Большая книга ужасов – 61 (сборник)

– Ну Тетьнюсь!

Тишина за дверью. Может быть, ей хотелось повторить свое «иди домой», да как-то это не умно говорить тому, кого запер в кладовке. Хотя окно-то открыто. Значит, просто боится.

– Не нужно меня бояться! Ответьте на вопросы, и я уйду. Черт с ним с подкладом, но что за шкура?

– Шкура жертвенного животного приманивает ведьму. Не кричи на всю деревню, окно открыто.

Я подошла к двери и уселась, опершись спиной. С той стороны знахарка отшагнула в сторону, все-таки боится меня.

– Чего боитесь-то?

– У меня были кое-какие сомнения на твой счет. Пришлось пустить в ход шкуру.

– И теперь я точно ведьма, и надо меня в прорубь?

– Скорее всего, да. Но если ты не врешь про дьякона и не сама такой стала, то может быть…

– Что?

– Да все, что угодно! Это как инфекция: есть больные, а есть разносчики. Те, кто сам вроде не болен, но заразить и уморить соседа вполне может. Твой дьякон через тебя может полдеревни убить. Я вот тоже неважно себя чувствую. Как тебя вчера проводила, так давление зашкаливает.

– И щи у вас прокисли.

– Не болтай. Ты сама, может, ни в чем не виновата. Но ты его оружие, если, конечно, не врешь.

– А если вру? Как я, по-вашему, сама такой стала?!

– Ой, как будто сама не знаешь! Вы, девчонки, любите всякую мистику. Тут почитала, там услышала, а здесь, глядишь, и нашла кого надо, чтобы силу получить… Может, ты не первый год над этим работаешь, просто заметно стало только теперь.

– Ну, спасибо!

– Ты спросила, я ответила. У нас девочка жила. Давно, еще мы с твоим дедом были как ты нынешняя. Все книжки странные читала, специально в городскую библиотеку ездила, моя мать ей доставала абонемент. Потом чудить начала. Травки всякие собирать, на кладбище зачастила…

– Совсем как вы.

– Не груби. И еще… Есть такое понятие: «вотум наказуемости». Это я потом узнала, как это называется, а тогда все выглядело вполне безобидно. Всякий, кто ее обидит, бывал наказан. Вроде сама она ничего такого не делала. Могла даже не расслышать, если ей, например, ругнутся в спину. А тот, кто ругнулся, спотыкался потом на ровном месте, ну или врезался во что-нибудь…

– По-моему, это называется «справедливость».

– Много ты понимаешь. Над ней однажды ребята подшутили: столкнули в речку с мостков. Она выбралась, убежала. Так один из ребят потом, он у них заводилой был, поехал на поезде по делам. В товарняке сидел, сопровождал груз. И с чего-то ему втемяшилось залезть на крышу.

– Поезда?

– Да. Там он за провода зацепился, током ударило. И насмерть.

– Нет ума, считай калека. Она-то при чем, раз он сам туда полез?

– Я тебе говорю, это вотум наказуемости! А тот парень моим братом был.

Вот что мне было отвечать? Я люблю, когда заступаются за своих, несмотря ни на что. Даже если приходится выглядеть глупо. Но совсем не люблю оказываться чужой в такой ситуации. Человек, который, заступаясь за своих, не боится выглядеть глупо… Страшное дело. Спорить точно без толку. Девчонку жалко.

– А с этой что стало? Где она теперь?

– Не знаю и знать не хочу. Кто-то пытался ее дом спалить, да разве они горят?! Уехала она.

Все эти годы я знала нормальную Тетьнюсю. Бабку-знахарку, к которой можно бежать, если скотина болеет или братец вскрикивает по ночам. Обычную бабку без особых заскоков, добрую даже. Она работала за продукты или бесплатно, а однажды в сентябре принесла нам в школу яблоки. Какой-то новый сорт у нее наконец поспел, она и решила всех угостить. Все классы и учителей. Все эти годы я знала нормальную Тетьнюсю. А тут поняла, что значит «увидеть с другой стороны». Я сама обошла ее. Из стана своих перешла в чужие. И увидела это. Трусоватое, недоброе, неумное. И, кажется, опасное.

– Зачем вы мне это рассказали?

– Чтобы ты знала. Иди домой.

Я встала, чтобы идти. Передо мной был заваленный стол и открытое окно.

– Что же мне и обратно в окно вылезать?

– Погоди, открою. Только ты от двери отойди и не выходи, пока я не скажу.

– Ружье возьмете? – Я даже развеселилась, так это все было дико.

– Помалкивай. – Она долго чем-то шуршала и позвякивала, наверное, хотела кинуть мне в спину соль, как в прошлый раз. Пока она возилась, я некстати вспомнила, что на дворе ночь и что сейчас…

«Только не сейчас! Господи, только не сейчас!» – это была моя последняя человеческая мысль. Когда Тетьнюся крикнула: «Выходи!», – на меня уже навалилась белая темнота.

Во рту защекотали лапки, еще и еще одни, сколько может влететь комаров в открытое окно! А человеком я их не замечала. Я даже не успевала заметить, как ловлю этих комаров, реакция быстрее анализа, читали, знаем. Грязная дверь передо мной превратилась в белый холст, и ничего, кроме комаров, не было видно.

– Выходи же!

Квакнуть ей, что ли? Да ну, еще прибьет, пожалуй. Я попрыгала, чтобы кое-как разглядеть обстановку, и затаилась у двери. Она приоткроет, и я выскочу. Можно, конечно, попытаться выпрыгнуть в окно, но уж очень много склянок по дороге. Попаду в банку, а обратно не выберусь, придется до утра здесь куковать. Нет уж, лучше дверь.

– Ты там что, уснула? Выходи же!

Молчу. Белая темнота жутко действует на нервы. Как только откроется дверь, я увижу движение и прыгну.

– Катька! Плохая шутка, выходи!

Или все-таки квакнуть?

– Катерина!

Дверь ползет мне навстречу, я прыгаю прямо в пунктирное ребро…

– А-а! – Что-то тяжелое падает на затылок и шею одновременно. Боль, кажется, была, но я ее не помню. Помню, что впервые заметила, как выстреливает за комаром язык, да так и втягивается обратно пустой. Почему-то было обидно, что я напоследок ничего не поймала.

Глава X. Часть той силы

Проснулась я на полу в кладовке Тетьнюси. Не приснилось. Пол был грязненький, а на то, что валялось под дверью, я старалась не смотреть. Перешагнула дохлую жабу и пошла домой. По улице, не прячась в огородах. Было уже не важно, что подумают соседи. По дороге зачем-то долго рассматривала свои руки-ноги, а шея болела немилосердно. Зеркало дома показало огромный синяк, будто я всю ночь таскала хомут. Потом я кое-что вспомнила, включила компьютер, и тогда мне стало по-настоящему страшно.

Ведьмы умеют превращаться в животных, чаще в змей или жаб. Если животное убить, ведьма умирает в течение года.

Я перечитывала это много раз, я гуглила еще про ведьм и жаб, в надежде, что авторы врут. По каждой ссылке либо дублировался исходный текст, либо находилась какая-нибудь ерунда о жизни земноводных. Поисковик меня не пожалел, вот уж не думала, что узнаю о своей смерти по Интернету. Под ложечкой щекоталась надежда, что, может, я и не ведьма, а так, проводник, склад дьячей силы, как Тетьнюся говорила. Только разве это узнаешь, пока год не пройдет?

За монитором пестрели обои, рядом лежал пакет с Костиковыми лекарствами. Я прилипла к дедушкиному креслу с четырьмя подложенными подушками, и думала, что никогда отсюда не встану. Так и просижу весь год, буду читать всякую ерунду в Интернете и питаться пролетающими мухами, я умею вроде. Никто не заставит меня встать, пусть только попробуют! А через год и один день, если останусь жива, вскочу и побегу к реке, вопя что-нибудь радостное и задирая мальчишек. Должно же мне когда-нибудь повезти?! Пусть это будет в этот раз. Я ковыряла ногтем дырявую обивку кресла и думала: «Вот дедушку оно пережило и меня может». Кресло хотелось разломать, но все мои силы куда-то делись. Ни за что отсюда не встану! Вот только лекарства Костику отвезу…

Часы в углу монитора тут же задвинули подальше мою тоску: в больнице мне велено быть к девяти, уже восьмой час! Я покидала в рюкзак лекарства, банки с едой, взяла велик (а то автобуса не дождешься) и поехала в больницу.

По дороге, особенно на шоссе, в голову лезли всякие ужасы. Нигде не написано, как именно я должна умереть. Вдруг меня, например, собьет грузовик? Больно. Или поколотят девчонки из соседней деревни – еще хуже. На шоссе долго не пролежишь: либо додавят, либо спасут, а в каком-нибудь овраге на окраине чужой деревни можно умирать очень долго. Я представляла себе, как это: лежать лицом и открытыми ранами прямо на шероховатом асфальте, вдобавок еще горячем, солнышко-то нынче какое! В овраге хотя бы тень и земля мягкая. Вода найдется, опять же. А на дороге жарко. Сейчас перечитываю и вижу: я ведь тогда натурально сходила с ума. Я придумывала себе смерти пострашнее, а потом решала, какая из двух-трех менее страшная. Пока доехала до больницы, додумалась до «КамАЗа»: он тяжелый, наверняка убьет без проволочек.

На больничной территории мой велосипед сразу атаковали собаки, и мысли приняли другой оборот. Я вглядывалась в пеструю стаю и гадала, кто здесь какой породы и кто скорее меня сожрет. Дворняги трусливы: замахнешься – убегут. А вон у того лохматого, похоже, в роду был кавказец. У этих тварей клык длиной почти в мизинец, а толщиной – не почти. Мы с дедушкой видели такого однажды. Уже не помню где, когда, помню, что дед хлопнул ладонью по сетке вольера, где этот кавказец сидел. Так вот, в ладони осталась лунка в небольшую монету диаметром. Такой не вцепится сразу в горло. Будет рвать на куски, выхватывая зубами все, чем пошевельнешь.

…А вот этот похож на гончую. У охотников вообще башни нет, они и на хозяина набросятся, если он вздумает бежать. А я на велике. Стоит затормозить, и этот гончак удивленно сядет на хвост и почешет в затылке: не привык он хватать то, что не бегает. Но с ним стая, а в большой компании любая еда сгодится.

В стае дворняг я нашла потомка пинчера (тот еще псих) и какое-то подобие овчарки. Выходило, что быстро и небольно они меня не убьют, но понадкусывать могут. От этого было еще грустнее: кому охота последний год жизни пробегать по врачам?! Собаки сопровождали меня почти до самого корпуса, я даже успела придумать им имена. Но стоило мне пересечь какую-то невидимую границу, как они развернулись и убежали по своим делам.

Санитарка в грязном халате остервенело наяривала пол шваброй, делая вид, что меня не замечает. Больше никого в холле не было. Я попробовала прошмыгнуть мимо, но с ходу получила тряпкой по ногам:

– Нельзя! Инфекционное отделение! Вы заразу разносите, а мы лечи?!

– Мне только лекарства отдать.

– Передачи с трех. Читать умеешь? – Она ткнула в какую-то бумажку с обратной стороны двери и буквально вытолкала меня.

Уже на улице я услышала, как щелкнул засов, и стала думать, как все-таки попасть в эту больницу. Лекарства мне велено доставить к девяти, и если я опоздаю, то к той санитарке побегу спасаться. Я обошла корпус вокруг в поисках открытого окна, да и завопила наудачу:

– Костик!

Братец высунулся почти сразу: второй этаж, может, и доброшу ему пакет. Хотя, конечно, лучше, если у него найдется веревочка…

– Здорово! А меня завтра выписывают!

– Я тебе лекарства привезла, только меня не пускают. Веревка есть?

– Залей их себе в уши, все равно не слышишь ничего. Я говорю: выписывают меня завтра.

Новость была хороша, я даже не стала огрызаться.

– Что, правда, не надо? А мать где?

– Правда-правда. Мне вчера ночью полегчало. А сегодня доктор битый час меня смотрел, говорит, никогда не видел, чтобы так быстро выздоравливали. Мам! Иди, Катька пришла. – Последнее он крикнул себе за спину.

Конечно, где ж ей быть, как не рядом с Драгоценным Костиком! В мужской-то палате! Представляю, как она туда прорывалась, медсестры небось до сих пор валерьянку пьют.

– Катька! – Она орала, наверное, на всю территорию. – Меня выписывают сегодня, но я останусь пока. Уноси отраву и беги к дяде Васе! Попроси, чтоб он нас завтра забрал на машине. И дай ему с собой… – Дальше последовал длинный список барахла, без которого Драгоценный Костик не может проехать пятнадцать километров до дома. Я, конечно, записала и обещала передать.

Потом она еще полчаса на весь двор мне рассказывала, как Драгоценному Костику было плохо и как случилось чудо благодаря ее молитвам и круглосуточной заботе под стоны Костиковых соседей и медсестер.

Я слушала, как им было нелегко, и думала, как так они выздоровели за одну ночь? В эту ночь, ага. Возможно, даже в тот самый момент, когда добренькая Тетьнюся раздавила меня-жабу дверью. Значит, колдовство и правда действует!

Домой я приехала поздно. Покаталась по больничной территории, дразня собак (надо раз в жизни и это успеть); попетляла по городу (не каждый день выбираюсь); завернула в соседнюю деревню, и от души там подралась. Злость разрывала меня изнутри, а слезы как будто кончились. Потом еще заехала к дяде Васе, предупредила, что планы на завтра у него уже есть, сгоняла домой за Костиковым барахлом, завезла дяде Васе. Он еще меня чаем поил и битый час выспрашивал про синяки. Синяков к тому моменту стало больше одного, и я с чистой совестью сказала: «Подралась». В общем, когда я скинула рюкзак и плюхнулась на диван с кружкой кипятка (так заварки и не купила), по телику уже шел Костин вечерний сериал.

Я включила ящик по привычке. Конечно, тут же убрала звук: кто эту галиматью смотреть-то будет, кроме Костика? Тишина пугала. Вряд ли я боялась чего-то конкретного: точно что не дьякона (нужна я ему теперь!) и не какого-нибудь волшебного урагана, который прихлопнет меня крышей собственного дома – это самая легкая смерть из всех, что я себе навоображала в тот день. Тишина была страшной сама по себе, мне казалось, что я умру и не замечу, ведь так и так будет тихо. От нечего делать позвонила Наташке позлить ее вопросами о Таньке и Алле (она в городе живет, и про медсестру наверняка в курсе).

Наташка мне обрадовалась, даже почти не ворчала. Про Таньку с Аллой посоветовала не заикаться, а так сказала, что практику перенесли, потому что все разболелись вдруг или разъехались под разными предлогами. Те две студентки, из-за которых отца сорвали с автобуса, были просто первыми дезертирами. А за ними разбежался весь курс. Ставить незачет всем сразу – это слишком, так что копать все поедут осенью и на другой полигон.

– Ты-то с нами поедешь?

– Если доживу. – Ужасно хотелось ей все рассказать, но я боялась, не поймет.

– Подумай-подумай! Я бы после таких приключений год из дома не выходила. Да только кто ж мне даст! – Прозвучало так, будто она хвастается то ли занятостью, то ли смелостью. И опять этот год!

– Слушай, а ты там на раскопе жаб-лягушек убивала?

– Вроде нет, а что?

– Ничего.

Я-то глупо надеялась, что она скажет: «Конечно! Лягушка сразу превращалась в принцессу и жила долго и счастливо больше года».

– А кто-нибудь из пропавших там возвращался?

– В смысле? Погоди, ты думаешь, они там пачками пропадали? Я слышала только об этой Египетской, ну и Танюха еще. Слушай, пора уже забыть, а? Чего тебя не отпускает?

– Не отпускает. Уж больно там этих жаб много.

Наташка не поняла, при чем тут жабы, а я не стала объяснять. Тем более что в прихожей заскрипели половицы. Мы же не запираем дверей.

Я выскочила гостю навстречу, держа телефон как боевую гранату. Отчего-то Наташка в пятидесяти километрах отсюда казалась могучей поддержкой. На кухне стояла Тетьнюся. Сама пришла, надо же! Я думала, мне за ней побегать придется, а она…

– Перезвоню.

– Ты занята? – Гостья спросила так невинно, будто не убивала меня вчера. – Могла бы и договорить, я не спешу.

Я не могла поверить: она мне говорит о спешке? Хотя, может, не знает просто? От такой наглости я даже не нашла что ответить.

– А знаешь, у меня давление упало. – Она взяла светскую ноту и даже нацелилась присесть за стол. – Вчера ночью, как только… Я так рада, что ты жива! – Знахарка повисла у меня на шее и разрыдалась, как будто провожает сына в армию.

Ноздри царапнул кислый запах: да Тетьнюся перелечилась, похоже, своими волшебными настойками. Боялась, что убила меня. Из собственного дома, кажется, вчера ночью от страха убежала. И что мне ее теперь, утешать? Я стояла столбом, у меня на груди рыдала знахарка, а я думала, что даже чаю не могу ей предложить, потому что нету. Тетьнюся истолковала мое молчание по-своему: похоже, она решила, что рыдает недостаточно убедительно:

– Это я тебе сделала? Дай посмотрю… – Она стала разглядывать мои синяки, не переставая реветь. – Я так боялась, так боялась…

– А я и сейчас боюсь. Я умру в течение года. – Я сказала так спокойно, как сама от себя не ждала. Не понравился мне ее спектакль. Вчера она говорила совсем другое.

– Кто тебе сказал?! – В ее глазах мелькнул испуг, но, может быть, мне показалось? Знахарка смотрела на меня, и я видела обычную Тетьнюсю, свою Тетьнюсю, а не ту, что вчера. Бабульку, которая сводит родинки за продукты и угощает яблоками. Кстати, мое пятно в форме бабочки никуда не исчезло после вчерашнего.

– С чего ты взяла? Кто тебе сказал?

– Гугл. Ведьмы умеют превращаться в животных, например жаб. Если такую жабу убить, ведьма умирает в течение года.

– Слушай больше всякую нерусь! Кто тебе вообще сказал, что ты ведьма?