Русский самурай. Книга 2. Возвращение самурая

Наверное, Василию было бы еще тяжелее, если бы рядом не было Маши. Его поражало то, с какой чуткостью и тактом она улавливала и понимала все перемены в его настроении. Встречая его невеселым после одиноких прогулок по токийским улицам, она ни о чем не расспрашивала, не пыталась отвлечь его от печальных мыслей – она просто была рядом, мимолетным движением прикасалась к плечу и, понимая мужа без слов, всегда как-то умела и сказать то, что надо, и вовремя промолчать.

Как сумела она за это короткое время, что были они вместе, стать не просто желанной женщиной, но и необходимой помощницей в общих делах, легкой спутницей в странствиях и даже партнером по ежедневным тренировкам? Она выходила с ним на утренние пробежки, повторяла знакомые ей приемы борьбы и даже пыталась учиться чему-то новому, повторяя за Василием элементы его классических ката. Он, смеясь, поправлял ее, и часто дело заканчивалось поцелуями…

Оказывается, от нее можно было ничего не прятать, не надо было разъяснять ей, чем он живет: она была готова разделять с ним все.

Василий не переставал удивляться, как этой совсем юной женщине удалось то, что не всегда удавалось другой – более зрелой и, казалось бы, более взрослой: наконец отступило так долго тяготившее его внутреннее одиночество.

И хотя на время этой кратковременной поездки в Токио Маше было бы разумнее оставаться в Кобе, он не захотел расстаться с нею даже на этот малый срок: впервые, только во втором браке, этот человек переживал наконец свой настоящий медовый месяц, настоящее счастье.

* * *

Кроме чисто делового визита в Цензурный комитет и ностальгических блужданий по столичным кварталам, Василий поставил себе задачей найти здесь кого-нибудь из тех былых однокурсников, с кем он был наиболее близок в годы обучения в семинарии.

В Русской православной миссии, куда он обратился, помнили Василия как одного из любимых питомцев владыки Николая и весьма сожалели, что он не пошел по духовной линии, хотя и одобряли искренне его успехи в бизнесе. Ему сказали, что с миссией поддерживает связь бывший семинарист – Такэо Кавасима, который, кажется, того же года выпуска, что и Ощепков.

Василий без труда вспомнил этого серьезного педантичного юношу, с которым часто занимался рядом в семинарской библиотеке.

Как оказалось при встрече, Такэо Кавасима тоже не стал миссионером, но полученные знания, и особенно овладение иностранными языками, в том числе и русским, сыграли свою роль в его карьере. Василий расценил как большую удачу для себя то, что былой однокашник, оказывается, служит преподавателем в одном из токийских военных училищ.

Возобновленное знакомство следовало развить и закрепить, хотя бы для начала на базе былой семинарской дружбы. Василий предложил встретиться семьями, устроить теплый вечер воспоминаний и провести его в известном ресторане «Кавасаки», который ему рекомендовали посетить еще в Кобе.

* * *

Кавасима пришел в ресторан с женой – изящной, скромно одетой японкой, и они вчетвером уютно расположились на циновках отдельного кабинета, выходившего окном во внутренний садик с маленьким прудом, где резвились красно-золотые рыбки и наклонялось над водой гибкое ивовое деревцо. Чинный метрдотель в форменном кимоно, непрерывно кланяясь, принял дорогой заказ.

Воспоминаний мужчинам действительно хватило на целый вечер, в то время как женщины углубились в тонкости японской кулинарии, и жена Такэо со знанием дела посвящала Машу в особенности приготовления подаваемых к столу блюд.

Расставаясь, решили ни в коем случае не терять друг друга из виду. Тем более что Василий не утаил от Такэо своих намерений в ближайшее время попробовать перебраться в столицу. Кавасима вполне одобрил эти планы и даже обещал в случае необходимости помочь наладить в столице необходимые деловые связи.

– Переезжай, конечно, переезжай, Васири-сан, – поддержал он вновь обретенного друга. – Все настоящие дела делаются только здесь, в столице.

* * *

Однако осуществить переезд удалось не сразу.

По возвращении в Кобе их ждал все тот же пансион и явно обрадованный их возвращением Акиро Итикава. Видимо, за время их отсутствия чиновник окончательно решил для себя, что общение, хотя и с иностранцем, но все-таки с бывшим однокашником, не повредит его дальнейшей карьере, и стал наведываться к Ощепковым почти ежедневно. Здесь его всегда ожидали рюмка саке и деньги, которые гостеприимный хозяин был готов дать в долг, не оговаривая сроков возврата.

Между тем назрела необходимость встретиться с представителями Центра: надо было согласовать планы дальнейшей работы. Василий (на этот раз один) выехал в Харбин, якобы для свидания с представителями кинематографического общества «Алексеев и Ко». Итикава, не забыв поинтересоваться целями новой поездки своего подопечного, заверил Василия, что под его бдительным надзором жена Васири-сан в отсутствие мужа может чувствовать себя в полнейшей безопасности: даже бабочка не заденет ее своим крылышком.

– Я буду скучать без тебя, – шепнула Маша, обнимая мужа на прощанье. Она взяла с него слово, что он непременно зайдет к ее сестре: – Скажи Даше, что у нас с тобой все хорошо. Так в точности и передай: у нас с тобой все хорошо. Она за меня волнуется.

В Харбине Василия ждала встреча с представителем разведывательного отдела штаба Сибирского военного округа Заколодкиным. Василий не мог и предположить, что именно этот напористый, категоричный человек с командными нотками в голосе будет в конце концов решать его судьбу как разведчика. Никогда не бывавший в Японии, он весьма прямолинейно представлял себе и вербовку будущих агентов, и методы дальнейшей работы с ними. Услышав от Василия, что есть возможность привлечь к сотрудничеству преподавателя Такэо Кавасиму, он сразу посоветовал:

– Ты на эти ваши бывшие связи с ним не очень-то надейся: кто с кем вместе учился – это все, брат, лирика. Ты лучше поручи достать ему какой-нибудь секретный документ, а потом и держи его этим в руках. Ну и посматривай там: любители выпить, в картишки перекинуться – это все «наш контингент», их проще зацепить на чем-нибудь, да они и сами порой предлагают сотрудничество. Так что хитрость невелика.

Василий кивнул, про себя заметив, что азартные игры в Японии запрещены, поэтому тех, кто посещает игорные притоны, чаще всего «ведет» полиция, которая не преминет отметить и подозрительные встречи с иностранцем. Завербовать такого «сотрудника» – значит поставить под удар и дело, и самого себя.

– Ты с этим своим японцем особливо не рассусоливай – Москва ждет от нас результативной работы, так что берись за него вплотную, – продолжал поучать Заколодкин.

– Я смогу с ним результативно работать, только перебравшись в Токио, – возразил Василий. – А на это нужен весомый предлог: просто так иностранцы по Японии не могут разъезжать где им вздумается.

Заколодкин нахмурился: он, видимо, не привык, чтобы ему возражали.

– Ну так ищи, ищи предлог, – недовольно сказал он на прощанье.

«Да, это не Никольский… – подумал Василий, покидая явочную квартиру. – И тем более не Геккер…»

Он решил вопрос о закупке новых фильмов и перед отъездом завернул вечером к Машиной сестре, купив для нее в местном китайском магазинчике сувениры, о которых они с Машей забыли в предотъездной суете.

Видимо, фраза, которую просила передать жена, была условленной, потому что, услышав ее, Даша перекрестилась и с облегчением сказала:

– Ну, слава Богу, слава Богу! Берегите друг друга и дай вам Бог счастья!

После этой встречи Василий невольно задумался о том, что Машина сестра искренне считает их брак законным и настоящим, а ведь они с Машей на самом деле не венчаны: есть только справка и свидетельство о венчании, добытые Никольским… И сейчас, когда Маша действительно стала его женой, это надо узаконить по-настоящему. Но как это сделать, не нарушая конспирации, не подставляя под удар всех тех, кто добыл для них поддельные документы? Вопрос этот пока казался Василию неразрешимым.

* * *

Ощепковым по возвращении Василия из очередной поездки в Харбин вроде уютно жилось в Кобе: Акиро Итикава действительно оберегал их от излишнего любопытства властей; маленькая комнатка с раздвижными окнами оставалась хранителем их семейного счастья; зацвела и отцвела сакура, втянув молодоженов в круг традиционных японских весенних праздников. Все было бы хорошо, будь они в самом деле молодой парой в свадебном путешествии. Но для того дела, которое привело их сюда, надо было как можно скорее выбираться из этого приятного застоя.

Когда человек настойчиво пробивается к своей цели, рано или поздно все начинает идти ему навстречу – и люди, и обстоятельства. Летом 1925 года Василий получил предложение от германской кинематографической фирмы «Вести», у которой он закупал фильмы, предложение с сентября текущего года занять должность заведующего токийским отделением фирмы. Кроме согласия Василия требовалась еще рекомендация от известного дельца крупной надежной фирмы.

И тут обстоятельства снова сложились в его пользу: несмотря на пренебрежительный отзыв Заколодкина о пользе школьных знакомств, именно они, как ни странно, снова помогли решить возникшую было проблему. Рекомендацию согласился дать некто Клейе – управляющий англо-германской лесопромышленной компанией, с которым когда-то вместе сидели за одной партой в школе на Сахалине. Василий случайно встретился с ним в Кобе, куда тот приехал по делам своей фирмы.

Они тепло повспоминали свое сахалинское детство, и, узнав, что Василий совсем недавно оттуда, Клейе закидал его вопросами о том, как нынче жизнь на острове, что сохранилось с тех давних времен. Вечер закончили совместным ужином, по предложению Клейе выпили водочки по русскому обычаю, а от икры дружно отказались, сказав изумленному официанту, что до конца жизни наелись ею в детстве. Расспросив одноклассника о его деловых планах, Клейе одобрил намерение Василия занять предлагаемую должность в фирме «Вести» и сам предложил дать требуемую рекомендацию.

В августе Василий снова отправился в Харбин, с тяжелым сердцем предчувствуя, что придется снова выслушивать не слишком умные наставления Заколодкина. Но тот на этот раз ограничился тем, что прислал на встречу своего сотрудника – М. А. Бабичева. С этим общаться было проще: работая «под крышей» Совторгфлота, Бабичев не знал японского языка, не имел никакого опыта зарубежной работы и поэтому с полным доверием относился к тому, что предполагает делать Василий.

Под конец встречи Бабичев загадочно сказал, что с Василием очень хочет встретиться «товарищ Егор», и шепотом добавил, что тот «из органов». Это была первая встреча Василия с людьми ОГПУ – ему предложили присоединить к своим обязанностям и «политическую разведку». Не исключено, что уже тогда «органы» взяли на заметку человека, который с неподдельной искренностью признался, что совершенно ничего не смыслит в политике и от сотрудничества отказывается по причине своей полной неподготовленности.

Как ни странно, тогда это ему совершенно сошло с рук, и, вернувшись в Кобе, он весело сказал жене:

– Пакуй чемоданы, Маша: я получил добро на работу в «Вестях». Переезжаем с тобой в столицу.

Напомним читателям, что именно так назывался когда-то Токио. И наверное, в те дни, когда город еще только приподнимался из руин после недавнего катастрофического землетрясения, он больше походил именно на малоэтажное Эдо – древнюю столицу Страны восходящего солнца. Шел сентябрь 1925 года.

В тот год в Токио стояла прекрасная прозрачная осень – пора хризантем. Они пышно распускались в парках и в оранжереях. Целые холмы белых, розовых, желтых, фиолетовых хризантем громоздились в зеркальных витринах магазинов на главной торговой улице столицы – Гиндзе, заполняли корзины уличных продавщиц и прилавки цветочных киосков. И японки, как полагалось по ежегодной сезонной моде, тоже были одеты в нарядные кимоно, расшитые разноцветными хризантемами.

– Как красиво! – шепнула Маша, провожая глазами этот живой цветник, и Василий дал себе слово с первого же полученного жалованья купить ей такое «хризантемовое» кимоно.

* * *

Но даже этот пряный аромат цветов, которые были, казалось, повсюду, не мог перебить тяжелых испарений кислой гари и запаха тления, которые поднимались от еще не разобранных пожарищ и руин, оставшихся после страшного землетрясения. Все, кто мог, старались покинуть столицу, переселиться в зеленые пригороды или на побережье.

Новые работодатели, по крайней мере на первое время, избавили семью токийского управляющего филиалом фирмы от поисков жилья: за Ощепковыми был зарезервирован семейный номер в пансионате барона Шмидта, подальше от лежащего в развалинах центра.

К этому времени в отчетных документах разведотдела штаба Сибирского военного округа появляется следующая запись:

«Источник № 1/1043, кличка „Японец“, беспартийный, русский, профессия – переводчик с японского языка. Имеет связи во всех кругах Японии. Служит представителем германской кинокомпании „Вести“. Окончил японскую гимназию. Владеет японским, русским и английским языками. Знает Японию, Сахалин и Маньчжурию. Бывший контрразведчик штаба Амурского военного округа. Смел, развит, честен. Ведет военно-политическую, экономическую разведку… Постоянное местожительство – Токио».

Разведотдел ставит перед «Источником № 1/1043» достаточно обширную и сложную задачу: выяснить систему организации японских вооруженных сил от отделения до высших соединений и добыть информацию о техническом вооружении японской армии.

«Японец» начинает с того, что намечает для себя четкий план работы:

«1. Прежде всего установить, в каких учреждениях служат учившиеся со мной… японцы.

2. Найти подходящую квартиру вблизи расположения какого-либо полка.

3. Записаться членом спортивного клуба „Дзю-дзюцу“ в районе расположения полка.

4. Завязать знакомства с теми студентами (видимо, имеется в виду Кодокан), в семье которых имеется кто-нибудь из военных.

5. Завязать знакомство с фотографом, выполняющим работу для полка».

Остальные пункты этого плана касались налаживания связи для передачи информации Центру и организации работы с конкретными агентами.

Был и еще один пункт, который не вошел в вариант, представленный Центру, но был очень важен для самого Василия. Он гласил:

«Восстановить, насколько возможно, связи с Кодоканом с тем, чтобы получить право участвовать в тренировочных спарринг-схватках».

* * *

Прежде всего надлежало снова напомнить о себе в Русской православной миссии: именно там продолжали хранить сведения о былых выпускниках токийской семинарии.

Существовало еще одно важное для Василия дело, которое надо было уладить по христианским законам. В миссии внимательно выслушали его исповедь и согласились, что свидетельство о расторжении церковного брака с безвестно исчезнувшей супругой Анной Ощепковой, выданное в Харбине, следует считать подлинным. Что касается документа о новом венчании, полученного без совершения должного обряда, якобы из соображений деловой спешки, то следует признать его недействительным и понести за получение оного и незаконное сожительство обоим Ощепковым церковное покаяние и епитимью, только после соблюдения которых может пойти речь о таинстве нового брака.

– Я не понимаю, зачем ты вообще поднял все это, – горячилась Маша, узнав о решении отцов Церкви. – Ведь документы у нас в полном порядке. По ним мы законные муж и жена. А если вся эта история выйдет за пределы миссии? Это же может привлечь к нам совсем ненужное внимание и помешать нашей работе!

Воспитанная в семье профессиональных революционеров, она привыкла так же, как родители, по меньшей мере равнодушно относиться ко всему, что связано с религией. Но всмотревшись в серьезное и опечаленное лицо мужа, она махнула рукой:

– Ну если уж тебе непременно нужно обвести меня вокруг аналоя, пусть так и будет. Только знай – я и без этого люблю тебя ничуть не меньше.

Их настоящее венчание совершилось через некоторое время в церкви при миссии, без публики и без особой торжественности. Это желание молодых было понятно, учитывая обстоятельства их брака и то, что они еще не успели обзавестись друзьями в чужой стране.

Первые знакомства были чисто служебными: кинофирма «Вести» нуждалась в рекламе своей продукции. Василий дал объявление в прессе, в котором подчеркнул, что плата за хорошие рекламные ролики будет достаточно высокой. Вездесущие фотографы работали не только на рекламу, и вскоре, благодаря их тесным связям с прессой, Василий стал в курсе самых разнообразных новостей, из которых можно было отобрать и кое-что полезное.

Впрочем, скоро оказалось, что и друзья, или, точнее сказать, хорошие знакомые, у Василия здесь сохранились. Бывшие семинаристы служили теперь в министерствах иностранных и внутренних дел, работали в прессе. По странному совпадению трое из бывших товарищей по семинарии служили в полиции.

Первым удалось отыскать полицейского Джиро Сиратори. Встретил Сиратори былого однокашника слегка настороженно: все-таки иностранец… Но годы обучения в семинарии не прошли даром: несмотря на положенное по нынешней службе неприязненное отношение к каждому, кто не японец, Джиро помнил общие для всех семинарские спальни и добрую благословляющую руку владыки Николая, которая без различия касалась всех стриженых «молодцовских» голов. Васири-сан был из того, в общем-то, счастливого прошлого, где не надо было ни за кем следить и никого подсиживать. Поэтому после минутной заминки разговорились, а расставаясь, пообещали друг другу не терять один другого из виду. Причем оба прекрасно понимали, что это может случиться не только по их взаимному желанию, служба есть служба: прикажут – и будешь следить за родной матушкой, не то что за бывшим одноклассником.

Так вышло и с Ютакэ Рискэ: того и разыскивать не пришлось – сам заявился в пансион Шмидта, однако в удобном месте, убедившись, что их никто не слышит, честно рассказал, что с момента приезда Васири-сан и его жены в Токио за ними установлено наружное наблюдение.

– Так будет продолжаться всего три недели, – успокоил Рискэ. – Потом тебя только станет изредка навещать кто-нибудь из наших. Ну и, конечно, прислуга пансиона доложит, если заметит что-нибудь, по ее мнению, подозрительное…

Василий рассказал обо всем этом жене, однако, как ни возмущалась Маша, пришлось с этим смириться. Зато через три недели Василия ждал настоящий сюрприз.

Однажды, вернувшись из своей конторы, Василий не успел выслушать рассказ жены о проведенном ею дне, как в дверях с поклонами появилась горничная и доложила о посетителе.

«Начинается!» – подумал Василий, имея в виду обещанный Рискэ полицейский визит. И в самом деле в дверях показался человек в полицейской форме. Он прищелкнул каблуками, но почему-то оставался на месте, несмотря на приглашающий жест Василия. Наконец полицейский тихо произнес:

– Ты, как всегда, не узнаешь меня, Васири-сан…

– Мицури Фуросава! – изумленно воскликнул Василий, всматриваясь в своего неожиданного гостя. Впрочем, его и в самом деле было нелегко узнать: Мицури очень похудел, как-то высох – форма висела на нем, словно была ему велика. А главное, исчезла из его глаз всегдашняя хитрая лукавинка. Видать, чем-то очень невеселым встретила Мицури после служебной отлучки на Сахалин его родина.

– Я очень рад тебя видеть, Мицури, – искренно сказал Василий, но Фуросава прервал его:

– Не торопись так говорить, Васири-сан. Будешь ли ты по-прежнему рад мне, когда узнаешь, что я здесь по службе. После нашего разговора мне придется доложить начальству о твоих делах и планах на будущее, назвать твоих ближайших знакомых…

– Ну что ж… Служба есть служба, – не торопясь ответил Василий. – Но ты ведь знаешь, что на всяком месте можно оставаться порядочным человеком. Могу ли я считать, что между нами ничего не переменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Я все так же отношусь к тебе, Васири-сан. Так же, как во Владивостоке и как на Сахалине. Но моя служба…

– Не будем говорить об этом, – прервал его Василий. – Помнишь, наш семинарский священник любил повторять слова: «Кесарю – кесарево, а Богу – Богово»? Подожди немного со своими служебными обязанностями, я не собираюсь мешать тебе выполнять твой служебный долг. Но сначала расскажи мне, что с тобой случилось за эти годы?

Глядя куда-то в угол, Мицури начал свой рассказ каким-то бесцветным, равнодушным голосом:

– Вернувшись с Сахалина, я целый год не мог найти работу: считалось, что все мы, побывавшие вне родины, распропагандированы большевиками. У нас в Японии это все равно что быть выгнанным из родной деревни: ты становишься парией, изгоем. Мне нечем было кормить семью, и жена с малышом перебралась к своим родителям в Токио. Вскоре туда же уехали и мои родители: считалось, что невзгоды легче переживать всем вместе, одной семьей, в большом городе, где легче хотя бы подзаработать на чашку риса. Убедившись, что мне не найти работы в родных местах, присоединиться к семье собирался и я… Я опоздал на какие-то полдня: когда наконец добрался до столицы, она вся уже лежала в развалинах. Ты ведь слышал о землетрясении двадцать третьего года? Квартала, где жили мои родные, просто не было: легкие домики из бамбуковых палок и рисовой бумаги обрушились мигом и вспыхнули, как солома. Никто из моих близких не выбрался из этого моря огня…

Фуросава помолчал и все тем же ровным голосом продолжил:

– Я не помню, сколько времени я бродил по пепелищу, что ел, где спал… Меня подобрали полицейские. Они сказали, что нужны люди для разборки развалин, много людей. Я пошел с ними и работал так, будто под рухнувшими руинами еще ждут меня живые жена с малышом, отец с матерью… Я был бездомным, и меня поселили в полицейских казармах. Так я и получил мою нынешнюю работу. Здесь уже не обращали внимания на то, как закончилась моя служба в армии. Важно, что я служил в ней и имел навыки, необходимые каждому солдату: знал, как обращаться с оружием, владел навыками рукопашного боя и привык к дисциплине и субординации…

Василий слушал молча. Он понимал, сколько боли скрывается за бесстрастностью Мицури, обязательной для каждого попавшего в беду японца. Жалеть его сейчас тоже было нельзя – это считалось оскорбительным. Можно было только так же бесстрастно принести официальные соболезнования.

– Я не буду часто отягощать тебя своими визитами, Васири-сан, – продолжал Фуросава. – Но я был бы рад быть тебе чем-нибудь полезным. Если хочешь, я помогу тебе подыскать другую, более удобную, квартиру, чем этот пансион.

Несмотря на уверения Василия, что визиты Мицури ему не могут быть в тягость, более открытого и сердечного разговора не получилось. Пришла Маша, и Василий представил гостю свою жену. Мицури, хорошо знавший Анну, ничем не выразил своего недоумения или любопытства, а Василий поймал себя на том, что не хотел бы объяснять, что случилось с его первой женой. И это обстоятельство тоже легло между ним и Мицури лишней полосой отчуждения. Впрочем, их отношения никогда не строились на полном доверии (по крайней мере со стороны Василия), а теперь они как бы вернулись к уровню их первых владивостокских встреч.

Однако они договорились, что Мицури поищет для него новое жилье, хотя и тут Василий решил про себя, что он еще подумает, воспользоваться ли услугами Фуросавы. Во всяком случае, это не исключало и его собственных поисков.

Совсем иначе отнеслась к будущим визитам Фуросавы Маша.

– Ты подумай, – убеждала она мужа, – ведь он, бедняга, остался один-одинешенек на всем белом свете. Конечно, для него приход к нам – это не только служебная обязанность.

– Я с тобой согласен, – отозвался Василий. – Только ты не забывай, общаясь с ним, что у японцев совсем другая этика, чем у европейцев. Он тебе временами может даже показаться бесчувственным, а твое сочувствие как бы не обернулось для него навязчивостью. У них сопереживание идет на совсем другом уровне, я-то с этим не раз сталкивался: не забывай, что я здесь, можно сказать, вырос.

– То-то я все гадала: чего это ты такой бесчувственный, – пошутила Маша.

– Я не бесчувственный, я сдержанный, – на полном серьезе отозвался он и, только заметив озорные искорки у нее в глазах, шутливо подхватил ее в охапку.

* * *

Так или иначе, столичная жизнь начала потихоньку налаживаться. Отвергнув на всякий случай под разными предлогами несколько вариантов своего переселения, предложенных Мицури Фуросавой, Василий присмотрел наконец квартиру, находившуюся рядом с казармами Третьего Азабского полка, расквартированного в городе. Это соседство позволило во время случайных встреч в местных магазинчиках и барах завести несколько знакомств, благодаря которым удалось получить разрешение на занятия в полковом спортивном клубе дзюу-дзюцу.

Получилось это снова, можно сказать, случайно, если не иметь в виду, что случай всегда работает на тех, кто настойчиво ищет такого благоприятного стечения обстоятельств. Ощепковы возвращались с вечерней прогулки, которая стала для них обычной перед сном, когда послышались какие-то крики и из ярко освещенной двери ночного бара выбежала девушка в расшитом блестками костюме танцовщицы. Следом за ней выскочили двое парней, явно разгоряченных саке.

Девушка бросилась к Василию, продолжая взывать о помощи. Он подтолкнул ее к Маше со словами: «Присмотри за ней». Агрессия парней немедленно переключилась на непрошеного защитника. В руке одного из них что-то блеснуло. «Нож или осколок бутылки», – мелькнуло в голове у Василия, и он шагнул к простенку, чтобы защитить спину. Парень с ножом уже сделал замах для удара, но Василий, уйдя в сторону с направления удара, перехватил нацеленную на него руку за кисть, а ударом другой руки в локтевой сустав заставил нападавшего выронить нож. Видя такой оборот событий, в атаку бросился второй забияка, но Василий, схватив его за руку, приподнял и швырнул его на товарища. Казалось бы, урок был преподан обоим, однако второй еще пытался встать, но, видимо, подвернул ногу при падении. И тут неподалеку послышались полицейские свистки.

Разбираясь с нападавшими, Василий не обращал внимания на то, что девушка, обхваченная сильными руками Маши, продолжала непрерывно и пронзительно кричать. Она замолчала только тогда, когда из темноты выбежал японец в форме армейского унтер-офицера и стал ее взволнованно о чем-то расспрашивать. Когда подоспела полиция и ситуация начала проясняться, оказалось, что танцовщица из бара была приятельницей унтер-офицера, который опоздал на встречу с ней, и она была вынуждена отбиваться от грубых и настойчивых приставаний двух местных парней, тоже имевших на нее виды.

Услышав рассказ своей подруги о том, как здорово иностранец расправился с нападавшими, и узнав, что ее спаситель – один из лучших воспитанников Кодокана, унтер-офицер заявил, что сочтет за большую честь представить его руководству полкового спортивного клуба дзюу-дзюцу.

Так у Василия появилось рядом с домом до-дзе для постоянных тренировок и возможность общаться с теми, кто проходит службу в Третьем Азабском полку. Вскоре после нескольких тренировок образовались и три постоянных спарринг-партнера. Правда, одного из них Василий переносил с трудом – бедняга был буквально одержим мечтой о светлом будущем всего азиатского мира под японским протекторатом. Ради этого он вырабатывал в себе качества настоящего самурая и был особенно жесток со своими противниками, применяя болевые приемы.

Зато два других унтер-офицера, дослужившихся до этого чина из крестьян, прониклись симпатией к иностранцу, который не заносился, несмотря на свой «черный пояс», не держался фанатично спортивной дисциплины, иногда угощая друзей чашечкой горячего саке, под которую так непринужденно текла беседа. Азабцам даже льстило, что Васири-сан (так он просил себя называть) слышал много хорошего про их доблестный полк, и они с большой охотой отвечали на его расспросы о хороших и не очень хороших офицерах, о надоедливой военной муштре, о разных памятных случаях полковой службы.

«Заработало» и еще одно увлечение «Японца»: он быстро нашел общий язык с полковым фотографом. Похвастались друг перед другом лучшими снимками. В альбоме фотографа оказалось немало снимков солдат, которых переводили в другие части, а также расписание проходящих в полку занятий. Фотограф охотно рассказывал о том, где и когда делались снимки, кто на них запечатлен.