Большая книга ужасов – 61 (сборник)

Я высунулась из открытой двери автобуса, помахала родителям девчонок и стала оглядываться: где мы? А мы были не так далеко от деревни. Вон козырек магазина, а от него еще километров семь по дороге (наискосок – меньше). Было бы о чем говорить! Это девчонкам до города ехать и ехать…

– Ты что, правда уйти хочешь? – Наташка подошла. – Ты Нелю не слушай, она параноик. Не ходи никуда одна, эй!

– Да тут и правда недалеко. Засветло три раза туда-обратно сгоняю… – звучало, как будто я оправдываюсь, неизвестно за что. Тогда я вспомнила:

– Ты не дорассказала, что твоему отцу приснилось!

– Отцу приснилось, что есть такая девочка, которая ночью превращается в жабу. И что надо эту девочку отвезти к ней домой в деревню. Тогда она взобьет лапками масло, и мы все выкарабкаемся!

– Ты дуришь.

– Ага, – не стала отпираться Наташка. – Просто я не хочу, чтобы ты добиралась домой одна.

– А мама говорит, у нее глаз дурной, поэтому автобус и сломался, – прошептала Неля и втянула голову в плечи. Наташка ей даже не врезала.

Мне совсем не хотелось нервировать Нелю, да и до дома правда было недалеко. Еще полчаса я потратила на то, чтобы убедить Наташку и ее отца.

Сказав «До свидания» в сто первый раз, будто и правда их всех еще увижу, я нацепила рюкзак и пошла в сторону дома. Почти уже не боялась: белый день, идти чуть больше часа… Ну это если бы налегке. Рюкзак тянул к земле, и я припоминала каждую вещь поименно, мысленно прикидывая на вес и гадая, что ж там такого тяжелого. Этим рюкзаком я чувствовала на себе совестливый взгляд Нели, трусиха она, вот и все. Старалась не оборачиваться, пока шла вдоль дороги: им всем было меня видно далеко-далеко.

Метров через пятьсот, уже свернув к магазину с красной крышей, я обернулась и увидела уезжающий автобус. Может, и права была Нелина мать: из-за меня не могли уехать. То есть теперь-то я знаю, что права, а тогда меня это просто позабавило: бывают же совпадения! Дураки считают их мистикой, верят во всякую чушь, а потом люди пропадают. Потому что, как Наташка говорит, мы сами притягиваем всякую нечисть уже тем, что в нее верим.

У магазина я села передохнуть: народу не было, я спокойно вытянула ноги, достала телефон… Позвонить домой, обрадовать, что иду? Не. Во-первых, отец уже наверняка позвонил, во-вторых, я все-таки отдохнуть хотела. Вот сейчас поймаю халявный Интернет… Сеть нашлась почти сразу (А в больнице не ловилось ни черта! Эх, далеко ей до сельского магазина!), и я принялась гуглить подряд дьяконов, жаб, утопленников…

Улов был скудный: про Черного Дьякона нашлось всего две строчки на каком-то мистическом сайте. Всего ничего: жил, оговаривал – два-три десятка человек из-за него утопили – и – Танька была права – был утоплен в том же озере, только не родственником, а женихом одной из жертв. С жабами вышло интереснее: оказывается, в жабу может превращаться ведьма, но только по ночам. Если такую жабу убить, то сама ведьма помрет в течение года. А еще у ведьм есть отличительная черта: родимое пятно в форме бабочки…

Тут мне пришлось опустить телефон, выдохнуть и принять очевидное. Я даже отвернула рукав и несколько секунд разглядывала свое пятно: четыре отпечатка пальцев, два повыше, два пониже, а вместе – бабочка. Но ведь это же дьякон мне поставил! Ну да, он всех оговаривал, но не делал же ведьмами, в самом деле! Такое по силам только всяким там колдунам или… На этом мысль остановилась. Если и были в моей жизни мистические персонажи и всякие там колдуны, то это как раз тот дьякон. И зачем это ему, и… А Нелина мать права: глаз-то у меня теперь дурной, вон и автобус не хотел ехать…

Сверху послышалось: «Мяу». Я глянула: на крыше магазина грелась кошка. Сидела такая, подобрав лапки, жмурилась на солнышко. Под моим взглядом она вдруг забуксовала задними лапами, сделала круглые глаза и, шкрябнув когтями, смачно свалилась с крыши. Вот и не верь в дурной глаз!

Осознать произошедшее мне не дали: впереди показалась компания, и она явно шла в сторону магазина. Я быстренько нацепила рюкзак и потрусила восвояси. Пройду поселок насквозь, потом через поле и – вот моя деревня, вот мой дом родной.

Поселок жил по летнему времени: отвязно, шумно и небезопасно для чужих. У клуба дачники уже дрались с местными (рановато, здесь танцульки раньше девяти не начинаются), на школьном дворе скучали разномастные парни, лучше обойти. Я завернула в ближайший двор, цыкнула на собаку и пошла дальше огородами. Будь бы кто-нибудь из этих со двора один в своем огороде, он бы и не глянул в мою сторону. Максимум поздоровался бы, спросил, куда иду и сколько нынче в нашем лесу ягод. Но когда местные собираются в компанию… Да нет, я не осуждаю. К нашим девчонкам на реке тоже лучше не подходить, если ты чужой.

Я обходила-перепрыгивала чужие грядки, рюкзак за спиной тяжело встряхивался и тянул вниз. Иногда мне попадались одинокие бабульки, мы не обращали друг на друга внимания. Я вообще думала только о том, как бы поскорее выйти в поле, снять рюкзак и передохнуть. И у очередного забора не сразу заметила Таньку.

Ну торчит над серыми досками такое же серое, примелькавшееся давно лицо, что с того? Я даже чуть не прошла мимо, бросив автоматически: «Привет». Только что-то дернуло меня обернуться…

– Танька! Ты… Тебя все ищут, а ты… – Я бросилась ее обнимать, забыв о рюкзаке, заборе, о том, что мне все равно, и жабам это простительно. Натолкнувшись на забор, отпрянула. А Танька уже стояла за моей спиной.

– Ты куда? – Она спросила, как училка, строго и без намека на эмоции.

– Домой же! Нас домой услали, Тань, за то, что мы сбежали тогда. А ты чего здесь? Твоя мать с волонтерами весь полигон прочесывают, а ты…

– А я не вернусь, – отрезала Танька. У нее правда было серое лицо и разноцветные глаза. Я только сейчас обратила внимание: один карий – вполне человеческий, а другой желтовато-золотистый, как…

– Ты чего, Тань? Тебя все ищут…

– Слышала уже. Сказано: не вер-нусь. И ты давай поворачивай, нам нужно дотемна успеть.

– Это еще зачем? – Хотя я уже прекрасно все поняла. Почти. Я уже слышала, что Танька не станет прежней, но что дьякон подошлет ее за мной… Как там отец сказал: «В услужении у нечистой силы». Отсюда такое лицо, такие глаза: Танька больше не Танька. Сейчас она меня схватит…

Я вильнула за калитку и припустилась бежать прямо по грядкам. Рюкзак тяжело стучал по спине, а Танька уже стояла передо мной, серая и спокойная.

– Не бойся, глупая. Тебе там будет лучше. Ты уже одна из нас, и вчерашние свои тебя не примут. Ни родители, ни… Кто там у тебя…

– С чего это ты взяла? И кто такая одна из вас?

– Сама знаешь кто. Я тебя предупредила.

Она развернулась, чтобы уходить, и тут за моей спиной хлопнула калитка. Я только глянула, что там (бабка пригнала корову во двор), а когда повернулась, Таньки уже не было.

Глава VII. Знахарка и щи

Я проснулась от чьего-то тяжелого взгляда. Бывает-бывает, когда кожу будто щекочут изнутри, а глаза распахиваются сами: «Вставай!» За окном – ночь, под окном дрыхнет Костик на своем диване, слева и за спиной – стены, справа – вся остальная комната. В темноте она казалась мне здоровенной, полной всяких мест, где могут притаиться кошмары. Черный Дьякон мог стоять за шкафом, а мог и у стола, мог притаиться между диваном и стеллажом… Но скорее всего, он прямо здесь, у моей кровати. Руку протяни – узнаешь.

Еще с вечера я обвела мелом кровать, удачно представив это как игру. Типа я на острове, а Костик меня спасает. Путь неблизкий, плыть ему через океан много дней…

Я сидела на кровати в своем кругу, таращилась в темноту и нашаривала ночник на стене. Ох, сейчас кому-то влетит за свет в неуставное время! Но я предпочитала видеть врага. Я не могла его не видеть, так же страшнее. Щелк! – И на стене нарисовалась тень.

Я отпрянула от стены прямо в сторону, где стоял дьякон, шуганулась обратно и замерла в середине кровати сидячим памятником. Увидела? Убедилась? Легче стало? Тень на стене дернула плечом и негромко хмыкнула. Я собрала в комок руки-ноги и стала думать о силе сопротивления школьного мела. Насколько крепка моя нарисованная преграда? Ведь это же просто мел! Глупость какая-то, если этому захочется, он же…

– Катька! Выключи свет, я спать хочу. – Драгоценный Костик сел на кровати и уставился на мой ночник. На ту стену, где… Нет, он не мог видеть тень, эта штука мужчин не трогает, я уже успела в этом убедиться.

– Не могу. – Голос у меня был хриплый и писклявый. – На моем острове уже утро. Часовые пояса, понимаешь?

– Их же отменили… Дай поспать, а то вообще спасать тебя не буду!

Выключить свет было выше моих сил. Пару секунд Костик выжидательно смотрел на меня, а потом затянул свое:

– Ма-ам! Мам! Катька мне спать не дает!

В соседней комнате зашуршало. Тень на стене метнулась в сторону и замерла у Костика в ногах.

– Что там еще такое? Ну-ка спать всем живо! – Мать возникла в дверном проеме, сама как привидение в белой ночной рубашке. Дьякон оглянулся. Она подозрительно глянула на тень (видела-видела), но взгляд ее соскользнул на меня как ни в чем не бывало. Может, она решила, что это Костика тень? Да и не в том была настроении, чтобы тени на стене пересчитывать…

– Мам, я просто…

– Спать живо, выключай ночник!

– Слышала?! – поддакнул Костик. При матери он жутко противный.

Я все-таки щелкнула ночником, и вся темнота мира рухнула мне на голову.

Костик плюхнулся на кровать и отвернулся к окну – миссия выполнена. А у меня перед глазами плавали цветные пятна. Казалось, я еще вижу тень на стене, хотя какой там, в темной-то комнате! В ноздри шибанул странный металлический запах, множество цветных пятен внезапно слилось в одно белое… Только не это! Не сейчас и не здесь, мать же стоит в дверях, она же смотрит!

Костик – бугор под одеялом – потихоньку превращался в пунктирный рисунок самого себя, парящий в воздухе, я же не могла видеть неподвижную кровать. Ох, сейчас визгу будет! Наверное, меня сразу прихлопнут тапком! Уж не об этом ли предупреждала Танька, когда говорила: «Вчерашние свои тебя не примут». Тогда утром я проснусь, как ни в чем не бывало, а в течение года умру вполне человеческой смертью, гуглили, знаем.

Дьякон стоял в шаге от меня и не шевелился, а я все равно видела даже черты лица. И мать почти не шевелилась: пунктирный рисунок в паре метров от меня, там, где у нас дверь, еле вздымал плечи и, кажется, хватал ртом воздух.

– Катька?! – Рисунок шагнул мне навстречу, запнулся обо что-то невидимое и рухнул вниз лицом.

Дьякон довольно хмыкнул. Бугор-Костик плавно вздымался: спит уже, дрессированный, а дьякон шагнул к дверям. Страшно было то, что я больше не видела пунктирного рисунка: мать перестала шевелиться! Черный Дьякон шел от меня к ней четыре длиннющих шага, а я все сидела: что делать-то?!

– Сама придешь! – Он перешагнул через невидимое препятствие и пропал.

Я сперва подумала: он ее утащил, и заскакала на месте, как ненормальная, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Пунктирная ночная рубашка, разметанные пунктирные волосы, нет, вот она здесь… Обморок или инфаркт? Или дьякон что-то наколдовал? Что мне такой делать? Расквакаться и разбудить Костика? А этот балбес что сделает? Да он и не знает, где у нас аптечка!

– Костя, помоги встать. Похоже, Катька меня заразила. Обморок вот, бред всякий…

Пунктирный Костик вскочил, будто и не спал вовсе. Легко поднял ее и повел вон из комнаты. В мою сторону они даже не глянули. Мать бормотала про нашатырь, градусник и аптечку, Костик молча двигал стулья и стучал дверцами шкафа. Я сидела на кровати и слушала их возню, пускай думают, что я сплю давно. Я даже кое-как поправила одеяло, чтобы было похоже, что под ним кто-то есть. А сама потихоньку спрыгнула под кровать, нечего мне показываться. Сидела себе, слушала ворчание из соседней комнаты:

– Надо же! В первый же день заразила! Как я завтра на работу пойду?! Достань градусник, мне нужно измерить температуру… Нет, сначала себе…

Ложись-ка ты у меня сегодня, нечего микробами дышать!

В ту ночь они так и не заглянули больше ко мне в комнату. Померили температуру-давление, да и легли себе. Я сидела под кроватью и думала, что все равно это лишь отсрочка, что меня обязательно засекут, и я узнаю, насколько права была Танька.

Утром я пошла к Тетьнюсе. Не сразу, конечно. Сначала выслушала, как я хорошо съездила на раскоп, что заболела и всех заразила (мои домочадцы с утра дружно хлюпали носами и вид имели жалкий). Потом топила печку, готовила завтрак и перетрясала коробку с лекарствами под стенания: «Какой же я видела жуткий сон»! Да, мать решила, что мое ночное превращение ей привиделось, благо Костик его проспал.

Потом меня услали в поликлинику (по дороге зайдешь в магазин, в аптеку и еще я забыла куда, вспомню – позвоню)… В общем, к Тетьнюсе я завалилась уже в обед, увешанная магазинными пакетами.

Тетьнюся жила в самом центре, если можно так сказать про сельский дом. Куда бы ты ни шел – пойдешь мимо Тетьнюси, поэтому вошла я, пригибаясь, чтобы в окна не увидели, и вместо «здрасьте» попросила опустить шторы.

– Катюша, ты вернулась уже? Я думала, ты на все лето!

Знахарка торопливо зашторивала окна, думаю, ее многие об этом просят, так что она привыкла. На окнах стояли всякие баночки-бутылки и жуткая алая бегония. У нас биологичка такие любит: весь кабинет зарос. На столе у окна, среди бесконечных стаканчиков с мудреной заваркой дымилась одинокая тарелка щей. Я еще и не вовремя…

– Садись-садись, пообедай со мной. Интересно мне, как ты съездила. Я в молодости тоже, ох, как путешествовать любила! – Она задернула занавески, отодвинула табуретку для меня и сразу отвернулась к плите. За все это время она не взглянула на меня – была занята другим и болтала, болтала, как ей интересно послушать о моей поездке. Она доставала и наполняла тарелку, стоя ко мне спиной, а когда повернулась – резко изменилась в лице.

– Ой! – глянула на меня Тетьнюся, будто увидела чудовище. Я думала, она тарелку выронит или хлопнется в обморок, с такими лицами только так себя и ведут.

Знахарка осторожно поставила тарелку. Мне показалось, что она отдернет руки, будто я могу укусить.

– Что случилось, Катюша? – Она это сказала так, будто меня уже похоронили и помянули, а я все пропустила и пришла за хлебушком. – Ты очень странно выглядишь. Может быть, мне просто кажется, но…

– Все верно, Тетьнюсь. Я затем и пришла. – И я показала ей пятно. Для затравки.

Знахарка вскинула брови, пробубнила под нос: «Не ожидала от тебя», – будто я в чем-то виновата, и сделала отвратительную вещь: крестясь и бормоча, смачно плюнула в меня через стол. Наверное, у меня стало такое ошалевшее лицо, что она рассмеялась. Потом встала, взяла в коридоре сапог, насадила на палку от метлы и поставила эту красоту в угол, приказав мне смотреть только туда. Я послушно уставилась на метлу, но краешком глаза видела, как Тетьнюся сворачивает мозолистые фиги и сует руки в карманы передника.

– Вот теперь можешь рассказывать… Да не смотри туда, щи прокиснут!

Я чувствовала себя пациентом лепрозория, отпросившимся домой погостить. Домашние, конечно, делают вид, что рады, но обниматься не лезут. И посуду твою потом выкинут. Конечно, спрашивают как дела, но вряд ли поймут твои прокаженные проблемы, поэтому лучше не распинаться, а говорить коротко и по делу. Тем более что у них на лице написано: «Когда ты уже исчезнешь, гниль ходячая?»

Тогда я лаконично, как могла, поведала о наших злоключениях в яме. О пропаже Таньки и Аллы тоже рассказала и о том, что бывает со мной ночью. О Черном Дьяконе, все, что слышала и нагуглила. Тетьнюся ерзала на месте и нервно поглядывала почему-то в тарелку, как будто и правда боялась, что щи прокиснут. А когда я замолчала, она сказала:

– Встань ко мне спиной, мне так думать удобнее.

Я подошла к сапогу на швабре, да так и встала, разглядывая стертые подметки. Тетьнюся возилась и стучала тарелками, наверное, несколько минут. Я думала, она про меня забыла и сейчас затеет мыть посуду.

– Катя, то, что ты говоришь, очень серьезно. – Знахарка наконец проснулась. – И очень странно. Такой, как ты сейчас, можно только родиться. А чтобы становились, да еще вот так… Я не слышала. Может, ты что-то упустила? Может, у тебя был кто в роду? Нет, вроде мы всех знали…

– Я теперь ведьма?

– Не совсем. В любом случае, помалкивай, и не ругайся со своими. Скажешь неосторожное слово – всех погубишь.

– Да ладно!

– Молчи, сказала! Может, этот твой дьякон такую силу имеет? Кого оговорил, та и стала ведьмой? Но после смерти-то… Хотя… – Она еще долго бубнила, рассуждая сама с собой. Я покладисто молчала и ждала вердикта.

– Мне кажется, он отдал тебе часть своей силы. И тебе и остальным, про запас вроде как, понимаешь? Может, потому он и существует до сих пор, что кучу народу оговорил… По-другому не представляю, что это еще может быть…

– То есть он сам…

– Молчи! Такие колдуны – редкость, но если попадется, то берегись. Да и не так много он тебе отсыпал…

– Что, щи не скисли?

– Зачем сказала?! – Тетьнюся разочарованно брякнула крышкой, и я поняла, что если не скисли до сих пор, то теперь скиснут обязательно. – Об этом я и говорю: следи за своим языком! – Она взяла меня за плечи и повела впереди себя к выходу. Это что, все? Больше она мне ничем не поможет?

– Делать-то что?

– Молчи! Может, я придумаю что-нибудь…

– Ой! А девочки?

– Не сумели сбежать и остались при нем. А ты сумела, чума, вот и майся теперь. – Знахарка громко захлопнула за мной дверь, бросив в спину что-то сыпучее.

Дома все были заняты собой: шмыгали носами, гоняли чаи с малиной. Врач уже успел побывать, и меня с порога развернули за новыми лекарствами. А когда я вернулась, застала у нас на кухне Тетьнюсю.

– Пришла? – У Костика была такая красная физиономия, будто полдня в бане просидел. – Нам про тебя все доложили.

У меня внутри все упало. Детский страх «мама узнает» посещает меня по самым нелепым поводам, а уж сейчас… Похоже, я здорово напугала знахарку. Она что, не понимает?!

– Я и говорю, лечи традиционными средствами, а народные мама и без меня знает! – Тетьнюся успокаивающе подмигнула: слава богу! Не выдала, значит.

– Да она у нас паникерша. Вот куда тебя понесло! Зря побеспокоила человека.

– Ничего, она же за вас волнуется…

Ясно, знахарке просто захотелось посмотреть на моих и доложить, что я к ней заходила. Зачем? Да чтобы от нее узнали, а не от соседей, и не напридумывали себе чего-нибудь, похожего на правду. Теперь не надо будет отмазываться: «Вы заболели – я пошла к знахарке», – и так ясно все.

– Не ругайте ее. – Тетьнюся глянула так, что стало ясно, кому она это говорит. Мне же велено молчать. – Лечитесь, а я пойду.

Она ушла, и Костику сразу стало хуже. Из красного братец превратился в мертвенно-бледного и слабо опустился на лавку:

– Нехорошо мне…

Я побежала за градусником. Потом за лекарствами, чаем, молоком… Потом за градусником для матери, потому что, нахлопотавшись вокруг Драгоценного Костика, она тоже вдруг побледнела и повторила это: «Мне нехорошо». Температуры у них не было, но вид был жалкий.