Помоги проекту - поделись книгой:
И тогда доктор привел ей самый, как мне показалось, убедительный аргумент:
– Ты помнишь того пьяного, который разбушевался у тебя в палате там, во Владивостоке? Как ты думаешь, его можно было тогда уговорить? И думаешь ли ты, что я с ним справился бы, если бы в военно-медицинской академии нас не учили офицерскому стилю рукопашного боя?
Мама поджала губы, не зная, что ответить на эти, в сущности, риторические вопросы. «Да, ты прав, но я все равно не согласна с тобой», – можно было прочесть на ее лице.
Так, по существу, ничьей закончился этот спор. Но мои тренировки с Чангом были как бы узаконены и все же продолжались.
Незадолго до празднования китайского Нового года, к которому Чанг разукрасил весь наш двор массой разноцветных бумажных фонариков, произошло еще одно событие, снова заставившее всех нас вернуться к толкованию известного библейского изречения «Мне отмщение – и аз воздам».
Как-то в сумерках, взглянув в окно, чтобы посмотреть на Чанга, ушедшего развешивать последние праздничные гирлянды, я увидел, что он стоит у калитки с каким-то человеком, фигура которого издали показалась мне знакомой.
Вскоре они оба направились к крыльцу, заскрипела промороженная дверь, по моим ногам поползла волна холода, раздался взволнованный мамин голос:
– Поручик, вы?! Господи, какими судьбами? Вася, ты только посмотри, кто к нам пожаловал!
– Добрый вечер, добрый вечер! – приветливо забасил доктор. – Надеюсь, на этот раз вы ко мне не в качестве пациента?
Выглянув в столовую, я увидел человека, который смущенно разматывал черный шерстяной башлык. Он подмигнул мне, и я узнал того раненого, которого с моей легкой руки определили во Владивостоке на временное жительство к отцу Алексию.
Через несколько минут мы все вместе сидели за шумящим самоваром, который внесла Леонтьевна, и слушали историю странствий нашего гостя после того, как он расстался с нами во Владивостоке. Во время этой беседы я узнал, что зовут нашего знакомца Сергеем Николаевичем Полетаевым, что и в самом деле он был до революции поручиком царской армии. Родом он был из Омска, именно там, явившись по контузии с фронта наведать родительский дом, и попал он в колчаковские войска.
– Дома-то я уже целым не застал, – сказал он тихо, и верхняя губа его жалобно дрогнула. – Отец мой был жандармским полковником. Его расстреляли. Дом сожгли. Мама исчезла – ушла, говорят, куда-то в одном платье поздней осенью… То ли прибилась к каким бродягам, то ли замела ее Чека, то ли просто замерзла где-нибудь в осеннюю непогодь… Как это может быть, – вдруг закричал он, расплескивая горячий чай из своего стакана и, видимо, не чувствуя ожогов, – как это может быть, товарищ красный доктор, что жизнь человеческая дешевле копейки?!
– Вы воевали? Довелось вам воевать? – спокойно, но жестко спросил доктор. – На германском фронте получили поручика? По сожженным селам в Галиции проходили? Ах, ну да – там же были не люди – не русские, враги… А как вы думаете, во что ценил ваш папенька жизнь тех, кого он отправлял к стенке? А женщин среди них не было? Конечно, их не расстреливали. Их просто отдавали на ночь в казачий полк. Или милосердно вешали. Но это другой разговор: то они, а то – ваша матушка…
– Так что же: «Мне отмщение и аз воздам»?! – так же тихо, как доктор, сказал Полетаев и так сжал в руке тонкий чайный стакан, что тот лопнул и кровь хлынула из порезанной ладони поручика. – Дожидаться, пока Боженька злодеев накажет? Нет уж! Нет уж, позвольте! – яростным шепотом продолжал он, отстраняя бросившуюся к нему маму. – Тогда и аз, и аз тоже воздам! Тогда и я в своем праве воздать за все, – за все и всем!
– Да ты-то, барин, разве и есть сам Господь? – вдруг раздался откуда-то от дверей певучий старушечий голос. Мы все разом обернулись: наша Леонтьевна сидела у дверей на табурете, сложив на коленях морщинистые натруженные руки. – Сказано ведь в Евангелии: «Не судите, да не судимы будете!» И наш батюшка отец Паисий в церкве велит молиться за врагов своих. Да и какие они враги – чай тоже православные, крещеные. Может, допекли людей так, что терпежу у них не стало! Откелева тебе знать, барин, с чего народ на бунт поднялся и красного петуха твоему дому пустил.
– Спьяну он поднялся, старая! – зло отрезал поручик. – Перед тем в городе все винные лавки да большой винокуренный завод разгромили. Спирт по снегу весенними ручьями бежал.
– Жалко, конечно… – раздумчиво сказал доктор. – Сколько барыша у винокуренных заводчиков пропало! Ведь годами народ спаивали и легкие водочные денежки гребли…
– А ну вас! – Полетаев вскочил из-за стола. – Я к вам как к людям, со своей бедой, а вы… Мораль читаете да насмешки строите.
Он пошел к двери, но обернулся:
– Нет между мной и людьми больше слов, так и знайте! Все вышли! Стрелять, стрелять и еще раз стрелять – вот и весь разговор!
Дверь в прихожую захлопнулась за ним, и доктор быстро сказал маме:
– Нельзя его таким отпускать. Больших бед натворить может!
– Да ведь как удержишь? – развела она руками.
И тогда я, еще не зная, что сейчас сделаю, выбежал в прихожую. Поручик нервными рывками заматывал свой башлык и уже протянул руку к дверной задвижке.
– Дядя Сережа! – позвал я его. – Дядя Сережа, послушайте: а мы недавно от батюшки Алексия письмо получили. Он там и вас вспоминает…
– В самом деле, Сергей Николаевич, – поддержала меня вставшая в дверях мама. – Мы и забыли вам это письмо показать. А там и о вас есть несколько строк. Вы ведь не торопитесь? Снимайте, снимайте вашу шинель. Ну я прошу вас…
Поколебавшись, поручик позволил увести себя обратно в столовую. Повинуясь чуть заметному маминому кивку, доктор вышел. Неслышно исчезла на кухню и Леонтьевна. Теперь, когда ничто, кроме осколков разбитого стакана и желтых пятен пролитого чая на скатерти, не напоминало о недавнем споре, в столовой снова, казалось, воцарился тихий зимний вечер с кругом лампы над чайным столом.
Мама достала из ящика бюро письмо отца Алексия, но, прежде чем дать его Полетаеву, настояла на том, чтобы обработать порезы на его ладони.
– Дайте попрактиковаться фронтовой медсестре! – пошутила она. Слово за слово оказалось, что на германском фронте мои родители и поручик какое-то время находились в одних и тех же местах.
Потом поручик долго и как-то хмуро перечитывал письмо отца Алексия, и, когда он наконец оторвался от страниц, исписанных дрожащим старческим почерком, мама, взяв у него письмо, как бы мельком сказала:
– Правда ведь, как удивительно пишет батюшка: «Любому человеку свойственно стремление к справедливости. А ведь справедливость очень редко оказывается Добром. Чаще во имя справедливости творится зло: у кого-то что-то отнимают, к кому-то применяют насилие в качестве „наказания“ или „справедливого мщения“… В Евангелии не говорится о справедливости – там утверждается Милосердие».
Поручик пристально взглянул на маму и так же хмуро молча кивнул головой.
Однако маме все же удалось его разговорить. За разговорами и воспоминаниями об отце Алексии вечер незаметно перешел в ночь, и мы уговорили нашего гостя остаться ночевать.
Леонтьевна постелила ему на диване в моей комнате, и, надо сказать, мне выдалась беспокойная ночь: наш гость ворочался, что-то бормотал и вскрикивал во сне и сильно напоминал мне этим тех, кто находил приют в ночлежке у Чена во времена моих владивостокских скитаний.
Утром я пришел в столовую раньше, чем заспавшийся после треволнений вчерашнего вечера поручик, и попал на разговор родителей.
– Интересно, – негромко и раздумчиво сказал отец, – его планы мести распространяются на все человечество вообще или он имеет в виду что-то конкретное?
– Я не думаю, – начала было мама, но доктор перебил ее:
– Ты как хочешь, а я теперь уверен, что пулю Ромась тогда получил именно от него. Имей в виду, Харбин полон русских эмигрантов, и, думаю, ему нетрудно найти здесь людей с такими же настроениями… А это уже очень опасно.
В это время у дверей столовой послышались шаги. Поручик начал утренние приветствия с извинений за свою вчерашнюю горячность. Некоторая неловкость довольно быстро прошла, и доктор между прочими необязательными вопросами и ответами стал исподволь выяснять, как устроился Сергей Николаевич в Харбине с жильем и работой, успел ли обзавестись знакомствами.
Поручик отвечал, что пробовал устраиваться в несколько русских фирм, но дело это ненадежное: хозяева то быстро разоряются, то норовят заплатить лишь часть положенного по договору. Что до жилья, то пока квартирует он у одного своего товарища еще по службе в армии: делят пополам кусок хлеба и крышу над головой, по законам фронтового братства…
Поймав быстрый взгляд мамы, доктор заявил, что они с женой поручику тоже вроде как фронтовые товарищи, и надо подумать, чем и они могут быть полезны. Странно, но это предложение помощи вроде как даже испугало Полетаева: он замахал руками и заявил, что он и так уже много обязан доктору и его жене и премного за все благодарен… Разговор быстро свернулся, и поручик отправился восвояси, обещав при случае непременно заглянуть еще на огонек.
– Непонятный какой-то визит, – раздумчиво сказал доктор после его ухода. – А ты не задавалась вопросом, Наденька, как он разузнал наш адрес?
– Просто человеку, видимо, одиноко здесь, в эмиграции, – защитила поручика мама. – Поговорить, наверное, не с кем… И потом, наш адрес легко узнать в железнодорожной больнице.
– Вот мы с ним и поговорили! – усмехнулся доктор. – Нет, здесь что-то другое. Он же еще с Владивостока знает, что мы ему не единомышленники, о чем же ему с нами толковать? От помощи он отказывается. Нет, по-моему, этот визит как-то связан с нашей работой на КВЖД. И нехорошо, по-моему, связан. Потолкую-ка я с Чангом…
– А при чем здесь Чанг? – удивилась мама. – Он Полетаева в первый раз вчера увидел.
– А может, не в первый? – загадочно сказал доктор.
И как показали последовавшие события, он был прав. С Чангом стоило потолковать об этом визите.
Обычно одной из национальных примет Японии считается праздник цветения японской вишни – сакуры. Но мало кто из иностранцев знает, что не меньшим событием для японцев является и появление первых цветков на сливовых деревьях – ведь слива в Японии зацветает в самом конце зимы, и цветущие деревца становятся символом стойкости и жизнелюбия.
Как раз в пору зацветания сливы и прибыла на Японские острова чета Ощепковых.
Китайское судно с супругами Ощепковыми на борту ошвартовалось в Кобе – крупном порту на южном побережье острова Хонсю, через который велась основная часть торговли с Китаем, Юго-Восточной Азией и другими азиатскими странами.
Они нашли себе крышу недалеко от восточной окраины города, в небольшом скромном пансионате, у которого был единственный недостаток: все его немногочисленные жильцы были на виду и у прислуги, и у хозяев.
Моросил мелкий дождь. Как положено, гостей встретили у входа и услужливый портье раскрыл над ними широкий бамбуковый зонт. Они сняли обувь, и пожилая служанка, подхватив багаж, засеменила впереди, показывая дорогу. У входа в комнату пришлось снять даже выданные до этого шлепанцы: по циновкам ходят только босиком.
Маша вошла первой, с любопытством осматривая номер: циновки, низкий стол, две подушки для сидения, раздвижные бумажные ширмы «седзи». Василий пояснил: на ночь стол убирается и вместо него расстилается матрас.
– Хорошо бы ванну с дороги, – шепнула Маша.
– Ничего нет проще, – так же негромко ответил ей Василий. – Мне сказали, что вода здесь целебная, подается из горячего ключа. Только вот ванна здесь общая, называется «офуро», и купаются в ней все вместе – и женщины, и мужчины… Так что если не боишься… Впрочем, от воды поднимается такой густой пар, что ничего особенно и не разглядишь.
– И ты пойдешь?! – ужаснулась Маша.
– Конечно, – засмеялся Василий. – Впрочем, для нас как для иностранцев сделают исключение: посторонних не будет. Но уж меня-то как мужа тебе придется вытерпеть. Кстати, вот тебе кимоно – это и костюм, и халат, и пижама. Переодевайся, а я узнаю, когда здесь кормят.
– Дикие какие-то обычаи, – бурчала Маша, доставая купальную шапочку. – Но придется подчиняться…
– Я так и подумал, что конспирация для тебя окажется выше предрассудков, – нарочито серьезно заметил Василий. – Кстати, а японцы считают дикими наши европейские обычаи…
Ванна оказалась объемным чаном, над которым клубился густой пар. Василий, по-джентльменски отвернувшись, подождал, пока она войдет в воду, и все же краем глаза заметил, как изящна ее пропорциональная точеная фигурка, полускрытая облаками пара. «Словно Венера, выходящая из пены», – мелькнуло в голове сравнение из полузабытой античной мифологии. Впрочем, если бы он видел себя со стороны, то, наверное, не мог бы не согласиться с тем, что можно было залюбоваться и его крепким спортивным сложением.
Старая служанка, принесшая свежие купальные простыни, удовлетворенно покивала головой: эти европейцы, муж и жена, ведут себя как полагается настоящим супругам: моются в одном «офуро» и воду не просят сменить, не то что та чопорная английская пара, которая съехала на прошлой неделе.
Василию думалось, что с первых шагов по японской земле воспоминания завладеют им полностью, но оказалось, что гораздо интереснее, чем прислушиваться к себе, наблюдать за Машей: как она приноравливается к кимоно и делает мелкие, совсем как японочка, шаги, опасаясь, что оно распахнется на ходу; как, сморщив носик, пробует непривычные блюда под острым соевым соусом; как настороженными глазами следит за слугой, выносящим к ночи стол и раскатывающим на татами свернутый матрас.
Она устроилась в своем кимоно на самом краешке этого непривычного ложа. По ее дыханию Василий знал, что она не спит, но не шевелился, разглядывая на потолке пятна света от фонаря во внутреннем дворике.
Он не знал, сколько прошло времени, когда услышал ее жалобный шепот:
– Мне холодно…
Он протянул руки в темноту и внезапно охрипшим голосом позвал:
– Иди ко мне…
Я не знаю, так или иначе наступил их настоящий медовый месяц, но начиналась весна, во внутреннем дворике старой японской гостиницы зацветала слива, мои герои были молоды, полны жизненных сил, и к ним обязательно должна была прийти настоящая, большая и захватывающая любовь, такая, о которой писала средневековая японская поэтесса:
Я нашел это четверостишие среди бумаг Николая Васильевича Мурашова, и оно показалось мне словно специально написанным для этой главы.
Следующим утром они проснулись не от ярких лучей солнца, пробивавшегося сквозь матовую бумагу окна, их разбудил голос старой служанки:
– Господин, господин, тут к вам пришли…
Василий набросил кимоно и вышел в коридор, пожав плечами в ответ на вопросительный взгляд полусонной Маши. Его встретил вежливыми учтивыми поклонами чиновник в полицейской форме.
– Чем обязан… – начал было Василий, но, всмотревшись в лицо чиновника, воскликнул: – Акиро-сан! Как приятно, что вы оказались первым знакомым мне человеком на этой благословенной земле!
Они знали друг друга еще по Владивостоку: вместе служили в Управлении военно-полевых сообщений японских войск. Но в ответ на восклицание Василия лицо Акиро Итикавы не изменило своего официального выражения.
– Мне тоже очень приятно, Васири-сан, – с достоинством заявил он. – Но я здесь по служебным делам: этот пансионат находится на территории подведомственной мне префектуры. Не соблаговолите ли вы предъявить мне документы – ваши и вашей спутницы – и ответить на несколько чисто формальных вопросов.
«Чисто формальные вопросы» касались цели приезда иностранца, а также круга его возможных встреч и знакомств в Кобе. Василий сухо ответил, что он здесь по делам кинобизнеса и его возможные встречи и знакомства касаются именно этого круга людей, не считая, конечно, различных неформальных контактов с теми, кто поможет ему ближе познакомить со Страной восходящего солнца его молодую жену, которая впервые в Японии и очень заинтересована всем окружающим.
– А кстати, – уже мягче продолжил он, – не посоветует ли Акиро-сан, где нам с женой лучше выпить сегодня вечерком по чашечке горячего саке, и не разделит ли с нами немного своего драгоценного времени, свободного от почетных служебных обязанностей?
Совет Итикава дал охотно, а затем, несколько поколебавшись, согласился и разделить компанию.
Однако это не избавило Ощепковых от ежедневных полицейских визитов. В тех случаях, когда у полиции не находилось поводов побеседовать с подозрительным постояльцем, полицейские не покидали пансион, не пошептавшись со старой служанкой, убиравшей комнаты.
– Она шпионит за нами! – возмущалась Маша. – И вообще, мне не нравится такое исключительное внимание полиции к нашим особам.
Но в том-то все и дело, что это внимание отнюдь не было исключительным.
– Ты должна знать, что за всеми официальными лицами, приехавшими в Японию, буквально по пятам следуют агенты полиции, – объяснил Василий жене. – Если ты вздумаешь протестовать, тебе скажут, что это делается для твоей же собственной безопасности. И на старуху ты не сердись – здесь быть доносчиком и шпионом не считается позорным. Будь уверена, за нами и подсматривают, и подслушивают, и в наше отсутствие роются в наших чемоданах… Это в порядке вещей и относится не только к нам одним.
Василий знал, что еще агенты военной разведки Российской империи считали работу в Японии делом особенно трудным и рискованным. Известную скрытность японцев и недоверие их к иностранцам можно поистине назвать национальными чертами. Еще во время обучения в Кодокане, и тем более в пору работы военным переводчиком для японцев, Василий отметил для себя, что разговоры о работе не принято вести вне стен учреждения, где и остается вся информация, которая могла бы стать полезной разведчику.
Начав первые переговоры с кинодельцами, он понял, что в этой стране под понятие «секретность» попадает многое из того, что совершенно не скрывается в европейских странах. Один из сценаристов, до того стажировавшийся в Голливуде, пожаловался Василию в частной беседе, что он вынужден был оставить мысль написать сценарий фильма о японской армии:
– Мне запретили упоминать реальные географические названия, мои герои не должны были пользоваться картами местности; я не мог даже мельком показать на экране учебники для военных училищ или упомянуть о штате преподавателей. Какая же может быть правдоподобность картины при таких ограничениях! Еще спасибо не заподозрили, что в Америке меня завербовали и поручили мне под видом работы над сценарием собирать сведения о вооруженных силах Японии. Во всяком случае, в шутку мне на это уже намекали.
Спустя два месяца переговоры Ощепковых в Кобе наконец споткнулись еще об одно неожиданное препятствие: понадобилось заключение Цензурного комитета из Токио о том, что предлагаемый фильм не содержит ничего запретного для японской публики. Пришлось срочно выехать в Токио.
Впервые увидев столичные улицы после долгого отсутствия, Василий не мог сдержать огорчения и разочарования: землетрясение 1923 года и вызванные им пожары почти стерли с лица Земли столицу островной империи. Многое из того, что он хотел показать Маше, больше не существовало. Сгорела даже вымощенная деревянными брусками мостовая главной столичной торговой улицы Гиндзы, по которой лишь незадолго до стихийного бедствия начали впервые ездить автомобили. Но самым большим потрясением для Василия стало то, что землетрясение разрушило собор Святого Николая. Долго бродил он среди развалин, надеясь найти хоть что-нибудь из церковной утвари и сберечь найденное в память о владыке Николае, основателе собора. Однако за два года время и люди сделали свое – он не нашел ничего.
«Знает ли душа владыки, что стало с его любимым детищем?» – подумал Василий и вдруг осознал, что теперь только в его живой памяти будут храниться и та последняя ранняя заутреня, на которую он провожал преосвященного, и первая встреча на ступенях собора с девушкой в белом легком шарфе, подхваченном ветром… Где она сейчас, какой стала, как сложилась ее судьба? И он мысленно пожелал, чтобы никогда память о нем не омрачала ее жизни.
Только в 1929 году собор Святого Николая усилиями прихожан Японской православной церкви с помощью Русской православной миссии был восстановлен в прежнем виде, и, освящая восстановленный собор, архиепископ сказал, что крест на соборном куполе – это вечная память о преосвященном Николае и о том, что он сделал для становления Японской православной церкви и укрепления дружественных отношений между японским и российским народами. Это было мужественное заявление в стране, где все громче раздавались воинственные призывы «объединить весь мир под японской крышей».
Поделиться книгой: