Помоги проекту - поделись книгой:
Ответа на этот последний вопрос он так и не нашел.
Они расстались, предположив, что, может быть, еще встретятся в Пекине или в Шанхае, и Василий двинулся в путь со своим молчаливым спутником, который категорически отказался уступить ему хотя бы часть поклажи.
К удивлению Василия, обратный путь в Лоян оказался много короче – видимо, Такаси Оно вел его какими-то окольными дорогами. Тем же вечером, щедро расплатившись со своим проводником, который согласился взять деньги только в виде пожертвования на храм, Василий отбыл в Пекин, откуда ему предстоял дальнейший путь в Шанхай.
Всю дорогу в поезде он пытался как-то привести в порядок свои воспоминания о пережитом, но это плохо удавалось ему: то всплывало в памяти искаженное ненавистью лицо Такаси Оно, то заслонялся хрупкий огонек лампадки высоким силуэтом отшельника, то с автоматической четкостью отрабатывали приемы «змеиного стиля» одетые в спортивные кимоно монахи…
Василий плохо спал, несмотря на мягкие укачивающие рессоры пульмановского вагона, и наконец ему стало казаться, что он пробыл в этой поездке гораздо больше времени, чем на самом деле. Он вспомнил свою жизнь на Сахалине, и какой же спокойной и размеренной она ему представилась теперь, несмотря на все тамошние тревоги, неувязки и то, что ему тогда казалось потрясениями.
В Пекин поезд прибыл под вечер.
В гостиничном номере Маши не оказалось – судя по оставленной на всякий случай ею записке, кто-то из сотрудников миссии КВЖД повел ее смотреть иллюминацию, посвященную Новому году по китайскому календарю. Она вернулась поздно, оживленная, пахнущая свежим зимним воздухом, нескрываемо обрадовалась Василию, и он решил не тревожить ее слишком подробными рассказами о своих приключениях, ограничившись сообщением о знакомстве с Бейли и о беседе с храмовым настоятелем.
Он договорился о встрече с Геккером, и тот встретил его со сдержанной радостью и слегка смущенно: за сделанное благодарить было не принято – это была служба, и то, что она выполнена, было само собой разумеющимся. А о причинах смущения резидент поведал немногословно:
– Нагорело мне от начальства за то, что я вмешался в твой маршрут без согласования. Рисковые мы с тобой все-таки люди… Ну, однако, обошлось: ты молодец – вовремя твои сведения поспели и попали в самую точку.
На другой день с пекинского вокзала поезд понес чету Ощепковых на юг – в Шанхай.
Для тех, кто прибывал в то время в Шанхай морем, этот город начинался с набережной. Именно на нее выходят старинные европейские дома с колоннадами, балконами, аристократическими подъездами, здесь бурлит пестрая, интернациональная толпа. У пристани скопление джонок, а на рейде – строгие очертания военных кораблей.
С 1840 года Шанхай оказался под контролем иностранцев: их суверенные сектора за высокими оградами охранялись штыками наемной полиции. Шанхай считался раем для дельцов, международных авантюристов и прочих любителей легкой наживы. Космополитический портовый город манил и русских эмигрантов, которым казался провинциальным и бесперспективным переполненный соотечественниками Харбин. Шанхай оглушал и ослеплял их многолюдьем, автомобильными клаксонами, яркостью вывесок, богатством витрин, многоэтажностью современных зданий.
Вообще же, в Шанхае было немало и «богатых» русских – недаром он слыл самым русским из китайских городов. Для большинства русских путь сюда лежал через Харбин. Люди с коммерческой жилкой в хаотических условиях Шанхая тех лет ухитрялись становиться предпринимателями, владельцами мелких газеток, казино, косметических салонов, магазинов. Многие занимались спекуляцией и делали деньги на инфляции: придерживали товары и выпускали их в продажу, дождавшись повышения цен. Возникали биржевые маклеры и откровенные «торговцы воздухом», заключавшие жульнические сделки под несуществующий товар. В этой пестрой среде было нетрудно обитать довольно долгое время, не вызывая особого любопытства ни у соотечественников, ни у местных властей.
Вся эта разнообразная публика охотно участвовала в ночной жизни огромного города – их, как ночных бабочек, влекли к себе неоновые рекламы казино и баров, музыка, доносящаяся из распахнутых дверей различных увеселительных заведений, кричащие афиши круглосуточных кинотеатров и шикарных ресторанов, где не гнушались выступать актеры с известными именами. Легко нажитые одной удачной сделкой барыши так же легко таяли за одну разгульную ночь.
Все это Ощепковы увидят не раз во время своего пребывания в Китае, а пока с вокзала – в английский сектор, в коммерческую гостиницу, где, как предупредил Геккер, им были уже заказаны места.
Коммерческая гостиница оказалась большим двух этажным каменным домом, окруженным каменной галереей, выходившей в сад. Камины, жалюзи на окнах… Казалось, время здесь остановилось на эпохе английской королевы Виктории – в девятнадцатом веке.
Но был и другой город: недаром на Руси долго называли «шанхаями» разные самостийно возникшие поселки с хибарами, сколоченными кое-как из подручного материала и населенными людьми, с которыми, по большей части, лучше было не встречаться с наступлением темного времени суток. Здесь, в китайском Шанхае, это были кварталы, населенные рабочими, поденщиками, мелкими уличными торговцами и разным пестрым людом, который обычно обитает в припортовых районах.
Уже на следующий день Ощепковы запланировали деловые встречи. Шанхай считался центром возникновения и развития молодого китайского кино. Предстояло прежде всего знакомство с состоянием дел в местном кинобизнесе: нужно было выяснить, можно ли, в принципе, и на каких условиях закупить у здешней китайской фирмы достаточно кассовый европейский фильм с тем, чтобы затем за определенную долю прибыли организовать его прокат в Японии.
Когда начались деловые переговоры о покупке кинофильма, оказались весьма к месту и советы Геккера, и переводческая помощь Марии. Они договорились, что Василию лучше не показывать будущим деловым партнерам свое знание китайского: так будет легче разобраться в их истинных намерениях и заключить наиболее выгодную сделку. И снова, уже в который раз, Василий подивился многоликости своей юной помощницы: куда девались наигранная капризность и, казалось бы, врожденная привычка насмешничать!
Скромная маленькая переводчица умела, откланявшись со сложенными ладошками, совершенно стушеваться, стать незаметной, и только в ее русских переводах с китайского могли чуть слышно прозвучать для Василия и предупреждения, и подсказки ответов. Она ничего лишнего не говорила, просто иногда переспрашивала ту или иную фразу. Но при повторении эта фраза звучала из ее уст именно так, как ее лучше было бы произнести. И Василий соглашался: да, его поняли именно так.
Свободное время они старались проводить на воздухе и по взаимной договоренности в эти минуты не говорили о работе. Зима казалась как-то не к лицу здешним местам – небо голубое, как в тропиках, зелень была свежа, многие цветы ни за что не соглашались завянуть.
Геккер на прощанье посоветовал Василию показать Маше шанхайский парк Ююань – «Сад радости», созданный еще в пятнадцатом веке. По легенде, некий чиновник Пань хотел порадовать своих родителей, которым почтенный возраст не позволял побывать в Пекине и полюбоваться императорским дворцом. Любящий сын поставил в самом центре Шанхая копию императорского дворца и сада с чайным павильоном, который расположен посредине небольшого озера. Павильон соединяет с берегом уникальный мостик с девятью изгибами.
Правда, Пань столкнулся с одной непредвиденной трудностью: в императорском саду были изображения драконов – символа императорской власти. Его шанхайской копии драконы не полагались по статусу. Тогда строители поставили в саду Паня четырехпалых, а не пятипалых драконов – вроде и такие же драконы, а не императорские!
Обо всем этом Ощепковым рассказал за несколько юаней проводник, который, однако, скоро заметил, что посетители не слишком вслушиваются в его болтовню, раскланялся и исчез, пятясь задом. Эта пара умела смотреть и любоваться молча – ведь только так, в тишине и созерцании, постигалась радость, которую дарил сад Ююань.
И в эти минуты безмолвной прогулки они оба, как возле храма Неба, снова почувствовали, что им хорошо друг с другом. Маленькая ладошка Марии тепло и доверчиво лежала на сильной руке спутника. И, как в ранней юности другую Машеньку – Марико, – Василию хотелось оберегать ее, защищать от неведомых бед и спасать от неизвестных опасностей…
Интересно было побродить по французскому сектору: по красивой улице Кардинал Мерсье, мимо белого здания Французского клуба, мимо многоэтажного отеля, примыкавшего к ограде клубного сада. На узкой улочке Поль-Анри приютился православный собор. Они зашли сюда и обнаружили, что, несмотря на будничный день, здесь много народа: как обычно, темнеют платки богомольных старушек; то тут, то там светятся благородные седины коротко стриженных под бобрик бывших белых офицеров.
Дневной свет едва проникает сквозь цветные стекла окон. Тепло, душно от человеческого дыхания, от запахов ладана, воска, кадильного курения… Василий уходит в молитву, не замечая всего этого, и только чувствует иногда на себе внимательный взгляд Маши. Здесь он открывается ей какой-то новой, неизвестной до сих пор стороной, и, выйдя из собора, она некоторое время молчит, все так искоса посматривая на своего спутника.
К отелю примыкает целый квартал одноэтажных строений: магазины одежды, парфюмерии, галантереи с манящими витринами. По асфальту катятся автомобили, трусцой бегут рикши. Василий ловит себя на том, что ему приятно покупать для Маши разные дамские мелочи и про себя улыбаться ее нескрываемой детской радости.
Но таких тихих, беззаботных минут выдавалось немного. Все шло, как и предсказывал Геккер: китайцы затягивали переговоры. И вроде бы все шло хорошо, но переговоры о фильме, почти завершившись, «замерзли» на какой-то конечной точке. Следовало пережить последнюю попытку китайцев взять своих партнеров на измор.
В один из дней такого ожидания, скучая от бездействия, Мария попросила показать ей настоящий Шанхай – его китайские кварталы. Василий ответил: «Нет!» – прежде, чем сам сообразил, почему он это делает. Они разошлись в этот вечер по своим комнатам, недовольные друг другом.
Василий долго не мог заснуть, думая о том, что события начинают развиваться по какому-то дурному замкнутому кругу: опять китайский торговый квартал, как во Владивостоке… и…
Но он тут же оборвал себя: вовсе не обязательно случится так, что и Мария тоже исчезнет после этой прогулки. Ведь она никак не причастна ни к тому, что случилось с Анной, ни к той давнишней истории с Маремьяной Игнатьевной. Мудрое житейское правило снова вспомнилось ему: «Если боишься неизвестности, делай шаг ей навстречу».
И наутро, не объясняя, почему он переменил свое решение, он предложил Маше:
– Ну что ж… Пойдем смотреть китайский Шанхай. Смотри, однако, чтобы у тебя голова не разболелась от множества впечатлений. Предупреждаю, тебя ждет море людей, шума и запахов…
– Ох, – засмеялась Маша, едва они перешли какой-то маленький мостик и очутились в водовороте пестрой движущейся толпы, – да здесь совсем как на губернской ярмарке у нас в Хабаровске!
Длинные, бесконечные крытые переулки-коридоры образовывали самый настоящий лабиринт. Это были стоящие вплотную друг к другу дома с лавками внизу, навесы их крыш почти касались друг друга. Под этими навесами и вращалась шумная толпа. В ней с удивительной ловкостью лавировали носильщики с тюкам шелка, ящиками чая, посыльные с какими-то свертками. У открытых дверей магазинчиков была разложена и развешана рыба всех видов и сортов, множество дичи. Здесь же готовили лепешки из теста, жарили свинину и пирожки. Остро пахло соевым соусом, кунжутным маслом, чесноком.
Маша, казалось, чувствовала себя как рыбка в родной стихии – она с той же непринужденностью, что и разносчики, ныряла в толпе от продавца бумажных вееров к торговке черепаховыми гребнями и коралловыми бусами, от груды золотистых мандаринов к зеленоватой россыпи киви…
– Ты еще не проголодалась? – спросил Василий, когда заметил, что Маша все чаще сворачивает поближе к котлам уличных поваров. – Хочешь попробовать «завтрак велорикши»? Я ел его в китайском квартале Владивостока. По-моему, вкусно. Заодно посмотришь, как это готовится.
Улыбающийся румяный китаец-повар с седой косичкой, выбившейся из-под колпака, резво порубил сечкой мясо говяжьего сердца, добавил соевого соуса, столовую ложку рисовой водки, настоянной на анисе, поперчил, подпудрил мукой и отставил в сторону. Извлек из котла холодные отваренные макароны и теми же быстрыми, мелкими движениями порезал их на колечки, которые затем бросил обжариваться во фритюр.
Маша, глотая слюнки, с любопытством следила за каждым его движением. Когда макароны зарумянились, откуда-то была извлечена еще одна сковорода, на которой пришло время обжариваться мясу вместе с мелко нарубленным луком. Затем на эту сковороду добавилась соль, еще перец и стакан кипяченой воды. Когда варево закипело, туда были всыпаны поджаренные макароны.
Китаец снял большую сковороду с огня, попробовал свое произведение, причмокнул и протянул Маше и Василию дымящиеся чашки с двумя парами палочек. Тут же, привлеченные аппетитным запахом, подъехали и те, для кого, собственно, изначально предназначалось это блюдо: велорикши, уже освободившиеся от своих седоков и заработавшие первые монетки.
Где-то рядом зазвучала и русская речь – подошли перекусить свободные от работы официанты из ближайшего ресторанчика, «дансинг-герлс» – платные партнерши для танцев: в Шанхае считалось удачей для русских эмигрантов устроиться в любое заведение, кроме тех, которыми владели русские, – те быстро прогорали и старались не заплатить нанятой обслуге.
Ощепковы возвращались из этого торгового царства с целой грудой разных пакетов и свертков – точнее, эти покупки проворно тащил до самого отеля разбитной посыльный – кули. Приобретенное в торговом квартале старинное издание книги Конфуция Василий нес сам. Он купил эту книгу, еще раз вспомнив отзыв владыки Николая об этом китайском мудреце.
В этот раз поход в китайский квартал не принес никаких роковых сюрпризов. И Василию подумалось, что, может быть, для него наконец закончилось все таинственное и темное, связанное с тем, что он шел Путем Хранителя Книги.
В конце концов сделка с китайцами была все-таки совершена, фильм закуплен на довольно выгодных условиях. Пора было возвращаться в страну своего детства и юности – Страну восходящего солнца. Василий с невольной горечью подумал, что эта чужая страна так и не стала для него Родиной, и только память о владыке Николае была для него там и светлой, и родной…
Замечали ли вы, читатель, каким неодинаковым бывает течение времени? Наверное, каждый из нас, по крайней мере, слышал о минутах, в которые перед глазами человека проходит вся его жизнь. Это, как правило, мгновения величайшей, чаще всего смертельной, опасности.
Но есть у времени и другая способность – тянуться бесконечно медленно. Обычно так текут минуты ожидания: чем значимее ожидаемое событие, тем нестерпимее это медленное, почти остановившееся время.
Есть и другой способ «удлинить» время – для этого надо, как минимум, вернуться в детство. Взять хотя бы длинный-предлинный урок, к которому ты не выучил заданное: вот-вот вызовут к доске, а проклятый звонок с урока все не звонит и не звонит… И, наконец, просто летние ясные дни в детстве – они же просто бесконечны, и сколько в себя успевают вместить: и раннюю рыбалку, и работу по дому или в поле вместе со старшими, и купание, и поход в лес, и бесчисленное количество разных пряток и догонялок, и медленно темнеющий вечер с ранним серпиком луны, когда где-нибудь на крыльце или на спиленных бревнах, сваленных в углу двора, или у костерка на берегу озера так захватывающе рассказываются всякие сказочные ужастики и страшилки с клятвенными заверениями, что все это истинная правда…
И самое странное, что, как ни длинны эти дни, сами летние месяцы каникул пролетают просто моментально.
К чему это я, читатель? А к тому, что и в нашем повествовании время как бы замедлило ход с того ноября 1924 года, когда Василий Ощепков с женой покинули свой остров: прикиньте сами, сколько всего произошло в его жизни, а ведь это была всего одна зима – 1924–1925 гг.
Не пора ли нам перевести дух от всех этих стремительно развивающихся и абсолютно непредсказуемых событий и вспомнить о мальчишке, чьи дни пока еще не умеют пролетать от рассвета до заката так, что просто не успеешь оглянуться. Чем же они запомнились, эти дни ранней юности, моему ушедшему старшему другу и соавтору по первой книге – Николаю Васильевичу Мурашову?
Дни шли за днями, и волей-неволей я втягивался в неспешный ритм харбинской жизни. Теперь, спустя много лет, оглядываясь на те годы, просматривая воспоминания русских людей, которым довелось жить в Харбине в эмиграции в одно время со мной, я понимаю, как мне повезло, что Мурашовы не принадлежали к эмигрантской среде. Меня не коснулось тяжкое ощущение ненужности и заброшенности, не были знакомы постоянные разговоры о поисках заработка. Мне не было нужды рыдать вместе с журавлями о покинутой Родине – моя родина была в стенах нашего дома, в миссии КВЖД, откуда каждый день мои родители приносили свежие новости ТАСС. И только наша «интернациональная» школа, пестрые вывески на харбинских улицах да еще наши занятия с Чангом постоянно напоминали мне, что это все-таки даже не Владивосток.
Чем больше мы сдруживались с Чангом, тем лучше я понимал его язык и тем продолжительнее и интереснее для меня становились наши беседы. Их главной темой, конечно, были восточные единоборства.
Не знаю до сих пор, как до нашей встречи складывалась судьба этого седого человека с живым и проницательным взглядом узких глаз, что было в его прошлом, но мне кажется, что не раз за прожитые годы его жизненный путь становился воинской тропой – очень уж убедительно он втолковывал мне, что все человеческое тело может при правильной и постоянной тренировке становиться оружием большой разрушительной силы. Многого из его объяснений я, к сожалению, не запомнил, но вот что, например, рассказывал он о руках:
– Запомни, сынок: в качестве боевого оружия могут быть использованы все части твоей руки, – и он брал мою руку своей сухой, жилистой кистью. – Вот кулак: ты можешь наносить удары передней частью кулака с двумя ударными костяшками; тыльной частью кулака; внешним ребром ладони в положении «рука-меч», внутренним ребром ладони, тыльной стороной ладони и основанием ладони…
А теперь возьмем твои пальцы: во время схватки могут быть использованы один, два, три или четыре пальца, вытянутых в положении «копья»; вторая фаланга указательного пальца при сжатом кулаке (это положение пальцев называется «глаз феникса»); вторая фаланга среднего пальца при сжатом кулаке («голова дракона»); вторые фаланги всех четырех пальцев («лапа леопарда»); первые фаланги четырех пальцев и основание ладони («медвежья лапа»); присогнутые указательный и средний пальцы при раскрытой ладони («орлиный клюв»); слегка согнутые и растопыренные пять пальцев («тигриные когти»); пять пальцев, сложенные щепотью («голова журавля» или «клюв цыпленка»); серп из раздвинутых и присогнутых большого и указательного пальцев («львиный зев» или «клешня краба»); присогнутые указательный и средний пальцы при остальных трех пальцах, прижатых к ладони («два дракона, борющиеся за жемчужину»).
Чанг хитро улыбнулся:
– Я уже не говорю о верхе запястья в сгибе, о внешней и внутренней сторонах предплечья и о локте! А теперь прикинь, какими разработанными буквально до кончиков ногтей должны быть твои руки, чтобы эти положения пальцев не только плавно и стремительно перетекали одно в другое, но еще и действительно служили оружием и нападения, и защиты. Уверяю тебя, ученики, которые хотят именно так использовать свои руки, не один год ходят с разбитыми в кровь костяшками пальцев, с синяками и мозолями на всех мягких частях рук, пока не натренируются на различных твердых предметах.
Теперь я понимаю, что Чанг рассказывал мне не только о различных стилях «академии ушу» – монастыря Шаолинь, но и о некоторых приемах окинавской борьбы карате. Вообще, надо сказать, он вовсе не был сторонником «чистоты стиля» – в его представлении любая смесь боевых приемов годилась, если она помогала справиться с противником.
Но особенно интересный и таинственный характер приобретали наши беседы, когда Чанг уступал моим просьбам и начинал рассказ о тех особенных школах единоборств, которые занимались так называемой «работой с пятью стихиями» – деревом, огнем, землей, водой и металлом. Освоив основные приемы того или иного единоборства, ученики этих школ, по рассказам Чанга, шестьдесят дней по утрам и вечерам занимались «овладением стихиями».
Моя память сохранила лишь некоторые детали этих увлекавших меня тогда рассказов. Так, для работы с Деревом надо было выбрать по личному гороскопу «свое» дерево и проделывать с ним разнообразные упражнения, которые, впрочем, не содержали ничего мистического: например, предлагалось упереться в ствол, отталкивая его от себя, или использовать ветки как перекладину, брусья или бревно; отрабатывать технику ударов руками сначала на стволе дерева, потом на сухих ветках и, наконец, на молодых гибких ветках, пытаясь срубить их ребром ладони.
К работе с Деревом относились также различные упражнения на пробивание досок, брусьев и сдирание коры с дерева пальцами.
Меня буквально зачаровывали рассказы Чанга о работе с Огнем: ученикам приходилось бить поочередно кулаками, пальцами и другими частями рук, а также ногами, по тлеющим углям; прыгать над пламенем костра и сквозь пламя; срубать основанием ладони пламя свеч, расположенных сначала по прямой, затем по углам треугольника, квадрата и по кругу, да так стремительно, что пламя не гасло, а, как бы повисев в воздухе, снова приземлялось на фитиль…
Стихия Воды покорялась не только при помощи надводного и подводного плавания, но и путем воспитания равновесия во время упражнений с сосудами, наполненными водой; а также ученикам предлагалось научиться разбивать доски, плавающие на поверхности воды, и ледяные глыбы.
Покорение стихии Металла сводилось к работе с холодным оружием, причем таковым считались не только ножи, мечи, копья и алебарды, но и различные секиры, молоты, трезубцы, железные шары с шипами и без.
Работа с Землей состояла из различного вида ползания, подкатов, но особенно мне запомнились упражнения на проникновение в землю: погружение руки в землю ударом «рука-копье», а также разбивание ребром ладони предметов, сделанных из глины, – кирпичей и черепицы.
Доктор, которому я иногда пересказывал все эти чудеса, пожимал плечами и отвечал моим восторгам так:
– Умеют же люди накрутить мистики вокруг обычных упражнений на равновесие, силу и ловкость! Скажи, пожалуйста, разве не все равно, в конце концов, какое дерево ты будешь обрабатывать своими кулаками? И какая-такая «стихия металла» таится в обыкновенном ноже или, скажем, в солдатском штыке? Ее там не больше, чем в мельхиоровой ложке или моем серебряном портсигаре.
Может быть, доктор был и прав, но рассказы Чанга нравились мне в ту пору больше.
Наконец мы с Чангом решили, что гимнастика тайцзицюань достаточно укрепила мое тело и, по выражению Чанга, научила меня направлять потоки жизненной силы ци. Теперь не худо было бы овладеть каким-нибудь боевым единоборством.
Мое обучение началось с того, что однажды Чанг позвал меня и таинственно поманил пальцем в самый дальний угол двора:
– Посмотри-ка сюда, сынок.
Я глянул туда, куда показывал Чанг, и невольно отпрянул: возле старого пня, в раскопанных опилках лежала довольно большая змея, освещенная холодным зимним солнцем.
Чанг бережно взял змею за середину туловища, поднял ее на вытянутой руке, и я разглядел, что это крупный желтобрюх – местная разновидность ужа.
– Он мертвый? – опасливо спросил я.
– Нет, только в зимней спячке, – поправил меня Чанг. – Сейчас, когда она в покое, змею можно повесить на шею и даже обкрутить вокруг палки. Но берегись ее разбудить и рассердить – она будет бить тебя и головою, и хвостом, постарается удушить… Мы с тобой будем учиться «змеиному стилю» борьбы.
И для начала Чанг показал мне какую-то необычную низкую боевую стойку и стал добиваться ритмичного и спокойного дыхания.
Приемы, которые затем стал разучивать со мной Чанг, относились, как он объяснил, к «школе кобры»: он учил меня держать пальцы руки в положении «рука-копье».
– Твои пальцы – это змеиное жало, – втолковывал мне Чанг, – а вся кисть подобна голове кобры с раздутым капюшоном. Твои переходы из одного угла татами в другой должны быть плавны, но стремительны и напоминать «танец» рассерженной кобры. Учись переходить из передней опорной стойки в заднюю так, чтобы это напоминало раскачивание змеи, вставшей на хвост перед броском…
Занятия с Чангом были ежедневными, и это позволяло мне держать хорошую спортивную форму. И, хотя Чанг строго-настрого запретил мне пользоваться его уроками в стычках со сверстниками, пару показанных им приемов я таки применил, когда на меня попробовали «наехать» не в меру разошедшиеся старшеклассники. После этого меня некоторое время сопровождало в школьных коридорах переглядывание и перешептывание, но, поскольку впрямую никто не осмеливался показывать на меня пальцем, все постепенно улеглось. Однако с тех пор числиться у меня в приятелях стало считаться почетным.
Кроме Леонтьевны, настороженно к моим занятиям борьбой относилась мама. Я узнал об этом случайно, услышав из прихожей ее разговор с отцом – вернувшись из школы, я бросил на пол около вешалки свой ранец с книгами и уже хотел громко вопросить, есть ли кто дома, когда из комнаты раздались голоса родителей.
– Мальчишки дрались и будут драться всегда, – раздраженно говорил отец. – Ты же не хочешь, чтобы он всегда оставался битым и не умел защитить себя?
– Я не хочу, чтобы он мстил за свои обиды кулаками, – защищалась мама. – А если он научится драться, то почему бы ему не начать всегда выбирать этот самый простой путь: тебя обидели, а ты в ответ – в ухо.
– Ты думаешь, будет лучше, если он не даст в ухо только из-за слабости или неумения драться?
– Ты вечно все как-то эдак перевернешь… – В голосе мамы зазвучала обида, и я понял, что мне самое время объявиться.
– Я, мам, не всех – в ухо, я со слабыми не дерусь, а только с сильными, – утешил я ее.
– Ну вот! – всплеснула она руками и обратилась к доктору: – Вот образчик твоей логики! А какая разница, кого ты ударишь?
– Так ведь сильный потому и задирается, что не ждет отпора, – объяснил я ей. – Он слов не понимает, думает, что ты его уговариваешь, оттого что трусишь или слабак.
– Логично, – пробурчал доктор, не глядя на маму. А она только укоризненно покачала головой, явно не соглашаясь с нами.
Поделиться книгой: