когда у нас помолвка. Кошки тут же стали темой для шуток среди моих друзей на работе, которые думали, что это все женские штучки (забывая про знаменитых любителей кошек среди мужчин вроде Эрнеста Хемингуэя, Уинстона Черчилля и Доктора Зло). Когда Крис Куомо услышал про моих питомцев, он прислал письмо с фразой: «Ты теперь писаешь сидя?»

Будучи вечным ипохондриком, полезно иметь под рукой врача.

Что еще важнее, после 10 лет одинокой жизни мне было странным образом приятно возвращаться в постель после ночной пробежки в уборную и видеть там двух кошек и человека, которые имели полное право на эту территорию.

Бьянка превращала меня в балагура. Мне никогда и ни с кем не было так легко. Я пел песни, маршируя по квартире с недовольными кошками на плечах. Я придумывал им глупые прозвища. Когда она сидела в гостиной и пыталась работать, я исподтишка с помощью приложения включал в той комнате «Steppenwolf»[15] и с дурацкой улыбкой ждал, когда она войдет, цокая языком.

Она была великолепной во всех возможных смыслах. Мои родители ее обожали (конечно, профессиональная общность имела большое значение). К ней я обращался раньше, чем к остальным, с любым вопросом – от выбора галстука до конфликтов на работе. Она была единственной женщиной, с которой я мог представить себе создание семьи.

Я никогда до этого не влюблялся – я миллион раз жаловался на это Бротману. Я боялся, что просто не способен на это чувство, будучи слишком занятым собой. Все говорили: «Еще увидишь», но я никогда не «видел». А теперь внезапно это случилось. Огромным облегчением было найти в себе искреннее желание заботиться о Бьянке, о ее жизни и карьере, а не все время посвящать себе. Я чувствовал, что она мудрее и добрее меня, и я мог у нее этому научиться.

Романтическая история после десятилетий бесцельной холостяцкой жизни была глотком свежей воды посреди пустыни существования. С другой стороны, теперь я сосредоточил все свои невротические силы в работе. Бьянка не могла не заметить, что иногда по ночам я вставал и мрачный выходил из комнаты. «Что случилось?» – спрашивала она. «Ничего», – бурчал я, в один прыжок оказывался на диване, включал телевизор и пересматривал свой последний репортаж, который меня неизменно разочаровывал. Иногда я погружался в себя на несколько часов или – что еще хуже – срывался на нее без причины. Понятно, почему Бьянку огорчало такое поведение. Она не принимала это на свой счет, но как врач хотела привести все в порядок, и ее расстраивало, что она не может этого сделать.

Нельзя сказать, что она не понимала моей идеи «платы за успех». Все-таки эта женщина была лучшей студенткой в медицинском колледже и попала в специальную программу ординатуры, но все еще чувствовала, что должна стараться больше, чем остальные. Разумеется, она тоже приходила домой выжатой, но ее стресс был совершенно другого свойства. Она могла плакать из-за горя какого-нибудь пациента, я же жаловался на то, что кто-то из корреспондентов получил сюжет, который я хотел сделать.

Больше всего в моей работе Бьянку раздражала моя ненормальная привязанность к телефону. Я не выпускал его из рук, когда мы обедали, когда мы смотрели телевизор на диване. Он даже ночью лежал на тумбочке возле кровати. Она замечала, как я поглядываю на экран во время разговора, и бросала неодобряющий взгляд. Она говорила, что это все равно как выйти из комнаты в этот момент. В конце концов она убедила меня убирать ненавистный предмет (вместе с зарядным устройством) подальше, пока мы спали.

* * *

Одной из тех вещей, для которых мне нужен был телефон, были письма Теду Хаггарду. Примерно раз в месяц я писал ему, отчаянно пытаясь добиться эксклюзивного интервью, надеясь, что он вышел из своего укрытия. Помимо журналистики, меня очень интересовало, где он и чем занимается.

Почти через год он ответил мне. Когда мне удалось до него дозвониться, он рассказал невероятные вещи. Человек, помещенный на 11-е место в списке самых влиятельных евангелистов Америки, теперь жил со своей семьей в убогой лачуге в Аризоне, продавая страховки, чтобы прокормить себя. Что примечательно, его жена Гейл решила остаться с ним.

Несколькими месяцами позже, студеным январским утром в Нью-Йорке мы с Тедом начали его первое интервью для службы новостей со времени скандала.

Я сильно нервничал, и это было заметно. Явный признак того, что я нервничаю – мое лицо выглядит уставшим. И в тот день я действительно выглядел очень уставшим. Я пытался подпрыгивать и приседать, хлопать себя по щекам и стоять на морозе, но это не помогало. Мне просто было скверно думать, что предстоит интервью, в котором нужно будет противостоять человеку, которого я знаю и люблю.

Для съемки Вонбо арендовал студию в даунтауне, я сел в мягкое кресло напротив Теда, которого усадили на диван. В отличие от меня он выглядел совершенно спокойным перед ожидавшей его инквизицией. Он сидел в блейзере, но без галстука, отклонился назад и скрестил ноги.

Я сразу нырнул с головой. «Правильно было бы назвать Вас лицемером и лжецом?» – спросил я.

«Да. Верно», – сказал он с готовностью, словно ему не терпелось сбросить с себя этот груз.

«Считаете ли Вы, что должны извиниться перед геями?» – спросил я.

«Конечно. И я действительно прошу у них прощения. – сказал он. – Я глубоко сожалею, что так к ним относился. Думаю, отчасти я был таким яростным противником гомосексуализма как раз из-за своей личной войны».

Поразительно, но Тед продолжал говорить, что он не гей. Два года психотерапии, по его словам, избавили его от прошлых увлечений. «Сейчас я убедился в своей гетеросексуальности, хотя и нельзя не обращать внимания на то, что случилось, – добавил он. – Так что это простое и ясное определение мне не подходит».

Он сказал, что у него нет никаких проблем с женой. «У меня нет внутреннего конфликта».

«Почему бы просто не признать себя геем?» – спросил я.

«Потому что я люблю мою женю. Мне нравятся интимные отношения с ней. Я не гей».

Вы можете представить себе людей, которые думают: «Хм, кажется, этот человек не очень честен с самим собой»?

«Да, но у каждого свой путь. Люди могут меня осуждать. Я думаю даже, будет справедливо, если они осудят меня и если они подумают, что я не честен с собой».

Самым тяжелым в интервью для меня был момент, когда мы поставили запись, которую нам удалось достать. На ней молодой человек, бывший прихожанин Теда, рассказывал, как подвергся домогательству. Он описывал, как однажды ночью Тед забрался к нему в постель в номере отеля и начал мастурбировать.

Когда видео закончилось, Тед сказал: «Это правда. У нас никогда не было сексуального контакта, но я нарушил границу отношений, и это было недопустимо».

«Что Вы чувствуете?» – спросил я.

«Стыд. Это очень стыдно. Я просто… неудачник».

Когда все это закончилось, Тед не выглядел обиженным из-за того, что я устроил ему западню. Мы выпили кофе с ним и его женой, как если бы ничего этого не произошло. Мы много говорили о том, что Тед будет делать дальше. Он говорил, что уж точно не будет проповедовать в церкви. Спустя пару месяцев он попросил меня встретиться с ним и Гейл пообедать в отеле. Они придумали реалити-шоу и хотели спросить совета, как его запустить. Когда план не сработал, они начали новую церковь.

Больше всего в этом интервью меня поразило не то, как невнятно говорил Тед, не его странные заявления о собственной сексуальной ориентации и даже не решение его жены не подавать на развод. Было что-то еще более интересное. За ложью Теда была одна вещь, в которой он не сомневался: его вера. «Я никогда не чувствовал себя изгоем Бога», – сказал он мне. Я указал на то, что как раз из-за своих религиозных принципов он жил во лжи долгие годы. А он ответил, что дело не в учении Иисуса, а в «культуре ненависти», которую создала современная церковь. Даже в самые ужасные моменты жизни в Аризоне, рыдая каждый день в течение полутора лет и задумываясь о самоубийстве, он не отходил от веры и находил в ней утешение. Она давала ему ощущение, что эти муки – часть какого-то более глобального плана. И пусть все на Земле его ненавидят, но только не Создатель. «Я был уверен, – сказал Тед, – что Господь заботится обо мне».

В течение нескольких месяцев после интервью я возвращался к этой мысли. У меня был свой кризис. В истории Теда были наркотики и измена жене, в моей – наркотики и нервный приступ на национальном телевидении. Я даже слегка завидовал Теду, и это не было снисхождением из разряда «ах, лучше бы я был достаточно глупым, чтобы верить в эту чепуху». Мне бы очень помогло чувство, что мои проблемы имеют какое-то отношение к высшей цели. Я читал об исследовании, в котором говорилось, что люди, регулярно посещающие церковь, обычно счастливее остальных. Отчасти это объяснялось чувством осмысленности мира и уверенностью, что страдание имеет свои причины. Это помогало им справляться с жизненными трудностями.

До интервью с Тедом, я наслаждался самодовольным ощущением превосходства. В отличие от верующих, с которыми я разговаривал, я не мучился поисками ответов на Большие Вопросы, мне было комфортно не думать о том, откуда мы пришли и что будет после смерти. Но теперь я увидел это безразличие, это атрофированное чувство благоговения. Я мог не соглашаться с выводами других людей о вере, но по крайней мере у них работала эта часть мозга. Каждую неделю у них было время, когда они думали о своем месте во Вселенной и устремляли глубокий взгляд в будущее. Если ты никогда не смотришь вверх, тебе остается только озираться по сторонам. У меня были лишь амбиции, жажда какого-то успеха в мерцающем будущем. Что это, если не своя версия христианского спасения?

Тед Хаггард научил меня видеть верующих в новом свете и открыл ценность другого взгляда на мир, который превосходит обычное земное понимание. Конечно, я не собирался оставлять свои амбиции или заставлять себя верить во что-то, чему, на мой взгляд, нет достаточных доказательств. Но мне предстояло сделать сюжет, который впервые с тех пор, как Питер Дженнингс поручил мне тему религии, сломал мою оборону. Послание я получил весьма странным и неловким образом.

Гений или сумасшедший?

Человек, сидящий напротив, чуть не свел меня с ума. Он показывал и манеры, и стиль – его одежда была удивительно однотонной, словно он как хамелеон хотел слиться с блеклой стеной в номере отеля в Торонто. Он был похож на гнома и монотонно бубнил, глядя на меня своими влажными глазами. На первый взгляд он был из тех, кого на вечеринках либо игнорируют, либо избегают.

И все же он говорил необыкновенные вещи. Вещи, которые меняют жизнь. Его утверждения заставляли меня усомниться в своей идее «платы за безопасность». И не просто усомниться, а, может быть, даже пойти дальше простого сомнения.

Но вот что сбивало меня с толку. Он говорил что-то ценное, а следом выдавал какую-нибудь нелепость. Он как по маслу скользил между бесподобным и бессмысленным, обезоруживающим и обескураживающим.

Вот как это выглядело.

Вверх: мгновенный диагноз состояния человека.

Вниз: странное, псевдонаучное суждение.

Вверх: проникновенный монолог о том, как мы заставляем самих себя страдать.

Вниз: история о том, как два года он жил на улице в состоянии одухотворения.

Он сказал, что знает, как я мог бы стать счастливее. Несмотря на налет абсурда, я подумал, что, может быть, он и правда знает.

* * *

За пару недель до того, как я впервые услышал имя Экхарта Толле, я стоял в туалете самолета и беспокойно разглядывал себя в зеркале. Я возвращался домой после съемок репортажа в Бразилии для «Ночного контура». Мы провели неделю в изолированном племени возле Амазонки. Это было невероятно. Люди жили точно так же, как их предки в каменном веке. Они почти не видели никого из внешнего мира. При этом они разрешили мне и моему продюсеру спать в гамаках в хижинах. Я в ответ на эту любезность поразил их воображение, показав им айфон. Но тогда в туалете, наклонившись над металлической раковиной, я отнюдь не переваривал новый фантастический опыт и не обдумывал, как лучше написать об этом репортаж, который должен был выйти через пару недель. Вместо этого я, откинув назад челку, нервно разглядывал линию роста волос. Она была настолько же стабильной, как брак Элизабет Тейлор.

Бьянка миллион раз заставала меня за этим занятием. Она смотрела на мои страдания с некоторой смесью сочувствия и нарастающего утомления. Ей приходилось показывать мне, что за исключением небольшой зоны на затылке и возле пробора волосы сохраняют густоту, но меня невозможно было остановить. Достаточно было кому-нибудь лишь взглянуть на мои волосы, и я падал в пропасть, полную отчаяния. Однажды споткнувшись, я не мог прекратить лететь вниз. И в том туалете перед моими глазами проносились картины моего будущего:

Лысина → потеря работы → трущобы в Миннесоте.

Рано или поздно, более здравомыслящая часть моего мозга выдавала в ответ: