Большая книга ужасов – 61 (сборник)

А мне, как назло, полегчало. Я и забыла о болезни с того момента, как ушла из больницы, от этого чувствовала себя еще более виноватой. Полдня плясала вокруг своих с лекарствами и питьем, стараясь помалкивать и поменьше на них смотреть (а вдруг правда про дурной глаз), а им становилось все хуже. К вечеру я уже подумала, не сбегать ли еще разок за врачом, но они уснули, а на улице пошел дождь.

Я налила себе чаю, воткнула наушники в телик и с удовольствием плюхнулась на кровать. Под подушкой что-то мешало, не иначе опять мой добрый братец напихал туда камней. Я обычно засыпаю без задних ног, мне не то, что камни, зажженную петарду подложить можно, не замечу. Костика это ужасно забавляет. Всякий раз, когда я нахожу в постели камень (день обычно на третий), он смеется, что у меня чугунная голова или что из меня не выйдет принцессы на горошине.

В этот раз мою чугунную голову пощадили: под подушкой лежали две скромные палочки, связанные крест-накрест. Что-то не похоже на моего братца, ему не по умишку такие сложные конструкции… А, Тетьнюся! Деревянный крестик, наверное, должен меня уберечь от дьякона или домашних – от меня… Надо будет спросить. А быстро она сориентировалась, а? Я-то думала, зачем она пришла?

От вида этой деревяшки мне сразу стало легче: я ведь уже не одна, вот Тетьнюся помогает… Я затолкала палочки поглубже под матрас, убавила звук в наушниках и уснула так спокойно, как уже не засыпала дня три. Я еще не знала, что на самом деле приготовила для меня Тетьнюся.

Глава VIII.Шкура

Я проснулась от криков и еще несколько минут надеялась, что они мне снятся. Смотрела в белую темноту (такая бывает, когда ты проснулся, а глаза еще не открыл) и слушала голос, от которого не спрячешься:

– Как до утра, у него температура сорок?! На чем я должна его везти? На велосипеде? – Мать стояла прямо над моей кроватью и доказывала все это, как будто мне. Хотя скорее все-таки телефону.

Трубка шлепнулась на мою подушку пунктирным рисунком. Ночь! …И Костику хуже. Надеюсь, «Скорая» согласилась ехать в наши пампасы. И еще надеюсь… Ну это зря. Будить меня будут по-любому. Вон, как орали в трубку, чтобы Катька не дремала. Я потихонечку поползла от трубки, в надежде разглядеть одеяло и спрятаться.

– Катька, хватит спать! – Пунктирное одеяло взметнулось, а пунктирный человек так и замер, став невидимым. – Катька? – Мать быстро развернулась и убежала куда-то в сторону кухни, выкрикивая свое: «Катька». Не заметила. А могла бы и в обморок упасть.

Я скакнула наугад, шлепнулась на пол и заползла под кровать.

– Надо же, сбежала! Вот мне делать нечего, сейчас ее искать… Костя, где твоя сестра?

Костик промямлил что-то невнятное. Бедный! И все из-за меня.

Пунктирные ноги метались по комнате, то распахивая шкаф, то зачем-то переставляя стулья. Я отстраненно думала, что дьякона нет, а я все равно жаба, и что завтра мне здорово влетит. Я даже пыталась придумать отмазку типа: в туалете заперлась, но меня уже наверняка там искали, а нет – так ночь длинная.

– Черт с ней, одевайся пока. – Из шкафа через комнату полетели Костиковы шмотки. Пунктирные ноги потоптались еще и убежали, хлопнув дверью предбанника. На улицу пошла, машину встречать.

Я замерла под своей кроватью и долго-долго слышала только тихую Костикову возню. Одевается. Прислушивалась к звукам с улицы, но там даже собаки не лаяли. Где эта чертова «Скорая»? Все-таки Костика я заразила. Или заколдовала? А кто меня знает, если от одного моего взгляда прокисают щи? Тетьнюся ведь предупреждала: «Помалкивай». Я сидела и припоминала, что такого успела наговорить своим за эти сутки? Всякое «чтоб ты сдох!» я не говорю. Но запросто могу ляпнуть какую-нибудь глупость, вроде: «Понос на оба ваши дома»… Да нет, у него только температура вроде.

На улице затарахтела машина, собаки залаяли. Едет «Скорая» наконец-то! Костик завозился шустрее, ворча на упрямые застежки.

– Готов? – Пунктирные ноги влетели в дом, не разуваясь, метнулись в сторону дивана и медленно вразвалочку почапали обратно. Видно было по шагам, что человек несет что-то тяжелое. – Прощай, спина! Катька вернется – убью.

Я слышала, как она возится в сенях с дверью, как выкатывают из машины носилки и с усилием задвигают обратно. Как закрывают входную дверь на веник – подперла – и все, у нас воров нет. Как машина отъезжает под собачий лай.

На меня снова навалилась белая тишина, и белая слепота резала глаза. Двигаться я почему-то не решалась, да и куда мне было двигаться? Человеком я бы посмотрела в окно или включила бы телевизор без звука. Мало ли, какую муть там показывают, мне лишь бы картинки мелькали. Так сразу кажется, что ты не одна. А тогда я просто сидела в тишине и слепоте и даже думать не могла, смотрела и слушала пустоту.

Через час или минуту хлопнула входная дверь. Дорогу размыло? А как же Костик? Я так перепугалась, что даже не сообразила сразу: машины-то не слышно! Значит, не мои…

– Катя! – Голос был Тетьнюсин. – Не спишь еще? Свет горит… Я видела, от вас уезжала «Скорая»… Эй, есть кто?

Отвечать я, конечно, не стала. В комнате нарисовались пунктирные ноги, потоптались, прошлись туда-сюда, кажется, заглянули в соседнюю комнату.

– Никого… И дверь закрыта. Вот же чума бесовская! – Тетьнюся подошла близко-близко, я даже попятилась, испугавшись, что раздавит. Она стала шарить в моей кровати, шумно раскидывая подушки-одеяло, меня, что ли, откапывает?

– Не то я сделала… Тут по-другому надо…

Я поняла: знахарка доставала из-под подушки перекрещенные палочки. Уж не они ли избавили меня сегодня от дьякона? Я даже хотела ей крикнуть, чтобы оставила мой оберег в покое, но вовремя вспомнила, кто я есть.

Пунктирные ноги развернулись и быстро пошли к выходу. Знахарка еще что-то бормотала, но я не расслышала, наверное, это был какой-нибудь заговор. Ну вот, осталась я без оберега. Я заползла поглубже под кровать и стала ждать ночного гостя. Казалось, он явится немедленно и утащит меня в свою яму, без этих несчастных палочек я не смогу от него убежать. Даже забыла про нарисованный мелом круг, ждала-ждала… Пока не уснула.

– Ну и где ты была полночи?!

Я вскочила. Мать стояла надо мной, уперев руки в бока.

– Пока ты гуляла, брат в больницу загремел. Где была, я спрашиваю?!

Из потока слов, который вылился на мою сонную голову, я поняла, что до больницы они вчера все-таки доехали и что Костику не так уж плохо, иначе мать ни за что бы не оставила его там одного.

– Ты будешь говорить или нет?

– О чем?

Как назло, мне ничего не шло в голову. Правильнее всего в таких случаях дождаться, пока ответ придумают за тебя. У моей мамы такая фантазия! Она может запросто решить, что я ездила на раскоп к отцу, грабя по дороге банки и пуская под откос поезда. Все это босиком и без шапки. Самое разумное – дождаться, пока она это придумает, ужаснется, раскричится, упадет без сил и спросит уже нормально: «Так где ты была-то?» Тогда ей можно признаваться в чем угодно вплоть до организации теракта, она уже перегорела.

Каждый раз я обещаю себе, что вот сейчас так и будет, но у меня никогда не хватает выдержки.

– Я знаю! Ты убежала на реку, там все ваши до утра пасутся! Сбежала от больной матери Владику глазки строить! – Обвинение было метким и подлым. В неразделенной любви к Владику можно обвинить все женское население нашего поселка, включая младенцев, старух и домашнюю скотину. Так бывает: первый парень на деревне – персонаж вовсе не вымышленный, по крайней мере, у нас.

Я предсказуемо покраснела, и мать поняла по-своему:

– Приехала с соплями, всех заразила… Мать с братом с температурой валяются, а она гулять пошла ночью, чтобы еще больше простудиться! А если бы и мне стало плохо? Что тогда?

Я потихоньку закипала. Мать так и напрашивалась, чтобы ей ответили какую-нибудь гадость, вроде: «Мне так повезти не может». Что за жизнь жабья, тебя ругают, а тебе и ответить нельзя! Я закрыла рот руками и позорно удрала в кладовку.

Прикрыла за собой дверь, уселась на ржавую наковальню (у нас в кладовке чего только нет!) и долго смотрела в маленькое немытое окошко, почти не видя улицы из-за пыли и паутины. Говорила мне Тетьнюся, что б я помалкивала!

За дверью притихли. Не знаю, сколько я просидела в кладовке, но мне все время казалось, что вот уже пугающе давно не слышно никаких человеческих звуков. Ни шагов, ни звона посуды, ни телевизора. Даже если мать просто затаилась под дверью, ей давно должно было это надоесть. Давно-предавно ей пора взять газету, вязание в шуршащем пакете, да хоть ноутбук включить под узнаваемую музычку приветствия! Тихо. Отчего-то я боялась выйти, посмотреть, в чем дело. Ну не со сковородкой же чугунной мать у двери притаилась! Нет, я боялась не этого. Пусть я не сказала ничего дурного, потому что вовремя смылась, но ведь подумала! И смотрела, конечно, своим дурным глазом!..

Я шагнула к двери, но тут почувствовала что-то странное. Вроде запах, похожий на тот, когда опаливают свиную тушу. Запах паленых волос и немножечко шкуры, что он делает в нашем доме? Горим?!

Я потянулась к дверной ручке, но ноги, как заколдованные, развернулись на месте и понесли меня к окну. Руки, как чужие, спихнули с подоконника мелкий хлам, дернули шпингалет… Никогда раньше я этого не делала! Кто живет в деревне, редко вылезает через окно, потому что двери не запираются. И сейчас могла бы выйти через дверь, как все нормальные люди… Тело само как будто знало, что ему делать, и вовсе не собиралось меня слушаться. Оно красиво кувырнулось через подоконник, аккуратно встав на ноги, и почесало себе куда-то в поселок. Я не шла. Меня буквально несли ноги, а запах паленого волоса все приближался. Значит, не мы горим?

На пути мне попалась Ирка. Вот уж кого совсем не хотелось видеть! Меня несло на запах гари, а она некстати висла на руках и трещала в уши что-то невразумительное.

– А я знаю, что ты приехала! Думала дома отсидеться, так не выйдет! А что твои-то разболелись так? Говорят, «Скорая» приезжала? Ты в аптеку, да? Я с тобой, мне тоже надо. Да скажи уже что-нибудь, язык проглотила?

– Да.

– Ты расстроена, да? Извини, не подумала. Ничего, все болеют. У них же ничего опасного, да?

– Да.

– Ну вот! Приходи лучше вечером на реку, расскажешь, как съездила. Хоть развеешься.

– Нет.

– Ты на что-то обиделась?

– Нет.

– Да что с тобой?! – Она попыталась преградить мне путь и остановить наконец, но я только отдавила ей ногу. Даже скорость не сбавила.

– Ты куда? Аптека в другой стороне!

– Туда. – Мы уперлись в Тетьнюсин забор, и я полезла через него. В шаге от калитки. Открытой, только ногам было все равно. У них была какая-то цель, им было плевать на заборы.

Ирка покрутила пальцем у виска и вошла через калитку. Я спрыгнула прямо на грядки, пошла через огород, сминая ботву (Тетьнюся убьет) и вышла к собачьей конуре. Собаки у знахарки давно уже нет, а рядом с конурой – кострище, не прижились у нас эти мангалы.

На пустом дворе горел костер. Среди бревен и бумажек в нем скукожилось и тлело что-то, больше всего похожее на кошку. Ноги мои встали у костра по стойке «смирно», ноздри сами втягивали жуткий запах паленого волоса.

– Подожди! – Ирка еще бежала ко мне через грядки. – Ты чего здесь?

Откуда я знала? Ноги несли меня на этот запах паленой кошки и принесли вот… Что это, интересно, Тетьнюся затеяла? В доме хлопнула дверь. Знахарка вышла на крыльцо, скользнула по мне равнодушным взглядом и уставилась на Ирку, как на марсианку. Если меня она ожидала здесь увидеть, то ее…

– Ты чего это, Ирина? Заболел кто?

– Нет…

– Тогда беги скорее. Мне Катя одна нужна, у нее дома все болеют.

– Знаю.

– А меньше знаешь – лучше спишь. Иди, дай нам поворожить. Можешь? – Она спросила так, будто Ирка и правда не может уйти. Я вот не могла. А Ирка только пожала плечами, извинилась за что-то и, просверлив меня любопытным взглядом, утопала обратно по грядкам. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Теперь она придумает про меня что-нибудь такое… Не знаю что, но популярности мне это не прибавит, факт. Зайти к знахарке за лекарством не грех, а вот иметь с ней общие секреты…

– Зачем вы ее выгнали? – Не знаю, что переклинило тогда у меня в голове, но я хотела убежать. То ли за Иркой, чтобы она чего не подумала, то ли просто отсюда. Что я здесь делаю, в конце концов?! Ноги не желали меня слушаться. Запах паленой кошки не давал мне уйти, держал у костра. Значит, в кошке дело?! Странным усилием воли я шагнула в костер, сгребла в руки эту гадость и, ликуя, как удачливый клептоман, понеслась прочь.

Тетьнюся не держала меня. Только крикнула в спину что-то, а что именно, я поняла уже за калиткой. Она крикнула: «Твоя мать звонила. Просила передать, что она в больнице». Я пропустила это мимо ушей, я вообще была не в себе. Я бежала домой, как будто гонятся, и похлопывала кошку ладонями, чтобы затушить коптящий мех.

Дома я первым делом развернула добычу и с удовольствием подергала длинные горячие ушки. Кроличья шкурка. Не кошачья какая-нибудь. И не сгорела почти. Меха, конечно, больше нет, ну да кому он нужен, тот мех?! Если честно, я до сих пор не знаю, зачем тогда мне понадобилась эта шкура. Помню, что вцепилась в нее и оторваться не могла. Наверное, час бродила с ней по дому, как в трансе. Потом только сообразила, что ее надо хорошенько спрятать, а то найдут, и сразу возникнет куча ненужных вопросов…

О своих я тогда не думала. Вроде и услышала, что в больнице они теперь оба, и я одна, но, пока в руках была эта чертова шкура, я вообще ни о чем, кроме нее, думать не могла. Только когда нашла ей подходящее местечко в кладовке между старыми газетами и отцовским валенком, меня начало понемногу отпускать.

Руки тряслись. Я согрела чайник, налила себе здоровенную кружку пустого кипятка (про заварку забыла в магазине), ополовинила ее и только тогда решилась позвонить матери.

– Тетьнюся сказала, ты в больнице. Костику хуже?

– Мне хуже. – Мать хрипела так, будто ночевала в сугробе.

– Что с тобой?

– Не знаю еще. Запиши лекарства, Костику завтра отвезешь. Мне пока не надо. – Она диктовала список лекарств, а я гадала, что с ней, и не виновата ли в этом я. Уж очень быстро все случилось.

Глава IX. Что натворила знахарка

К вечеру меня охватил ужас. Я сидела у телика с выключенным звуком, вцепившись в кружку кипятка (так и не купила заварки), смотрела на гору Костиковых лекарств и боялась не довезти. Не дожить до утра. Не знаю, откуда я это взяла, но страх был таким ясным, будто я держала в руках свой смертный приговор на гербовой бумаге, с датой и точным временем.

Пробовала звонить Костику – трубку не брали. Спит, наверное, уже. На всякий случай перезвонила в больницу, услышала пару ласковых от дежурной медсестры за поздний звонок и про нестабильное состояние моих обоих пациентов. Когда оно у них стабильным-то было?! Ошалев от страха, включила в телевизоре звук. Шла какая-то муть про ведьм и всякие потусторонние сущности. Издеваются они там, что ли?

Гладкий ведущий с такими вытаращенными глазами, будто он эти сущности встречал, рассказывал о порче через подклад. Подклад – это то, что подкладывают. Под порог там или под подушку. Земля с кладбища, какая-то особенная крупа, перекрещенные палки… Да ну на фиг! Ведущий утверждал, что такой подклад способен убить за пару недель, а то и быстрее.

Конечно, я вспомнила палочки у себя под подушкой. Тетьнюся подложила их потихоньку и забрала, когда думала, что одна в комнате. Стоп, если она решила меня извести, то забрала-то зачем? Затем, что плохо стало Костику, а не мне. Таких, как я, палочками не возьмешь. От меня щи прокисают и люди болеют. Она боится меня. Так боится, что положила под подушку скрещенные палочки…

Все равно не верилось. Чтобы наша Тетьнюся – и такое удумала… Ведущий со смаком рассказывал о случаях, когда люди умирали буквально ни с того ни с сего, и ни врачи, ни полиция не могли найти причины. И только родственники, когда перетряхивали постель, находили там какие-то палочки. Или крупу. Или горсть земли с кладбища.

Земля с кладбища показалась мне особенно подлой. На ней же не написано, откуда она. Я бы лично ничего не заподозрила: мало ли кто где цветочный горшок перевернул? Земля и земля, замести и забыть. А она – с кладбища. И трогать подклад руками нельзя, надо вызвать специальную бабушку, чтобы она зарыла его в специальном месте…

Я выключила звук и стала думать, что дальше. На улице уже стемнело. Можно было убежать на речку к своим, но не хотелось. Что я там делать-то буду?! Можно всех разыграть: подгадать время и развести Влада на поцеловаться. А потом я раз – и превращусь в жабу. Парень, правда, заикой станет, но как удивится общественность! Будет что обсудить! Те, кто с ним еще целовался, наверное, больше всех перепугаются… Вот и посмотрим, сколько их наберется. И зазнаваться кто-то перестанет…

Злые мысли толкались в голове, на самом деле, я просто боялась. И очень хотела зайти к Тетьнюсе, увидеть ее глаза и задать вопрос в лоб. Пусть она мне соврет что-нибудь. Ну, что это все-таки был талисман или что это вообще не она подложила палки, а наоборот – проведала и забрала. Я бы тогда поверила, потому что хотела поверить.

Звонить я почему-то не стала, оделась и пошла в темноту. Только на полдороге сообразила, что уже поздно. Не возвращаться же! Почему-то эта мысль мне казалась нелепой: ну и что, что человек может спать давно, не возвращаться же мне из-за этого! Вообще, я до сих пор толком не поняла, чего меня понесло туда на ночь глядя. Посмотреть знахарке в глаза мне, конечно, хотелось, но это могло потерпеть и до утра.

Я вот что думаю: если дьякон отсыпал мне часть своей силы, значит, имеет на меня какое-то влияние. Стала бы я иначе хватать паленую шкуру, например? И то, что он перестал ходить, вполне укладывается в эту картину: он знает, что я никуда не денусь. И, может быть, оставшись в деревне, смогу кого-нибудь убить его силой. Вон мои в больнице уже. Сейчас мне кажется, что он специально меня послал убить Тетьнюсю. Она ведь представляла для него угрозу, и вообще. И у меня было очень похожее состояние, чего уж там. Хотя, может, я просто так оправдываюсь перед собой, что не дождалась утра.

Свет не горел, но я постучала все равно. Мне хотелось ее видеть, ох, как хотелось! Долго никто не отзывался. Я уже колотила в дверь ногой, уже в соседнем доме зажегся свет, когда в предбаннике зашуршали.

– Кто здесь?

– Тетьнюсь, я… – Я не знала, что бы такого сказать через дверь, чтобы меня впустили. Жаловаться сосновым доскам, что нашла у себя под подушкой подклад на смерть, как-то неумно. Но, кажется, знахарка догадалась, зачем я пришла.

– Иди домой, Катя. Завтра поговорим.

– А если я не доживу до завтра?

Тишина. Если б она ушла, было бы слышно. Она молча стояла за дверью. Значит, поняла? Я тоже молчала, пока за дверью не шаркнули тапочки, видимо, знахарка решила, что разговор окончен. Ну нет! Я опять заколотила ногой в дверь.

– Иди домой, не безобразничай. Все матери расскажу.

– Не забудьте сказать, что положили мне под подушку.

Опять пауза. Ну соври хоть что-нибудь, я поверю!

– Я же забрала. Не хотела вредить твоим. А тебе ничего не будет.

– Так это из-за вас они в больнице?!

– Тише! Из-за тебя. Но я забрала на всякий случай. На тебя-то точно не действует. За шкурой ты прибежала…

– Откройте наконец дверь и объясните все нормально! Я уж такого себе понадумала! Что за шкура?

– Иди домой. – Она ушла так быстро, что я даже не успела стукнуть по двери.

В другое время я бы разревелась и отправилась домой. Но тогда в меня, кажется, и правда вселился Черный Дьякон. На цыпочках я обежала дом, так и есть: окно в кладовку открыто. Сейчас она мне все расскажет! Я подтянулась на руках, шаркнула ногами по стене, кувырнулась через голову и пришла прямо на стол у окна. Здоровенный, как футбольное поле, он был заставлен склянками, завален сухой травой и всяким знахарским барахлом. А где сама хозяйка?

– Ответьте мне, Тетьнюсь! Что за шкура? Зачем подклад? Неужели убить хотели? Мне ж теперь с этим жить, а вы: «Домой иди», – как училка прямо. Тетьнюсь! – Я слезала со стола, пока все это говорила, а снаружи щелкнул замок. Знахарка заперла меня в кладовке. Боится? Значит, правда совесть не чиста?