Русский самурай. Книга 2. Возвращение самурая

* * *

Василий многое брал на заметку из всей этой невинной с виду болтовни, однако считал, что наиболее перспективным и постоянным его сотрудником мог бы стать Такэо Кавасима, у которого больше возможностей. Однако его нельзя было и пытаться использовать «вслепую» и наверняка не стоило пробовать его просто купить – следовало разобраться, каковы убеждения этого преподавателя военного училища, и, может быть, рискнуть открыться ему.

Они снова договорились встретиться семьями. Такэо дал понять, что он рад переезду семьи Ощепковых в столицу и считает, что Васири-сан исключительно повезло с работой: такая приличная должность, хорошая оплата…

– Но ведь и, у тебя очень хорошая работа – ты, наверное, доволен ею? – отозвался Василий.

Такэо ответил не сразу. Он помолчал, нервно поправляя свои очки. Чувствовалось, что он не решается сказать то, что ему хотелось бы. Однако выпитое саке дало о себе знать:

– Платят мне мало, но не только в этом дело. Если бы ты знал, Васири-сан, как мне тяжело видеть, чем забивают головы наших курсантов! – вырвалось у него. – Я преподаю историю Японии, но из программы выброшено почти все, кроме победоносных войн и сражений. Ты помнишь, каким гуманным заповедям учили нас в семинарии? А в моем училище сейчас царит кодекс самурая, и всем урокам, в том числе и моим, предпочитаются занятия кэндо, дзюу-дзюцу и другими единоборствами. Я знаю, ты тоже предпочел Кодокан духовной карьере, но ведь ты остался христианином, а мне приказали забыть дорогу в Николай-до, если я не хочу лишиться работы. Я вынужден тайком бывать в православной миссии, исповедоваться и причащаться, скрываясь даже от родных. Только жена знает об этом, но и она боится за меня.

– Меня тоже беспокоит то, что здесь берет верх военщина, – осторожно сказал Василий. – Пойми, речь идет не о тех, кого ты готовишь к защите своей страны…

– Нет, Васири-сан, – с горечью перебил его Такэо, – наше училище готовит не защитников страны, оно готовит будущих захватчиков и оккупантов. Я с каждым днем с ужасом убеждаюсь в этом.

– Да, это серьезно, – согласился Василий, – и прежде всего для самой Японии. Помнишь, как нам говорили в семинарии: «Поднявший меч от меча и погибнет»?

* * *

Это был первый такой откровенный разговор, но понадобилась еще не одна встреча, прежде чем в списке агентурной сети разведывательного отдела Сибирского военного округа появилась следующая запись:

«Источник № 2/1044, кличка „Чепчин“… Японец. Преподаватель Токийского военного училища. Владеет русским и японским языками. Знает Японию… Работает, видимо… под влиянием дружбы с „Японцем“. Завербован последним. Постоянное место жительства – Токио. Ведет военно-политическую разведку».

* * *

Что и говорить, работать с Такэо оказалось непросто: одно дело – молча возмущаться тем, что происходит в твоей стране, и совсем другое – занять действительно активную позицию, начать такую работу, за которую в нынешних условиях неизбежно грозит смерть. Тихий, застенчивый «Чепчин» не был героем. Он боялся и не скрывал этого. Смущало его и то, что за свои услуги он получал деньги, хотя отказаться от них не было сил: слишком уж дорога была столичная жизнь.

И все же, несмотря на все эти сложности, именно «Чепчиным» были добыты военные уставы всех родов войск и учебники по тактике, программы занятий в Токийском военном училище, издания Министерства обороны, выходившие в издательстве «Кайкоося» под грифом «Для служебного пользования»

По совету Василия Такэо выписал на свой адрес специальные военные журналы и газеты: никому не должно было показаться подозрительным, что преподаватель военного училища завел у себя досье по армейским проблемам.

Вставал вопрос о связи – о том, через кого и как передавать добытые материалы. Василий знал, что его близкий друг по семинарии Владимир Дмитриевич Плешаков уже третий год работает переводчиком отделения международной торговой организации Центросоюз в Хакодате. Василий знал, что друг тоже сотрудничает с разведкой, и предложил перевести его на должность переводчика в торгпредство в Токио. Тогда их встречи не вызывали бы у бдительной японской полиции особых подозрений.

Казалось бы, Ощепковы потихоньку обживались в Токио и их можно было бы рассматривать как стратегических агентов, чью деятельность имело смысл рассчитывать на многолетнюю перспективу. За это говорила и способность Василия обзаводиться знакомствами в самых различных кругах: отыскался, например, и еще один бывший русский семинарист, а теперь переводчик – Юдин, который пользовался неограниченным доверием руководства фирмы «Мицубиси», работавшей, в частности, и на военные заказы. Как и везде за границей, русские старались не терять связи друг с другом, особенно если между ними не обнаруживалось явных идейных разногласий или не было слишком большой имущественной разницы. Юдин и Ощепков не чувствовали себя конкурентами, а профессиональных разговоров у двух переводчиков находилось достаточно.

И наконец очень перспективной оказалась восстановленная связь с еще одним однокашником – Сазоновым, который теперь был своим человеком в окружении атамана Семенова. Благодаря приятелю попал в это окружение и Василий.

Русские эмигранты собирались в окраинном районе в кабачке, в подвале с отсыревшими стенами. На Василия здесь не обратили никакого внимания: опять Сазонов приволок какого-то своего знакомца.

Атаман Семенов появился ближе к полуночи – коренастый усатый человек с монгольским, точнее, бурятским лицом и кривыми ногами кавалериста. Он немногим старше Василия, но уже начал сильно полнеть.

Атаман вяло ответил на приветствия своих сторонников и подсел к общему столу. Выпив рюмку-другую, ударился в воспоминания о том, как воевал с большевиками в Забайкалье, с тяжелой ненавистью обругал японцев, у которых здесь, в Токио, пытался отсудить свои собственные миллионы, находящиеся в японских банках. Впрочем, тут же поправился он, среди них есть и очень стоящие люди вроде генерала Араки, который всячески поддерживал казачьи войска в борьбе с красными.

– Араки – это «наш» японец, – разговорился атаман, зажевывая саке острой морской капустой, припахивающей йодом. – Вообразите: после окончания Русско-японской войны их генеральный штаб командировал его в Петербург на стажировку – учиться военному делу. И наши приняли! Да еще послали в действующую армию на германский фронт. Он оттуда вернулся с русскими орденами и даже с медалью в честь трехсотлетия дома Романовых. Во как! Шпион, конечно, и мерзавец. Но – восхищаюсь! Нам бы таких побольше – глядишь, и создали бы Панмонголию под нашей, а не под японской крышей.

– Григорий Михайлович предлагает очень ценную идею «союза религий» в целях борьбы со всемирным атеизмом, – льстиво разъяснил Сазонов.

«Атаман явно позаимствовал эту идею у барона Унгерна, – подумал Василий, сочувственно покивав головой. – Тот даже буддизм принял и получил высокий титул потомственного монгольского князя, а потом, говорят, объявил себя чуть ли не живым богом. А стоит за всеми этими атаманскими идеями вполне материальная вещь – борьба за признание законными полученных от монгольских князей прав на развитие в Монголии лесных концессий».

Однако списывать со счетов этот «обломок империи» было пока еще рановато: за ним несколько тысяч штыков, возможная поддержка японцев. И надо внимательно последить за его попытками наладить финансовые контакты с американцами, которые еще не забыли о своих интересах в Приморье, хотя и вынуждены были уйти оттуда.

* * *

Словом, помимо направлений, намеченных Центром, планировались и другие, достаточно интересные и перспективные.

Ощепков не ошибался – через три-четыре года уже Рихарду Зорге пришлось заниматься атаманом Семеновым, который втянул-таки забайкальских казаков и остатки недобитых белых соединений в авантюру по выполнению пресловутого «Меморандума Танаки», где провозглашалось:

«Согласно заветам императора Мейдзи наш первый шаг должен был заключаться в завоевании Тайваня, а второй – аннексии Кореи. То и другое уже осуществлено.

Теперь должен быть сделан третий шаг – завоевание Маньчжурии и покорение всего Китая…

Овладев всеми ресурсами Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, стран Южных морей, а затем и завоеванию Малой Азии, Центральной Азии и, наконец, Европы. Но захват контроля над Маньчжурией и Монголией явится лишь первым шагом, если нация Ямато желает играть ведущую роль на азиатском континенте.

Раса Ямато может перейти к завоеванию мира».

Вот так – не больше и не меньше!

Василий Ощепков не мог не чувствовать эту угрозу, как чуткий сейсмограф ощущает малейшие изменения в сбое ритмов кардиограммы Земли еще задолго до того, как мир встряхнут первые грозные разрушительные колебания и толчки.

Ощепковы активно искали новые источники информации.

Нашлось дело и для Маши – она дала объявление об открытии частных курсов русского языка для офицеров и вскоре обзавелась десятком слушателей. Правда, эта ее деятельность была не очень по душе Василию: он видел, что жена сильно устает к вечеру. Не нравился ему и появившийся у нее кашель, который она, впрочем, беспечно объясняла тем, что от застарелого запаха гари на улицах у нее першит в горле.

* * *

Василий был уверен, что план, который он себе наметил, успешно выполняется и он не без пользы действует здесь, в Токио, особенно учитывая, что в разведке его еще можно было считать новичком. Вполне доброжелательной была и мартовская встреча с Михаилом Агаповичем Бабичевым, не считая того, что почему-то Центром малорезультативной была названа работа «Чепчина» и было предложено подыскивать другого агента. Уточнялась задача: направить всю работу на выяснение политики японцев в Китае и создать сотрудника в Министерстве иностранных дел.

Задача была не из легких, учитывая общую обстановку в стране, но со сроками особо не торопили, и можно было поискать подходы хотя бы в том же самом Кодокане, куда на тренировки приходят иногда люди самого высокого ранга, а также их родственники и дети.

* * *

В Кодокане Василия сразу вспомнили: еще работали те, кто тренировал его, да и некоторые борцы из его выпуска уже сами стали здесь же тренерами. Во всяком случае, «русский медведь» был принят «старичками» вполне доброжелательно, и только некоторые из молодых, одержимые «духом Ямато», бросались на него и впрямь как свора щенков, обложившая медведя.

Ему рассказали, что доктор Кано теперь редко появляется в до-дзе: занят своими философскими трудами, все больше становится теоретиком созданного им единоборства.

– Это не совсем так, – поправили говорившего, – сэнсэй каждый день бывает в Кодокане и принимает активное участие в тренировочных схватках, давая наглядные уроки и борцам, и тренерам. Просто никто не знает, в какое время и в каком из тренировочных залов он появится, поэтому ты можешь долгое время не сталкиваться с ним.

И все-таки однажды Василию повезло.

Он, стоя в стороне, поправлял свою дзюдогу – борцовский костюм, – готовясь к выходу на татами, и наблюдал за схватками молодых, которые с азартом стремились добиться победы. Вдруг в какой-то момент обстановка в зале переменилась: тренерские окрики прекратили схватки, и центром внимания стал неизвестно когда незаметно появившийся в дверях немолодой человек в белой дзюдоге с красным поясом. «Сэнсэй!», «Доктор Кано!»– зашелестели и стихли почтительные голоса.

Вместе со всеми склонился в приветственном поклоне и Василий. Распрямляясь, заметил, что мастер чем-то рассержен: на высоких жестких скулах проступили красные пятна.

– Вы сражаетесь, как молодые быки, которые сталкиваются рогами! – голос сэнсэя отрывисто прозвучал в абсолютной тишине до-дзе. – Ни в одном из приемов, которые я сейчас видел, не было ни отточенности, ни изящества. Я никогда никого не учил такому дзюдо! Если все вы будете думать только о победе и надеяться лишь на физическую силу, наступит конец Кодокана.

И он резким взмахом руки призвал не прекращать занятия, продолжая стоять в дверях.

Василий также занял место на татами. Его противником был явно не новичок: даже сквозь плотную ткань кимоно было видно, как перекатываются тренированные литые мышцы. Обменявшись традиционными поклонами, борцы начали обычную «разведку» обманными движениями и ложными выпадами. В этот момент Василий уже не слышал обычного разноголосого шума до-дзе, не помнил о присутствии доктора Кано, которое так волновало его еще секунды назад.

Наконец соперник решился провести бросок через грудь и, захватив пояс Василия, поднял его в воздух. Однако Василий успел зацепиться ногой за опорную ногу противника и лишил его возможности подбросить себя вверх. Японец был вынужден опустить его на землю. Прием был сорван, и Василий не замедлил воспользоваться этим: обвивом назад он провел успешный, завершающий схватку, бросок.

Тренер резко хлопнул в ладоши: Василий поднял голову и увидел, что к нему направляется доктор Кано.

– Вы применили прием, которого нет в дзюдо, – доктор Кано пристально смотрел в глаза Василию, но было непонятно, узнает ли он своего русского питомца. – Это ваше собственное изобретение?

– Нет, сэнсэй, – с поклоном ответил Василий. – Это прием национальной татарской борьбы. Так борются татары.

– Татары? – вопросительно повторил Кано.

– Да, это одна из национальностей, входящих в состав России.

– Россия… – задумчиво произнес мастер. – Мы мало знаем о ее национальных единоборствах…

«Мы сами далеко не все знаем о них», – чуть не вырвалось у Василия, но он только молча наклонил голову.

– В общем-то, это естественно, что каждый народ, начиная заниматься классическими единоборствами, вносит в них свой национальный элемент, – продолжал доктор Кано. – Я столкнулся с этим еще во время своих поездок по Европе. Более того, мне кажется, что именно благодаря этому, распространяясь по миру, дзюдо избегает опасности закостенеть раз и навсегда в своих канонах. Правда, начиная внедрять принципы дзюдо, я лишь во вторую очередь имел в виду их спортивное применение, – с оттенком горечи добавил он. – Ну что ж. Рад, что не зря потратил на вас свое время в пору вашего ученичества, «русский медведь», – закончил он, и на губах мастера мелькнула чуть заметная усмешка.

– Мастеру не нравится, что программы Кодокана военизируются, – разъяснил Василию тренер, провожая его в раздевалку. – Упрощаются приемы, делается упор на преимущество физической силы: так проще готовить солдат. Недаром свою единственную рукопись по руководству занятиями дзюдо он передал своему французскому последователю мсье Фельданкрэ, а не оставил ее на родине. В то же время мастер понимает, что все-таки дзюдо – боевое единоборство. Ему не нравится и тот вариант, когда из правил выхолащиваются, скажем, болевые приемы и остается театрализованная форма без содержания. А главное, вы же слышали: сэнсэй ожидал, что единоборство будет лишь средством этического совершенствования личности. А об этом, в общем, уже мало кто и вспоминает…

«Как раз это и понимал Владыка Николай, благословляя меня на ученье в Кодокане, – подумал Василий. – И я этого никогда не забывал».

Апрель 1926 года, который, казалось, сначала был таким продуктивным на новые знакомства, на интересную информацию, вдруг стал приносить один за другим весьма неприятные сюрпризы.

Сначала ухудшилось здоровье Маши: к ее быстрой утомляемости и легкому покашливанию прибавилась невысокая, но постоянная температура по вечерам, а утром она просыпалась разбитая, в мокрой от пота ночной сорочке.

Наконец, несмотря на все ее бодрые отговорки, Василий отвел ее к русскому врачу при православной миссии. Тот долго выслушивал и выстукивал ее грудь и спину, а потом, попросив больную подождать в приемной, строго сказал Василию:

– Вы, конечно, оба знаете, что у вашей жены туберкулез? Я подозреваю, что обострение началось не сегодня. Как же вы могли так легкомысленно тянуть с приходом сюда? Сейчас ей необходимо пройти лечение в стационаре. Я думаю, удастся устроить вашу жену в лечебницу при нашей миссии. Это, как минимум, три месяца. А потом на полгода в санаторий – ей нужен горный воздух.

Несмотря на Машины протесты, Василий настоял, чтобы предписания врача были выполнены.

Он долго не мог заснуть в ночь перед ее отправкой в больницу. Сидел на стуле возле постели и с тревогой всматривался в ее лицо с яркими пятнами румянца на скулах. Предостережения Никольского вспоминались ему: все-таки не уберег он Машу, не уследил, когда снова подкралась к ней эта проклятая болезнь. Наверное, не на пользу ей пошли и влажный климат Шанхая, и отравленный миазмами воздух разрушенного Токио. А сколько она пережила от этой постоянной слежки, от необходимости вечно быть настороже и начеку… И все-таки Василий убеждал себя, что Маша молода, что она, в конце концов, постоянно занималась спортом. У нее должно быть достаточно сил, чтобы победить болезнь. Василию нужно было верить, что жена справится и одолеет недуг. Да и Бог не попустит, чтобы что-нибудь стряслось с ней, такой юной и жизнерадостной.

* * *

Не успела немного улечься тревога за Машу (все-таки ее лечат и за ней тщательный монастырский уход; она в руках опытных врачей; наконец, о ее здоровье молятся там, в миссии), как пришла срочная телеграмма «из Совкино»: Ощепкову предлагалось немедленно приехать во Владивосток для переговоров об организации кинопрокатного дела в Японии. Условный смысл телеграммы был ясен Василию: его хотят срочно видеть в Центре. Однако сама форма вызова его изумила: неужели там не понимают, что его приезд в Советскую Россию сразу разрушит его «легенду» независимого обеспеченного кинобизнесмена, служащего немецкой кинофирмы?

Оставалось одно: Василий отвечает на вызов телеграммой о том, что не может выехать в связи с болезнью жены и обещает объяснить подробности письмом. Он надеется, что через связного ему удастся доказать всю неразумность своего приезда.

Но через несколько дней, вернувшись из больницы от Маши, он нашел в своем почтовом ящике официальный вызов в консульство СССР: ему предлагалось явиться якобы «для выяснения вопросов, связанных с пребыванием в Японии его жены».

В консульстве его приняли холодно и, ссылаясь на полученную телеграмму, потребовали немедленного отъезда.

Уже сама постановка вопроса привела Василия в недоумение: он формально не был гражданином Советской России, и, как любому иностранцу, ему предстояло выполнить массу формальностей для получения въездной визы. Всякая спешка с оформлением документов бросила бы на него нежелательную тень в глазах местных властей. Но все попытки что-нибудь доказывать были бесполезны. Оставалось принять все возможные меры предосторожности при отъезде и попробовать все выяснить на месте.

Он как мог успокоил Машу и выехал налегке, рассчитывая вернуться через неделю-другую. Не успел даже предупредить о своем отъезде «Чепчина» и сообщить о своем временном отсутствии остальным знакомым, во встречах с которыми был заинтересован.

* * *

Во Владивостоке его встретил Заколодкин, и это уже само по себе было дурным знаком: с этим самоуверенным, не терпящим чужих доводов и мнений человеком Василию было всегда тяжело общаться.

С первых минут разговора стало ясно, что речь идет не о срочном вызове, а о прекращении японской командировки агента 1/1043.

Уже в самом начале этой встречи Василий был поставлен в нелепое положение человека, которому безапелляционно и бездоказательно заявляют, что белое – это черное: одной из главных причин прекращения командировки Заколодкин назвал… неудовлетворительную работу агента «Чепчина», который якобы «с момента вербовки почти совершенно не работал».

– Да и была ли вербовка-то? – почти кричит Заколодкин. – У вас нет налицо никаких бумаг от «Чепчина», где он черным по белому пишет, что согласен на нас работать, и скрепляет это своей подписью! Где у вас его письменное согласие? Я послал в Центр донесение, цитирую вам его дословно: «Все представленные нашему отделу материалы по своему содержанию говорят за то, что „Чепчина“ трудов в них нет, так как естественно, что, служа в военной школе, „Чепчин“ в первую очередь завел бы материалы относительно последней».

«Но ведь это безумие – под носом у японской контрразведки заводить такие бумаги: требовать у агента расписку и тем более хранить ее у себя, – думает Василий. – При том что производятся почти постоянные негласные обыски… Такэо и так сделал немало во имя своих убеждений и нашей давней дружбы».

– Позвольте! – начинает он. – А программы школы, а перечень проходимых там предметов, а уставы?…

– Подумаешь, секреты! – отмахнулся Заколодкин. – Да это, поди, в классах на столах валяется! Вы нас завалили какими-то бумагами на японском языке, совершенно не относящимися к тем заданиям, которые вам были даны. И это за них вы отвалили вашему японцу такие деньжищи? А может, и сами тут попользовались? Да знаете ли вы, что за такую работу у нас агенты, не чета вам, гниют в подвалах ГПУ?!

Василий чувствует, как от незаслуженного оскорбления у него судорогой сводит скулы и белеют костяшки сжатых в кулаки пальцев. Нет, срываться нельзя – ради дела, ради оставшейся в Японии больной Маши, ради всех тех людей там, в Стране восходящего солнца, которые поверили в него, в правду его страны и потому согласились помогать ему, подставляя самих себя под удар, зная о грозящей им смертельной опасности.

И Василий поступает так, как и должен был поступить один из лучших учеников доктора Кано: он не возмущается, не доказывает свою правоту – он делает шаг назад, скромно напоминая о «своей полной неподготовленности к работе вообще», о том, что слишком еще мало времени прошло со времени его прибытия в Японию для того, чтобы как следует снова натурализоваться в изменившихся условиях и восстановить прерванные связи.

Лишь в одном он настойчив и непоколебим: он категорически отвергает отрицательную оценку своей работы с «Чепчиным», напоминает, что агент № 2/1044 только начинает втягиваться в сотрудничество с разведкой. Он не согласен, что все материалы, переданные «Чепчиным», не представляют никакого разведывательного интереса.

– Ведь должна быть груда ценных материалов, если они переведены на русский язык? – недоумевает он и по растерянному выражению, мелькнувшему на лице собеседника догадывается, что все материалы действительно посылались в Разведуправление, в Москву, без перевода, а следовательно, и без внятных «сопроводиловок». Соответственно относились к ним и по получении в Москве – как к бумагам, не имеющим срочного оперативного значения… Возможно, даже сдавали в архив «до востребования».

Упрекать в этом сидевшего перед ним человека не было никакого смысла – Заколодкин сделает все, чтобы переложить на него же свою вину.

Василий берет предложенную ему бумагу и садится писать объяснительную записку. Сдерживая ярость, с военным немногословием и точностью, нумеруя пункты, пишет, в сущности, не оправдательную, а обвиняющую докладную:

«…прежде чем обвинять меня, нужно: 1) знать самому условия работы; 2) вспомнить, было ли правильное руководство в моей работе; 3) была ли налажена регулярная связь из Владивостока ко мне; 4) высылались ли мне регулярно средства…»

Особенно оскорбительным кажется ему обвинение в «расходовании колоссальной суммы народных денег», к тому же не подтвержденное никакими документами. «Я абсолютно ничего не должен», – утверждает он в той же объяснительной, но если необходима с его стороны какая-то компенсация, он готов предложить принадлежащее ему киноимущество, рыночная стоимость которого составляет внушительную сумму.

* * *

Судьба этой собственности неизвестна – скорее всего она, согласно тогдашним порядкам, просто безвозмездно отошла государству, так как ряд последующих лет семья Ощепковых переживала серьезные материальные затруднения.

Вечерами, чтобы успокоиться, Василий перелистывал перед сном свои старые семинарские записи, толстую тетрадь с которыми он повсюду возил с собой. На одной из страниц ему попалась на глаза выписка из трудов Тертуллиана – одного из первых христианских философов, жившего еще во втором веке:

«Всякая обида, причиненная языком или рукой, наталкиваясь на терпение, находит тот же конец, что и стрела, выпущенная и врезавшаяся в скалу высочайшей крепости. Она падает тут же, не достигнув цели, или порой, отскочив, поражает того, кто ее послал. Ведь тебя обижают для того, чтобы причинить тебе боль, поскольку удовольствие обидчика состоит в страдании обиженного. Следовательно, раз ты лишаешь его удовольствия отсутствием страдания, то он неизбежно начнет страдать сам, не достигнув своей цели».

– Очень верная мысль, – усмехнулся про себя Василий. Только вряд ли дождешься, чтобы Заколодкин начал страдать. Да и не нужны Василию его страдания. Ему бы добиться возвращения в Токио, чтобы завершить работу безболезненно для своих агентов, объяснить свой окончательный отъезд хотя бы переходом на работу в Совкино. К тому же надо объяснить все случившееся Маше, успокоить ее, решить проблему с ее дальнейшим лечением.

* * *

Но Заколодкин непреклонен: у него для Василия одно предложение – остаться во Владивостоке и пройти в отделе «необходимую разведывательную подготовку».

Отъезд ему пока не разрешен, и Василий мучительно ищет, как с наименьшими потерями для себя и для своих агентов выйти из этого нелепого положения. Зачем ему эта «подготовка», если после нее он не сможет вернуться в Японию и, следовательно, воспользоваться тем, чему его могли бы научить?

Видимо, в этом же направлении работает мысль и у Заколодкина: он начинает понимать, что «засветил» агента. Кроме того, если та информация, которая уже поступала и начнет затем поступать от «Японца», окажется действительно ценной, то как объяснять собственную уничтожающую докладную?

«Вот навязался умник на мою голову! – вероятно, раздумывает начальник разведотдела. – Переводить его материалы, видите ли, надо было! А раз так – ты теперь переводами у меня и будешь заниматься. Сиди и сохни на бумажной работе!»

И через десять дней Василий получает новое предписание:

«В связи с невозможностью дальнейшего использования в Японии Ощепков В. С. назначается на должность переводчика 7-го (разведывательного) отдела штаба Сибирского военного округа».

Он пытается отказаться от этого назначения или, по крайней мере, просит назначить его на эту должность под другой фамилией: во Владивостоке в это время находилось немало японцев, знавших его как независимого кинобизнесмена.